Командиры взводов явились по вызову одновременно. Избегая быть подслушанным, Суркевич предложил пройти на улицу. Расположились на краю садового участка под безлистой, чудом уцелевшей яблоней. Усадив взводных на землю, Суркевич некоторое время сосредоточенно прохаживался взад-вперед, заложив руки за спину.
Быстро темнело. Плотные текучие сумерки на глазах скрадывали округу. Ротный откашлялся.
– С минуты на минуту может поступить боевой приказ, и батальон выступит на передовую. Хочу, чтобы между нами не осталось неясностей. Боевая задача должна быть выполнена любой ценой. Другого исхода для штрафников не существует. Вам это известно. Соответственно определяется и мера ответственности. Отвечать за последствия в первую голову нам – мне и вам. Трудно допустить поэтому, что наши желания и стремления не совпадают. Не сомневаюсь, что знаете это не хуже меня. И говорю так не потому, что питаю страсть к нравоучениям или подозреваю вас в недооценке серьезности положения. Нет. Но в роте налицо тревожные признаки. Командование батальона обеспокоено случаем дезертирства во втором взводе. Мне предписано принять все меры, исключающие подобные проявления, обеспечить высокую готовность штрафников к выполнению боевого приказа.
Павел покосился влево, на Акимова и Курбатова, потом вправо, на Бадаева. Все трое внимательно следили за речью командира роты, но принимали ее по-разному. Горячий, экспансивный Курбатов, оскорбленный определением «штрафники», кривил рот. Акимов, вольно привалясь спиной к яблоне, по привычке потирал пальцем застарелый рубец на щеке, имел вид скорее отсутствующий. Коренастый Бадаев, опершись на правую руку, левой в задумчивости постукивал по носку сапога свернутой в трубочку и ставшей ненужной в темноте тетрадью. После перенесенной контузии он, не доверяя своей памяти, старательно заносил в нее все приказы и распоряжения ротного.
А мальчишески ломающийся голос Суркевича обретал суровость.
– Я требую ужесточить дисциплину. Никакого попустительства вредным настроениям, расхлябанности и нарушению порядка. Пресекать их в корне. В случае крайней необходимости не останавливаться перед применением личного оружия.
– Как оружие? Против своих? – вскинулся Бадаев.
– Что значит против своих? – сурово воззрился на него Суркевич. – Речь идет о тех, кто в боевой обстановке откажется выполнять распоряжения, проявит трусость или попытается бежать. Считать таких дезертирами и предателями, расстреливать на месте. Без жалости…
– Это приказ командования? – опережая Павла, сухо уточнил Курбатов.
– Пока неофициальный. Он вступит в действие с того момента, как батальон получит боевой приказ и станет считаться находящимся в боевой обстановке. Применение оружия включается в понятие «любой ценой». Лично я буду пользоваться этим правом, невзирая на личности.
Заключительные слова прозвучали предупреждением.
– А ведь это он в наш огород камушек запустил, насчет личностей-то, – призадумался Бадаев, когда четверо взводных возвращались в подразделения. – Птенец птенцом, а коготки кажет: смотрите, дескать, в случае чего не пожалею и вас.
Высказывание Бадаева не было откровением для остальных. Последняя реплика Суркевича нанесла чувствительный укол каждому.
– А ты думал, если взводный, то – цаца? – вспылил Курбатов. – Еще как шлепнет, за милую душу.
– Да бросьте вы, ребята! Чепуха все это, – возразил Акимов. – Нагнал на него комбат страху за Колычева, он и не соображает с перепугу, что мелет… Без толку нас на испуг брать. Все четверо крещеные-перекрещеные, знаем, под чем ходим. И остальные что к чему понимают. А если и драпанула какая сволочь – туда и дорога. Сам себе приговор подписал. Стоит из-за одного подонка переполох поднимать!..
– Так-то оно так, – согласился Бадаев. – Только не завидую я тому, кто ему под горячую руку попадется. Чует мое сердце – птенец с характером. Видал я таких в бою, знаю. Хлипкий, хлипкий, а упрется – пиши пропало. Не дрогнет рука, если понадобится «освободить» кое-кого от судимости в связи со смертью при защите Родины…
– Вот именно. Допишут после боя в общую кучу потерь, и вся недолга, – желчно подтвердил Курбатов.