* * *

Заходить на базар передумал. Купил стакан махорки прямо на платформе у инвалида и повернул назад, к своему эшелону.

В вагоне никого не оказалось. Достав вещмешок, наскоро перекусил сухим пайком и, чтобы скоротать время, принялся за составление списка своего взвода.

За этим занятием и застали его вернувшиеся с базара Махтуров и Бачунский.

– Вон он, голубчик, где пришипился, а мы с ног сбились, разыскивая! – возвестил Бачунский, первым возникая в проеме двери. – Ты чего это сидишь не шевелишься?

– А что случилось?

– Он еще спрашивает! Коля! – притворно изумился Бачунский. – Ты случайно не знаешь, отчего друзья начинают глупеть и задыхаться от гордости?

– От чинов, Саша, от чинов. Все зло от них! – в тон ему завздыхал Махтуров.

– От необмытых! – внес существенную поправку Бачунский, смеясь и шельмовато подмигивая. – С вас, дорогой товарищ, причитается за назначение. Или зажать хочешь? Не выйдет!

– Обойдетесь до более подходящего случая, – отмахнулся Павел. Ему и в голову не пришло придать этой реплике сколько-нибудь серьезное значение.

– Ничего подобного! – с жаром возразил Бачунский. – До более подходящего случая еще дожить надо. Ну-ка, Коля, не стесняйся, выкладывай, что у нас там на торжественный момент припасено.

Не дожидаясь согласия Колычева, Махтуров решительно полез на нары и, развязав вещмешок, стал доставать и расставлять на импровизированном столике банки свиной тушенки, хлеб, бутылку водки.

– Да вы что, ребята, в своем уме? – встревожился Павел, видя, что дело принимает нешуточный оборот.

– Вполне, – флегматично ответил Махтуров, убеждая в серьезности своих намерений. – Порядок есть порядок. Пока никого нет, пропустим по сто граммов.

Павел недоверчиво переводил взгляд с одного на другого, словно надеясь, что все окончится шуткой. Но ожидания его были вконец развеяны Бачунским.

– Да ты друг нам или только взводный? – нахраписто подступил он, и Павел сдался.

– Ладно, черт с вами! – сказал он. – Но прежде я вам и другое решение комбата объявлю: вы оба и Шведов назначаетесь командирами отделений. Так что если с кого и причитается, то со всех одинаково.

– Брось подыгрывать! – не поверил Бачунский. Павел молча протянул ему выписку из приказа.

– Бачунский! – отыскав в списке свою фамилию, со смешанным чувством изумления и недоверия прочел тот. – Командиром первого отделения. Махтуров – командиром второго отделения. Слышь, Николай, в самом деле – на, глянь!

Перечитав строки приказа, Махтуров, не задумываясь, выгрузил из мешка все, что намеревался было оставить про запас.

– За такой приказ, братва, не грех и двойную наркомовскую норму принять.

Павел промолчал.

– Принято! – торжественно объявил Бачунский. – Заодно возблагодарим и ртищевских спекулянтов, позаботившихся о наших желудках. Хотя вся моя наличность плакала в их кошельках и платочках. Даже на махру не осталось! Ерунда! До фронта всего ничего осталось – дотянем!

– Перебьемся! По горбушке на брата старшина обеспечит, а кипяток на каждой станции бесплатный.

Разлили водку по кружкам.

– За что выпьем?

– Предлагаю за то, чтобы все хорошо у нас впереди было, чтобы снова не только гражданами, но и товарищами для всех стать.

– За дружбу!

– За дружбу! – клятвой отозвался звяк воедино сведенных кружек.

– Откровенно, ребята: рад доверию, горжусь, – признался Бачунский спустя некоторое время. – Верят, значит, что хоть и виноватые мы, но люди, были ими и остаемся. Вроде как при тифе: пока болеешь – заразный, а подлечился – опять здоровый.

– Ну, что касается здоровья, то обижаться не на кого – сами у себя его отняли, самим и возвращать, – насупленно возразил Махтуров.

– С чего ты взял, что я на кого-то обижаюсь? – задетый его укором, спросил Бачунский. – Нисколько. Я не оправдывать себя хочу. В конечном счете одинаково: живы останемся, значит, вину искупим, погибнем – тоже судимость снимут и в похоронках напишут, что пал геройской смертью за Родину. Система нехитрая. Но сам для себя я в том и другом случае честным хочу быть. Чтобы не только документы, но и совесть чистая была. Потому и не должности, а доверию рад, ответственности.

– Это ты верно заметил, – поддержал Павел, – чтобы и совесть, и документы… без скидок!

Ложка, которой он потянулся к тушенке, так в банке и застряла: снаружи послышался приближающийся многоголосый говор. По-видимому, возвращалась с базара группа штрафников.

– Шабаш, ребята! Прячь бутылку и кружки!

В вагон шумной ватагой ввалилась большая группа солдат, среди которых были Шведов и Кусков.

– Так-так! – многозначительно произнес Шведов, подозрительно оглядывая друзей и принюхиваясь к воздуху. – Значит, есть повод? – Но вдаваться в подробности предусмотрительно не стал.

– А ты бы подольше шлялся по базару! – огрызнулся Бачунский. – Собственно, с тебя тоже причитается.

– За какую провинность – если не секрет? – в обычной своей дурашливо-ироничной манере полюбопытствовал Шведов.

– За производство в отделенные!

Новость была воспринята Шведовым бесстрастно, по крайней мере внешне.

– За что же к нам такая немилость? – напуская на себя еще больше шутовской глубокомысленности, вопросил он и насмешливо пояснил: – Ведь пуще всех печалей нам барский гнев и барская любовь.

Окружающим так и осталось неясным, действительно ли безразлично отнесся он к своему назначению командиром отделения или привычно спрятал чувства за завесу напускного равнодушия и небрежения.

– Кстати, гражданин взводный, вам бы сейчас очень не помешало находиться на базаре. Там наша шатия-братия устроила такой грандиозный шухер, что для наведения порядка прибыл сам комбат во главе комендантского взвода.

– Что там творится! – перебивая Шведова, подхватил Кусков. – Вай-вай-вай!! Шум, гам и дым коромыслом. Как саранча, по базару прошлись. Сначала вроде как положено, за деньги, потом как стали хватать все что ни попадя. Настоящая грабиловка. С милицией сцепились, лейтенанта одного избили… Комбат сейчас всех разгоняет, человек двадцать арестовал и в КПЗ при вокзале посадил. Будут теперь дела. Може, из наших тоже кто попался…

Тут в голове эшелона тревожно и протяжно заревел паровозный гудок. Дело, вероятно, и впрямь принимало нешуточный оборот.

– Ну, держись теперь! – обреченно обронил сзади Баев.

У Павла от недоброго предчувствия сжалось сердце.