* * *

Поднявшись в шесть часов, Павел выбрался в траншею, дошел до Шведова. Фашисты, видимо, не догадывались о переменах, происшедших у них под носом. Было тихо. Лишь на участке соседней роты вяло постреливали. Такие ленивые перестрелки почему-то всегда по утрам завязываются. Будто прощупывают друг друга очередями: «Не спишь?» – «Нет». – «И я тоже не сплю». – «Ну и добро!»

Погода тоже благоприятствовала штрафникам. Туман такой плотный выстелился, что в пяти шагах человека не разглядеть. Перекурили втихомолку, и Павел направился к соседям-связистам вернуть часы. У них узнал о причинах ночной заварухи на фланге. Оказывается, стрелки проводили разведку боем, чтобы уточнить расположение вражеских огневых точек и тем самым облегчить штрафникам задачу в предстоящем бою. Рассчитывали взять «языка», но не смогли.

Вернулся в блиндаж, а там Кусков, едва прикорнув после дежурства, зубы скалит, Рушечкина допекает:

– Ну что, каптенармус, гляжу, оживел ты? А я за тебя извелся вчера-то. Как бы, думаю, в овраге тебя кондрашка не хватил. Хе-хе-хе!..

Бывший интендант и впрямь заметно приободрился. На передовой, которой он панически боялся, наслышавшись о ней всяких ужасов, к вящему удивлению, не только с ним, но и вообще ни с кем из солдат ничего не случилось, и он воспрянул духом. Даже ответил на подначку Кускова:

– Говорили – передовая, передовая! Жили до нас здесь люди, и что? Пока шли, я ведь примечал: всего два снаряда около траншеи разорвались, а остальные мимо прошли. В тылу и то, как налетят, обязательно кого-нибудь накроют. А тут нет. Разговоров больше…

– Ну, дает интендант! Уморил так уморил! Настоящая передовая, Рушечкин, для нас начнется, когда немчура пронюхает, что мы сюда пришли. Вот тогда, будь уверен, угостят так угостят – из всех видов!.. Так всыплют, что закукарекаешь!..

– Слышь, Бачунский! Много у тебя еще таких героистых в отделении-то?

Тут, приоткрыв полог, проскользнул в помещение Туманов, успевший с утра пораньше побывать у пулеметчиков. Сообщил удрученно:

– Не повезло. Ни одного фашиста не увидел. Ни черта в такой туманюке не разглядишь. Старший сержант там у ребят злющий и здоровый, как битюг. Мотай, говорит, отсюда, штрафничок, а то беды с тобой, чего доброго, не оберешься. А так ничего ребята. Табачком угостили, не жалеют…

Почти следом за Тумановым в блиндаж протиснулся ротный. Придирчиво осмотрелся, но замечаний не сделал: порядок кругом. Оружие в пирамиде, мусора нет, и дневальный у печи сидит, за топкой следит. Вызвал Колычева наружу.

– Ну как у тебя, все нормально?

– Пока без происшествий.

– Гляди в оба. Из блиндажей никого не выпускать. Фашисты не должны почувствовать, что замена частей произведена и что штрафной батальон сюда прибыл. Чтобы ни одной блудной души в окопах не болталось! Это приказ комбата. По нужде и то разрешаю только по одному человеку отпускать. Понятно?

Павел склонил голову в знак согласия и одобрения.

– Дело. Сам об этом подумывал.

– Тем лучше. И вот еще что: на кухню сегодня выдели самых надежных. На завтрак выдадут наркомовские. Проследи, чтобы без глупостей обошлось. Я сейчас загляну к Курбатову, потом вернусь к себе. Если что – сразу ко мне.

– Ясно. Будет исполнено.

– Действуй.

Обойдя блиндажи, объявил приказ ротного, строго-настрого запретил всякое бесцельное хождение наверх. Следить за этим, помимо дневальных, обязал отделенных Шведова и Махтурова. А на батальонные кухни, замаскировавшиеся в овражке, неподалеку от передовой, отправил троих солдат во главе с отделенным Бачунским, наказав строго-настрого, чтобы без глупости обошлось.

Сам выбрался в траншею. Надо и связь с соседними взводами установить, и секторы обстрела уточнить, и общее представление о позиции для себя составить, чтобы в случае тревоги знать, кого по каким местам расставить. Да и к пулеметчикам желательно самому заглянуть, удостовериться, что к чему.