Каким целям служили прочие здания, я так никогда и не выяснил. Для чего предназначено это, круглое в плане, накрытое сверху куполом, не сумел понять тоже. Металл его стен – какой-то светлый, блестящий сплав, ничуть не похожий на лаково-темный металл башен Цитадели – с виду напоминал хорошо начищенное серебро.

Основанием сверкающему зданию служило ступенчатое подножие наподобие пьедестала, что показалось мне довольно странным: ведь исполинские изваяния катафрактов в древних доспехах стояли попросту, на мостовой. Внутрь вела не одна – целых пять дверей (прежде чем войти, мы обошли здание кругом), и все они были открыты. Заодно я внимательно осмотрел и двери, и пол возле них, однако пыли на таких высотах почти нет, а посему с уверенностью сказать, давно ли их оставили открытыми, мне не удалось. Покончив с разведкой, я велел мальчишке пропустить меня первым и переступил порог.

Нет, ничего не произошло. Даже после того, как маленький Севериан вошел за мной следом, двери не затворились, никакой враг на нас не набросился, в воздухе не засверкали разноцветные сполохи таинственных сил, а пол под ногами остался по-прежнему тверд. Но, несмотря на это, меня никак не оставляло ощущение, будто мы сами вошли в ловушку, будто снаружи мы (как бы ни были голодны и измучены жаждой) оставались свободными, а здесь больше не вольны распоряжаться сами собой. Пожалуй, не будь со мною мальчишки, я бросился бы бежать со всех ног, но при нем не хотел выглядеть суеверным или испуганным, да к тому же чувствовал за собою обязанность отыскать воду и хоть что-нибудь съестное.

Внутри здание было битком набито самыми разными приспособлениями, которым я не знаю названий. На мебель, или на ящики, или на механизмы в моем понимании сего термина они не походили нисколько. Большинство их отличалось странным наклоном; в некоторых имелись ниши, словно бы для сидения (хотя сидеть пришлось бы в изрядной тесноте и вдобавок лицом к какой-либо части приспособления, а не к спутникам), а в некоторых других – углубления, на вид вполне позволявшие прилечь и отдохнуть.

Все эти приспособления стояли рядами вдоль широких проходов, тянувшихся к центру здания, прямых, словно спицы в колесе. Взглянув вдоль того, которым мы вошли внутрь, я смутно разглядел впереди нечто красное, а на нем еще что-то, бурого цвета и куда меньшей величины. Поначалу я ни тому ни другому особого внимания не уделил, однако, удовольствовавшись тем, что описанные выше приспособления не представляют для нас ни угрозы, ни какой-либо ценности, повел мальчишку к центру зала.

Красный предмет оказался чем-то вроде кушетки – весьма затейливой кушетки с ремнями, позволявшими надежно пристегнуть к ней пленника. Окружавшие ее механизмы, очевидно, обеспечивали питание оного и отведение нечистот. Кушетка стояла на небольшом возвышении, а на ней распростерлось мертвое тело, останки человека о двух головах. Сухой, разреженный горный воздух давным-давно вытянул из трупа всю влагу; подобно загадочным зданиям, он с равным успехом мог пребывать здесь хоть год, хоть целую тысячу лет. При жизни умерший был заметно выше меня – возможно, даже экзультантом, и мускулатурой обладал весьма впечатляющей, но сейчас я, наверное, мог бы без малейших усилий выдернуть из плеча его руку. Ни набедренной повязки, ни другой одежды на нем не имелось, и хотя к внезапным изменениям величины детородных органов все мы привычны, ссохшиеся, они выглядели на удивление странно. На головах сохранилось немного волос, на правой – вроде бы черных, на левой – слегка желтоватых. Обе пары век были сомкнуты. В разинутых ртах белели остатки зубов. Напоследок мне бросилось в глаза, что пряжки ремней, которыми это создание могло быть привязано к кушетке, расстегнуты.

Однако в то время меня куда больше интересовал некогда кормивший его механизм. Напоминая себе самому, что древние машины нередко потрясающе долговечны, а эта, пусть даже давно оставшаяся без ухода, пребывает в самых благоприятных для сохранения работоспособности условиях, я покрутил все ручки, какие сумел отыскать, переключил все рычаги, но ничего пригодного в пищу от нее не добился. Мальчишка наблюдал за мной молча, но спустя некоторое время спросил, не умрем ли мы с голоду.

– Нет, – отвечал я. – Без пищи мы способны прожить намного дольше, чем ты мог бы подумать. Куда важнее добыть какого-нибудь питья, но если мы не найдем ничего подходящего здесь, выше на склоне горы наверняка должен быть снег.

– А как умер он?

Сам не знаю отчего, я так и не смог заставить себя прикоснуться к мертвому телу, а вот мальчишка бестрепетно провел пухлыми пальцами вдоль иссохшей руки.

– Все люди смертны. Странно, что этакое чудовище до зрелости дожило. Обычно ему подобные умирают сразу же при рождении.

– Может, другие оставили его здесь, а сами ушли? – спросил маленький Севериан.

– То есть оставили здесь живым? А что, вполне могли. Вероятно, из-за того, что в землях, лежащих ниже, для него не нашлось бы места. А может, он сам не захотел уходить. Может, его пристегивали к этой кушетке, когда начнет безобразничать. Возможно, он был подвержен безумию либо приступам буйства… одним словом, если хоть что-то из этого правда, остаток дней он, очевидно, провел, блуждая по этой горе и возвращаясь сюда за едой и питьем, а когда то и другое иссякло, погиб.

– Тогда воды здесь не найти, – рассудительно заметил мальчишка.

– Верно. Однако мы ведь не знаем, вправду ли дело было именно так. Он мог умереть по другой причине, еще до того, как припасы подошли к концу. Кроме того, все, о чем мы говорили, похоже, подразумевает, что для людей, превративших в изваяние гору, он был чем-то вроде ручного зверя, а может, и талисмана – видишь, какую роскошь для него здесь построили… А впрочем, все едино. Машины этой мне, видимо, не запустить.

– Я думаю, вниз идти надо, – объявил мальчишка, следом за мной выходя из круглого здания.

Я, оглянувшись назад, подумал, как глупы были все мои опасения. Двери остались открытыми, ничто внутри не шелохнулось, ничто не изменилось. Если там когда-либо и имелась ловушка, пружины ее наверняка проржавели многие сотни лет назад.

– И я так полагаю, – ответил я. – Однако день уже на исходе – видишь, как длинны наши тени? Мне очень не хотелось бы, чтоб ночь застала нас на спуске с противоположного склона, и сейчас я проверю, смогу ли добраться до кольца, которое мы видели утром. Возможно, там найдется не только золото, но и вода. Заночуем вот в этом круглом здании, укрывшись от ветра, а утром, с рассветом, пойдем вниз по северному склону.

Мальчишка кивнул в знак того, что все понял, и довольно охотно пошел за мной искать путь к кольцу. Блестело оно на южной руке, так что мы в некотором смысле волей-неволей вернулись на тот же склон, по которому поднимались наверх, хотя и подошли к статуям катафрактов среди загадочных зданий с юго-востока. Я опасался, что подъем к руке окажется трудным, но, едва впереди показалась громада груди и плечо, заметил предмет своих прежних мечтаний – узкую лестницу, тянущуюся наверх. Однако одолеть многие сотни ступеней стоило мне изрядных усилий, а мальчишку большую часть пути нести на спине.

Каменное предплечье оказалось ровным и гладким, но, если держаться середины, падение мальчишке практически не угрожало. Велев ему взять меня за руку, я в нетерпении устремился вперед. Полы плаща развевались, звучно хлопали на ветру.

Слева от нас вдаль тянулся подъем, начатый накануне. За ним зеленели джунгли, одеялом укрывшие седловину меж гор. Еще дальше, за джунглями, окутанная дымкой, возвышалась гора, где Бекан с Касдо построили себе дом. На ходу я поискал взглядом их хижину или хотя бы ее окрестности и, наконец, разглядел вроде бы тот самый отвесный утес, с которого к ней спускался, – цветное пятнышко на склоне той, меньшей горы, с крохотным, словно радужная пылинка, проблеском водопада посередине.

Увидев его, я остановился, обернулся и поднял взгляд к пику горы, по склону коей шли мы. Отсюда уже видна была и голова, увенчанная ледяной митрой, а несколько ниже – левое плечо, на котором могла бы упражняться в перестроениях и поворотах тысяча кавалеристов под командованием хилиарха.

Мальчишка, ушедший вперед, прокричал нечто не слишком внятное, указывая вниз, в сторону зданий и исполинских фигур металлических стражей. Приглядевшись внимательнее, я понял, что его взволновало: лица статуй были повернуты на три четверти к нам, точно так же, как утром. Выходит, их головы движутся? Тут я впервые проследил за направлением их взглядов… и обнаружил, что статуи смотрят на солнце.

– Вижу! – кивнув мальчишке, прокричал я в ответ.

Вскоре мы добрались до запястья. Впереди, словно небольшое горное плато, простиралась тыльная сторона ладони, куда шире, куда ровнее предплечья. Стоило мне ступить на нее, мальчишка со всех ног помчался вперед. Кольцо блестело на среднем пальце, намного превосходившем величиной ствол величайшего на свете дерева. Без труда удерживая равновесие, маленький Севериан, точно по бревну, пробежал по нему, протянул вперед руки и с разбегу уперся в кольцо ладонями.

Кольцо окуталось вспышкой света – яркого, но ничуть не слепящего: окрашенный фиолетовым, в лучах предвечернего солнца этот свет казался едва ли не тьмой.

Поглощенный ею, маленький Севериан почернел, точно уголь. Какой-то миг я полагал, что он еще жив: голова мальчика запрокинулась назад, руки простерлись в стороны. Окутавшись облачком дыма, немедля унесенным прочь ветром, мальчишка судорожно, подобно дохлому жуку, поджал к животу руки и ноги, упал, покатился вниз и скрылся из виду в расщелине между средним и безымянным пальцами.

Повидавший на своем веку множество клеймений и абацинаций и даже пускавший клеймо в дело сам (среди миллиарда вещей, на всю жизнь запечатлевшихся в моей памяти, имеются и волдыри, вспухшие на щеках Морвенны), я с трудом смог заставить себя спрыгнуть вниз и взглянуть на него.

В узкой расщелине между пальцами белела россыпь костей, однако то были древние кости, захрустевшие под ногами, подобно осколкам костей на дорожках нашего некрополя, и я, не удосужившись осмотреть их, выхватил из ладанки Коготь. Когда я проклинал себя за то, что не воспользовался им у Водала на пиру, при виде поданного к столу тела Теклы, Иона велел мне не сходить с ума: ведь вернуть к жизни жареную плоть даже Когтю наверняка не по силам…

Теперь же в голове моей сама собой родилась мысль: если камень подействует, оживит маленького Севериана, я с превеликой радостью отведу его куда-нибудь в надежное место, а после перережу себе горло собственным мечом… потому что, способный на это, Коготь мог вернуть мне и Теклу, но я не прибег к нему вовремя, и Текла, ставшая частью меня самого, окончательно, бесповоротно мертва.

На миг тело мальчика словно бы окуталось мерцающей дымкой, а может, ореолом неяркого света, а после рассыпалось прахом, черным пеплом, взвихрившимся под дуновением ветра.

Я поднялся на ноги, спрятал Коготь и двинулся назад, отстраненно гадая, каким образом выбраться из расщелины на тыльную часть ладони. (Для этого в конце концов пришлось опереться ногой на крестовину «Терминус Эст», поставленного стоймя, подтянуться, а после лечь на живот, свеситься вниз и вытащить меч, дотянувшись до яблока рукояти.) Скорее виной тому не путаница в памяти, а временное помрачение рассудка, однако образ маленького Севериана, пусть ненадолго, слился с образом другого мальчишки, Иадера, жившего в Траксе, деля убогий хакаль под отвесной скалой с умиравшей сестрой. Того из них, кто значил для меня столь многое, я спасти не сумел, другого же, не значившего почти ничего, исцелил от болезни, и вот теперь оба мальчишки казались мне одним и тем же. Несомненно, то была попросту некая защитная реакция разума, ищущего спасения, прячущегося от налетающей бури безумия, но в тот момент я нисколько не сомневался: пока жив Иадер, мальчишка, нареченный матерью Северианом, не может вправду уйти из жизни.

Выбравшись на тыльную часть ладони, я собирался остановиться и оглянуться, но не сумел – правду сказать, побоялся подойти к ее краю и броситься вниз. Остановился я лишь невдалеке от узкой лестницы из многих сотен ступеней, ведущей к просторам коленей горы. Там я уселся на камень, вновь отыскал взглядом цветное пятнышко обрыва, под которым остался домик Касдо, и вспомнил бурого пса, встретившего меня лаем на пути сквозь лес к домику. Струсил он, этот пес, когда на хозяйский двор явился альзабо, но встретил смерть, впившись зубами в оскверненное тело зооантропа, пока я, тоже струсивший, держался в сторонке… Вспомнил я и усталое, миловидное лицо Касдо, и мальчишку, выглядывавшего из-за ее юбки, и старика, сидевшего, скрестив ноги, спиной к очагу и рассказывавшего о Фехине. Всех их постигла смерть – и Северу с Беканом, которых мне увидеть не довелось, и старика, и пса, и Касдо, и маленького Севериана, и даже Фехина. Все они ныне мертвы, все исчезли в тумане, заволакивающем наши дни… Сдается мне, само время есть нечто наподобие длинной-длинной ограды, бесконечного частокола из заостренных железных прутьев – лет, а мы, словно Гьёлль, течем себе мимо нее, к морю, и вернемся назад разве что в виде дождей.

Там, на предплечье каменного исполина, я понял: в сравнении с дерзновенными помыслами о покорении времени мечты о далеких солнцах – всего лишь мелкая страсть, толкающая какого-нибудь жалкого туземного царька в бусах да перьях к порабощению соседнего племени.

Возле лестницы я просидел до тех пор, пока солнце почти не скрылось за вершинами гор на западе. Обычно спускаться по лестнице много легче, чем подниматься, однако мне страшно хотелось пить, а каждый шаг отдавался болью в коленях. День угасал, ветер сделался холоден, точно лед. Одно из одеял сгорело вместе с мальчишкой, и я, развернув второе, обмотал им плечи и грудь под плащом.

Примерно на полпути вниз я остановился передохнуть. От солнца к этому времени остался лишь тоненький красновато-бурый серпик. На глазах истончавшийся, он вскоре угас без остатка. В тот же миг огромные металлические катафракты внизу все, как один, беззвучно вскинули кверху ладони, салютуя минувшему дню, и вновь застыли недвижно, словно так, с поднятыми ладонями, и были изваяны.

Дивное зрелище на время смыло, унесло прочь все мои печали. Охваченный благоговейным восторгом, не смеющий шевельнуться, я замер, не сводя с изваяний глаз. С востока к горам стремительно мчалась ночь. Стоило ей поглотить последние отсветы дня, могучие руки воинов опустились вниз.

Не в силах опомниться, добрел я до скопления безмолвных зданий на коленях титанического монумента. Что ж, ожидаемого чуда не произошло, однако мне явлено было другое, а ведь чудеса, пусть даже с виду бессмысленные, есть неисчерпаемый кладезь надежд, так как неопровержимо доказывают: поскольку всего на свете нам не постичь, поражения наши – числом стократ превосходящие жалкую горстку ложных, пустяковых побед – вполне могут быть в той же степени ложными.

Из-за какой-то идиотской ошибки я ухитрился сбиться с пути, пытаясь вернуться к тому круглому зданию, где вместе с мальчишкой собирался заночевать, и слишком устал, чтоб искать его в темноте. Присмотрев вместо этого укромное, надежно защищенное от ветра местечко подальше от ближайшего из металлических стражей, я растер ноющие икры и поплотнее закутался в плащ. Должно быть, уснул я сразу, как только прилег, но вскоре меня разбудил звук мягких, негромких шагов.