– Не-е, у него ломота!.. Гы-гы! А у нас че? – гоготал Кусков.

Малинина невозмутимо наблюдала за задыхающимися от хохота штрафниками, милостиво пережидала.

На исхлестанного, уничтоженного насмешками Туманова было жалко смотреть.

И уже после осмотра, когда пересмешники понемногу успокоились и оставили оконфуженного парня в покое, Витька, робея, будто ненароком, как о совсем незначащем, навел у Павла справку:

– Паш, что это за сука такая, генерал, что ль, у Гитлера какой или эсэсовец?

– Кто? – не сразу сообразил Павел.

– Ну, Жуан этот самый, что Малинина давеча обзывалась.

Вид у Витьки был самый небрежный и независимый. Говоря, он крутил головой, смешно двигал большими оттопыренными ушами – наиболее примечательными во всей его внешности.

Павел прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Оказывается, из всего букета живописных эпитетов, которым его наградила ротный санинструктор, самым бранным для себя Витька посчитал непонятное имя Дон Жуан. Заподозрил, раз иностранное, то, вероятно, как-то с фашистами связано. Сопляка, пусть даже и засиженного мухами, он еще принимал, но это непонятное прозвище оскорбило предельно, тем более что и Шведов несколько раз его помянул.

– Дон Жуан-то? – призвав на помощь всю выдержку, серьезно и значительно переспросил Павел, стараясь ничем не обнаружить затаенного смеха. – Есть в литературе такой герой, испанец по происхождению. Знаменитый покоритель женских сердец, средневековый красавец-рыцарь.

Витькины уши сделали «ножницы». Он недоверчиво скосился на Павла: не разыгрывает ли? Но, встретив спокойный, утвердительный взгляд, просиял неподдельной ребяческой радостью, распрямился, будто на целую голову подрос.

– Я и сам знаю, что схож…

Торжествуя, бросился к другу Илюшину.

После осмотра всем батальоном проводили контрольные стрельбы. На стрельбах присутствовал сам комбат Балтус.

Сначала пристрелку личного оружия проводили командиры рот, штрафники наблюдали за ними со стороны. Офицеры отстрелялись неплохо, особенно командир восьмой роты старший лейтенант Дубинин, выбивший 45 очков из 50. Он последним к барьеру вышел. Спокойно, уверенно, как человек, заранее убежденный в результате, прицеливался, плавно нажимал на спусковой крючок. Ствол пистолета, точно в планшайбе укреплен, ни разу не дрогнул до выстрела.

– Хорошо стреляете, старший лейтенант, – сдержанно похвалил комбат, доставая из кобуры трофейный «вальтер».

Направившись к барьеру спорым, твердым шагом, как ходил постоянно, не доходя нескольких метров, Балтус вскинул руку и, казалось, не целясь, раз за разом выпустил в мишень все пять пуль – легко, непринужденно. Когда проверили – сорок семь очков.

– Н-да, класс! – не скрывая зависти и восхищения, сказал Махтуров, видимо, до объявления результата переживавший за комбата.

– Птицу видно по полету, – согласился с другом Павел, ощущая также благодарную гордость за своего командира, – не только на слово тверд, но и на руку тоже.

До сумерек захлебывались пулеметы, трещали на стрельбище одиночные винтовочные выстрелы. Рота за ротой выходили штрафники на огневой рубеж, решетили фанерные мишени. Комбат остался боевой подготовкой солдат в основном доволен.

Прозябнув на слякотном, пронизывающем ветру, возвращались в лагерь бегом. Сбрасывая на ходу мокрые грязные шинели, торопились к пышущим жаром печам.