– Можешь передать своему господину, что его сообщение доставлено по назначению, – сказал я.

Хильдегрин улыбнулся.

– А не передан ли с тобой и ответ, армигер? Не забывай: я из лесных пенетралий.

– Нет, – ответил я. – Никакого.

Доркас подняла взгляд.

– Ответ передан со мной. Одна особа, с которой я встретилась в садах Обители Абсолюта, предупредила, что судьба непременно сведет меня с тем, кто представится именно так, и ему нужно сказать: «Когда листья раскроются, лес должен двинуться на север».

Хильдегрин коснулся пальцем складки у крыла носа.

– Весь лес? Так он и сказал?

– Что он сказал, я тебе уже передала. От первого до последнего слова.

– Доркас, а отчего ты не рассказала об этом мне? – спросил я.

– С тех пор как мы встретились на перекрестье троп, мне не представилось случая поговорить с тобой наедине. К тому же я понимала, что знать об этом опасно, а никаких причин подвергать опасности тебя не нашла. Сказал мне это тот самый человек, вручивший доктору Талосу целую кучу денег. Однако сообщения он доктору Талосу не передал, я уверена: говорили они при мне. Он только другом твоим назвался, а после заговорил со мной.

– И велел обо всем рассказать мне.

Нет, Доркас отрицательно покачала головой.

Казалось, глухой, басовитый смешок Хильдегрина донесся откуда-то из-под земли.

– Ну сейчас-то это вряд ли так уж важно, а? Сообщение передано, а за себя скажу прямо, без экивоков: лично я бы не возражал, кабы оно еще малость подзадержалось. Однако все мы здесь меж собою друзья, кроме, может быть, хворой девицы, а она нас, по-моему, не слышит, а если слышит – все едино не понимает, о чем разговор. Как, ты сказал, ее зовут? Я оттуда, с другой стороны, не расслышал.

– Это потому, что ее имени я не называл, – сказал я. – Зовут ее Иолентой.

Произнося имя Иоленты, я взглянул на нее и, увидев ее в отсветах пламени, понял: нет, это больше не Иолента – от красоты, до глубины души поразившей Иону, в ее изможденном лице не осталось ни единой черты.

– И это все – от укуса летучей мыши? Если так, значит, в последнее время они здорово заматерели. Меня самого кусали пару раз, но…

Я сдвинул брови, и Хильдегрин поспешил добавить:

– О да, юный сьер, я вижу ее не впервые – как и тебя, и малютку Доркас. Ты же не думаешь, будто я отпустил вас с той, третьей девчонкой из Ботанических Садов одних, после твоих-то разговоров о предстоящем уходе на север и поединке с офицером Септентрионов? Я видел и ваш бой, и как ты снес этому малому голову – и, между прочим, помог изловить его, так как подумал, что он вправду мог явиться из Обители Абсолюта, – и стоял в задних рядах толпы, любовавшейся тобой на сцене в ту ночь. Я не терял тебя из виду до самой заварухи у ворот на следующий день, так что и ее видел тоже, хотя сейчас от нее, почитай, ничего не осталось, кроме волос, да и те, кажется, изменились.

– Рассказать им, мать? – спросила Меррин у кумеянки.

– Если сумеешь, дитя мое, – кивнула старуха.

– На нее были наложены чары, сообщавшие ей необычайную красоту. Теперь, из-за потери крови и от усталости, они быстро развеиваются. К утру останутся только следы.

Доркас невольно подалась назад.

– То есть как это? Магия?

– Магии не существует. Существуют лишь знания, более или менее сокровенные.

Хильдегрин смерил Иоленту долгим, задумчивым взглядом.

– Я и не знал, что внешность можно изменить до такой степени. Это может пригодиться, очень даже пригодиться… Твоя госпожа так может?

– Она может намного больше, если только захочет.

– Но как это было сделано? – прошептала Доркас.

– Ей в кровь ввели вытяжки из желез диких зверей, а вещества эти изменяют сложение тела. Отсюда и тонкая талия, и груди точно дыни, и все остальное. Возможно, с их помощью и укрепляли бедра. Чистка и целебные припарки освежили кожу лица. Зубы тоже почистили, а некоторые сточили на нет и заменили фальшивыми коронками – вон, погляди, одна из них выпала. Волосы покрасили и придали им густоты за счет вшитых в кожу головы нитей цветного шелка. Большую часть волос на теле, несомненно, вытравили, и это, по крайней мере, уже на всю жизнь. А самое главное, ее обещали сделать красавицей, зачаровав, погрузив в транс. Таким обещаниям люди верят крепче, чем дети малые, а ее вера вселила ту же веру и в вас.

– И теперь ей никто ничем не сумеет помочь? – спросила Доркас.

– Я не сумею, да и кумеянка за подобные дела не берется – ну разве что при великой нужде…

– Но в живых-то она останется?

– Да, как и сказала мать… хотя сама того не желает.

Хильдегрин шумно откашлялся и сплюнул за край крыши.

– Значит, с этим ясно. Мы сделали для нее все, что могли, и это все, что мы тут можем поделать, а потому давайте-ка займемся тем, ради чего собрались. Ты, кумеянка, права: хорошо, что эти трое на нас набрели. Я получил предназначенное мне сообщение, а они – такие же, как и я, друзья Владыки Зеленого Царства. Этот армигер может помочь мне уволочь с собой Апу-Пунчау, а поскольку в дороге двое моих товарищей были убиты, помощь его придется весьма кстати. Итак, что нам мешает заняться делом?

– Ничто, – негромко откликнулась кумеянка. – Звезда как раз в асценденте.

– Но если вам нужна от нас помощь, – заговорила Доркас, – думаю, нам следует знать, что вы задумали.

– Вернуть назад прошлое, – торжественно изрек Хильдегрин. – Вновь погрузиться в эпоху величия древней Урд. Прежде здесь, в том самом строении, на крыше которого мы сидим, жил некто, знавший кое-какие важные вещи. Его я и собираюсь привлечь на помощь. Это будет, если можно так выразиться, вершиной моей карьеры, и без того уже считающейся весьма впечатляющей в кругу знающих людей.

– То есть ты собираешься вскрыть гробницу? – уточнил я. – Но ведь даже альзабо наверняка не…

Ладонь кумеянки скользнула по лбу Иоленты.

– Можно назвать это и гробницей, но уж точно не его. Скорее здесь его дом.

– Видишь ли, – пояснил Хильдегрин, – я между делом, бывало, оказывал этой шатлене некоторые услуги. Не раз, так сказать, и не два. И вот наконец решил, что пришло время получить по счетам. Можешь не сомневаться, Хозяину Леса мой план известен, и вот мы у цели.

– Мне дали понять, что кумеянка служит Отцу Инире, – заметил я.

– Но с долгами расплачивается, – с явным самодовольством отвечал Хильдегрин. – Как и всякий, кто хоть чего-нибудь стоит. Вдобавок не нужно быть мудрецом, чтоб понимать: на случай, ежели та сторона вдруг да победит, иметь в ее рядах пару друзей вовсе не помешает.

– Кто же такой этот Апу-Пунчау и отчего его дворец до сих пор цел, хотя весь город вокруг лежит в развалинах? – спросила у кумеянки Доркас.

Однако старуха молчала.

– Это даже не легенда, – заговорила Меррин, – так как его истории ныне не помнят и самые знающие из книжников. Мать говорила нам, что его имя означает «Лик Дня». В ранние эпохи он появился среди местных людей и раскрыл им множество удивительных тайн бытия. Нередко он исчезал, но всякий раз возвращался, однако в конце концов не вернулся, и воинства захватчиков-чужеземцев обратили в руины его города. Сегодня ему предстоит вернуться сюда в последний раз.

– Вот оно как. И без магии?

Кумеянка подняла взгляд на Доркас. Казалось, глаза ее сверкают ярко, как звезды.

– Слова есть символы. Меррин предпочитает относить магию к области несуществующего… и потому ее не существует. Если вам будет угодно назвать то, что мы собираемся сделать, магией, выходит, магия жива, пока мы творим ее. В дни древности, в далеких-далеких краях были две империи, разделенные горами. Одна из держав одевала солдат в желтое, другая в зеленое. На протяжении ста поколений мерились они силой… а-а, я вижу, пришедший с тобой знает это предание.

– И сто поколений спустя, – подхватил я, – явившийся к ним отшельник научил императора желтых одеть войско в зеленое, а повелителя зеленого воинства – сменить мундиры на желтые, однако сражение продолжилось как ни в чем не бывало. У меня с собой, в ташке, книга под названием «Чудеса Урд и Неба», и эта история там тоже есть.

– Это мудрейшая из всех книг, написанных рукой человека, – сказала кумеянка. – Жаль только, ее прочтение мало кому принесло хоть какую-то пользу. Дитя мое, объясни ему, тому, кто со временем обретет немалую мудрость, что мы собираемся сделать.

Ведьма, что помоложе, кивнула.

– Все время есть нечто цельное, сущее, непреходящее. Такова истина, лежащая в основе легенд, рассказываемых эпоптами. Как можем мы двигаться к будущему, если оно не существует здесь и сейчас? А если здесь и сейчас не существует прошлого, как можем мы оставить прошлое позади? Во сне разум всякого окружен своим временем – вот отчего, уснув, мы так часто слышим голоса умерших и узнаем о грядущих событиях. Те, кто, подобно матери, научился достигать того же состояния во время бодрствования, окружены собственными жизнями и, подобно самому Абраксасу, воспринимают время словно один-единственный непреходящий миг.

Ночь та выдалась тихой, почти безветренной, но в этот момент я заметил, что ветерок окончательно стих. Воздух стал столь неподвижен, что мягкий, негромкий голос Доркас показался мне звучным, как колокольный звон.

– Значит, сейчас женщина, которую ты зовешь кумеянкой, войдет в это состояние, послушает голоса умерших и расскажет тому человеку все, что ему хочется знать?

– На такое она не способна. Да, лет ей уже немало, но этот город был разорен за тысячи лет до того, как она появилась на свет. Время ей ведомо только свое – ведь это все, что разум ее постигает из первых рук, путем прямого познания. Дабы восстановить город, нам нужен разум, существовавший, когда он был цел.

– Но кто ж в нашем мире настолько древен?

Кумеянка покачала головой.

– В нашем? Никто. Но такой разум существует. Взгляни, куда я указываю, дитя мое. Видишь алую звездочку там, над самыми облаками? Звезда эта зовется Рыбьей Пастью, а единственный уцелевший из ее миров служит обителью древнему, неизмеримо мудрому разуму. Меррин, возьми меня за руку. Барсук, ты тоже. Ты, палач, возьмись за правую руку той, хворой девицы, свободную руку дай Хильдегрину, а твоя возлюбленная пусть возьмет за руки Меррин и хворую… вот так. Теперь мы соединены в круг; мужчины по одну сторону, женщины по другую.

– Поспешить бы нам, – проворчал Хильдегрин. – Гроза, чувствую, собирается.

– Хорошо. Мешкать напрасно не будем. Теперь мне потребуются все ваши разумы без остатка: от хворой девицы толку немного. Куда я мысли ваши направлю, сами почувствуете; главное, следуйте, куда поведу.

На миг отпустив руку Меррин, старуха (старуха ли? человек ли?) вынула из-за корсажа что-то вроде жезла – палочки, оба конца коей тут же исчезли в ночи, словно бы за пределами поля зрения, хотя была она вряд ли длиннее кинжала – и приоткрыла рот. Я думал, она собирается зажать жезл в зубах, однако старуха проглотила его целиком. Спустя минуту я сумел различить его мутноватые, мерцающие малиново-алым очертания под обвисшей, сморщенной кожей горла провидицы.

– Закройте глаза… все закройте глаза… Тут еще женщина, незнакомая, высокого роста, в цепях… вздор, палач, вздор, теперь я знаю, кто это. От руки моей не уклоняйся… и вы тоже… сидите смирно…

В оцепенении, последовавшем за «пиром» у Водала, я узнал на собственном опыте, каково это – делить собственное сознание с кем-то еще. На сей раз все вышло иначе. Кумеянка выглядела не такой, какой я ее видел, и не такой, какой была в молодости, и вообще (по крайней мере, на мой взгляд) утратила всякий облик. Мысли ее окружили мои мысли со всех сторон, подобно незримой воде, окружающей рыбу, помещенную в стеклянный шар. Текла тоже была здесь, рядом, но целиком я ее не видел, будто она стоит за спиной, то легонько касаясь плеча, то щекоча дыханием щеку.

Еще миг – и Текла исчезла, а вместе с ней исчезло все остальное. Мои мысли стремительно понеслись в ночь, затерялись среди руин.

Очнувшись, я обнаружил, что лежу на черепичной кровле невдалеке от огня. На подбородке обильно пенилась слюна пополам с кровью из искусанных губ и языка. Ноги ослабли так, что не подняться; сесть – и то удалось с трудом.

Поначалу мне показалось, что остальные исчезли. Если крыша подо мной сохраняла прежнюю твердость, то они сделались туманными, полупрозрачными, словно призраки. Справа от меня распростерся навзничь призрачный Хильдегрин – сунув руку в его грудную клетку, я почувствовал, как бьется, трепещет в ладони рвущейся на волю бабочкой сердце внутри. Прозрачнее всех – еще немного, и вовсе не разглядишь – оказалась Иолента. Над нею проделали вовсе не только то, о чем догадывалась Меррин: под плотью виднелась и проволока, и полосы металла, но даже они утратили четкость очертаний. Окинув взглядом собственные ступни и ноги, я обнаружил, что отчетливо вижу Коготь, сияющий голубым огоньком, сквозь кожу голенища, и потянулся к нему, но в пальцах не нашлось сил, чтоб вытащить камень из сапога.

Доркас словно бы просто спала. На губах ее не пузырилась пена, и выглядела она куда более осязаемой, чем Хильдегрин. Рядом с ней, точно кукла-марионетка в черном тряпье, покоилась Меррин, столь туманная, невесомая, что даже хрупкая Доркас в сравнении с нею казалась дородной и полной сил. Не оживленная разумом, костяная маска ее лица словно бы превратилась в обтянутый пергаментом череп.

Кумеянка, как я и подозревал, оказалась вовсе не человеком, но и не одним из тех чудищ, которых мне довелось увидеть в садах Обители Абсолюта. Вокруг мерцающего жезла обвилось кольцами глянцевитое тело сродни змеиному. Головы я, поискав ее взглядом, найти не сумел, однако узоры вдоль змеиной спины составляло множество лиц, и каждое из тех лиц лучилось неописуемым, самозабвенным восторгом.

Пока я разглядывал остальных, Доркас пришла в себя тоже.

– Что с нами случилось? – проговорила она.

Рядом со мною встрепенулся, зашевелился Хильдегрин.

– По-моему, мы смотрим на самих себя, так сказать, с расстояния куда более одного-единственного мгновения.

Доркас открыла рот, но крика за сим не последовало.

Грозные тучи не принесли с собой ветра, однако внизу, среди улиц, вихрями кружилась пыль. Не знаю даже, как описать эту картину… как будто бесчисленный рой крохотных, во сто крат мельче мошек, насекомых, гнездившихся в щелях и трещинах меж неровных камней мостовой, разбуженный светом луны, устремился в беззвучный брачный полет. В мельтешении насекомых не чувствовалось никакого порядка, но вскоре, с течением времени, их скопище разделилось на стаи наподобие туч, колышущихся из стороны в сторону, неуклонно растущих, густеющих, и наконец эти тучи снова осели на россыпи обломков камня.

Едва полет завершился, насекомые словно бы поползли друг по дружке, стремясь к середине роя.

– Да они же живые, – вырвалось у меня.

– Нет, взгляни – мертвые, – негромко откликнулась Доркас.

Она оказалась права. Минуту назад бурлившие жизнью, сонмы крохотных тварей обернулись выцветшими на солнце ребрами; пылинки, в точности так же, как ученые собирают вместе осколки цветного стекла, дабы воссоздать для нас древние витражи, разбитые вдребезги тысячи лет назад, соединились в черепа, заблестевшие глянцем в изумрудном свете луны. Среди мертвых появились, зашагали куда-то всевозможные звери – элюродоны, неуклюжие спелеи и прочие, названия коих мне неизвестны, и все они были гораздо призрачней нас, наблюдавших за ними с крыши.

Но вот мертвые один за другим поднялись. Звери исчезли, как не бывало, а поднявшиеся начали мало-помалу отстраивать город заново. Тесаный камень рядами ложился в стены, возродившиеся из пепла стропила обрастали прочной глиняной черепицей, и вскоре создания, поначалу казавшиеся не более чем ходячими трупами, набравшись сил за работой, обернулись кривоногим, коренастым народом, ходившим по-моряцки, вразвалку, да двигавшим циклопических размеров камни мощью одних только широких плеч. Спустя некоторое время строительство было завершено, и мы замерли, ожидая, что произойдет дальше.

Ночная тишь взорвалась барабанным боем, и, судя по его отзвукам, с последним ударом барабанов вокруг города поднялся лес, так как подобное эхо рождается только среди стволов огромных деревьев. На улицу величаво, торжественно вышел бритоголовый шаман – обнаженный, сплошь изукрашенный рисунчатыми письменами никогда мною прежде не виданного языка, столь выразительными, что каждый знак будто выкрикивал собственное значение во весь голос.

За шаманом колонной по одному потянулись танцовщики – сотня, а то и более, скачущие друг другу в такт, удерживая ладонь на темени идущего впереди. Лица их были подняты кверху, отчего я невольно задался вопросом (ответа на который не нахожу по сей день), не изображает ли их танец ту самую стоглазую змею, которую мы зовем кумеянкой. Вереница танцующих неторопливо огибала шамана, змеилась вдоль улицы из конца в конец и обратно и вот наконец достигла входа в тот самый дом, с которого мы наблюдали за танцем. С оглушительным грохотом рухнула наземь каменная плита, закрывавшая дверной проем, изнутри пахнуло густым ароматом смирны и роз, и…

Навстречу танцорам выступил человек. Обладай он целой сотней рук или держи в горсти собственную голову, я и тогда не был бы потрясен сильнее: лицо его оказалось знакомым мне с детства – тем самым лицом с бронзового саркофага из мавзолея, где я так часто играл еще мальчишкой. На его руках сверкали массивные золотые браслеты, богато украшенные гиацинтами и опалами, халцедонами и искристыми изумрудами. Неторопливым, размеренным шагом шел он вперед, пока не остановился в центре процессии, посреди раскачивающихся танцоров. Здесь он повернулся к нам и воздел руки к небу. Смотрел он прямо на нас, так что я сразу же понял: из всех этих сотен людей только он, он один нас и видит.

Завороженный разворачивавшимся внизу представлением, я не заметил, как Хильдегрин успел покинуть крышу, и в этот миг он, стрелой (если только сие выражение уместно, когда речь идет о человеке столь грузном и рослом) метнувшись в толпу, сгреб Апу-Пунчау в охапку.

Последовавшее далее я даже не знаю, как описать. Отчасти все это было очень похоже на небольшую драму в хижине из желтого дерева посреди Ботанических Садов, но казалось не в пример более странным – пусть лишь оттого, что та женщина, и ее брат, и их гость, дикарь, несомненно, пребывали во власти какого-то наваждения, а теперь под властью подобных чар словно бы оказались мы с Хильдегрином и Доркас. Танцовщики (в этом я уверен вполне) Хильдегрина не видели, но каким-то образом чуяли и, разразившись гневными криками в его адрес, принялись рассекать воздух взмахами палиц, утыканных заостренными каменными зубьями.

Между тем Апу-Пунчау, вне всяких сомнений, видел его – точно так же, как видел нас, сидящих на крыше, точно так же, как Исангома видел меня и Агию. Однако, сдается мне, видел он Хильдегрина совсем не таким, каким его видел я, и, вполне может быть, облик напавшего казался ему не менее странным, чем мне – истинный вид кумеянки. Хильдегрин не разжимал хватки, но одолеть его никак не мог, а Апу-Пунчау сопротивлялся что было сил, но все никак не мог высвободиться. Наконец Хильдегрин поднял взгляд и заорал, призывая меня на подмогу.

Сам не знаю, отчего я откликнулся на его зов. Разумеется, сознательно я служить Водалу и его делу более не желал. Возможно, причиной тому явилось остаточное воздействие альзабо, а может быть, попросту воспоминания о том, как Хильдегрин вез нас с Доркас через Птичье Озеро.

Расталкивая кривоногий народец, я бросился к Хильдегрину, однако, сбитый с ног ударом палицы, случайно угодившей в висок, упал на колени. Когда же я вновь поднялся, Апу-Пунчау куда-то исчез, затерялся среди скачущих, визжащих танцовщиков, а Хильдегринов сделалось двое – один сцепился со мной, другой боролся с кем-то незримым. В ярости отшвырнув первого, я поспешил на помощь второму, и…

– Севериан!

В чувство меня привел холодный проливной дождь, хлещущий в запрокинутое кверху лицо огромными каплями, жалящими, будто градины. Над пампой разнесся раскат грома. На миг мне почудилось, будто я ослеп, но тут вспышка молнии, разогнав темноту, осветила клонящуюся под порывами ветра траву и груды обломков камня.

– Севериан!

Голос принадлежал Доркас. Приподнявшись и опершись ладонью о землю, я нащупал в осклизлой грязи что-то матерчатое, схватил находку и дернул ее к себе. Находка оказалась длинной, узкой полосой шелка с кисточками на концах.

– Севериан!

В крике Доркас слышался ужас.

– Я здесь! – отозвался я. – Здесь, внизу!

Еще одна вспышка молнии явила моему взгляду и дом, и силуэт Доркас, в отчаянии мечущейся по крыше. Обогнув глухие стены, я отыскал ступени наверх. Дестрие наши исчезли бесследно. Ведьмы с крыши исчезли тоже. Наверху оказалась одна лишь Доркас, склонившаяся над телом Иоленты. Очередная молния озарила застывшее, мертвое лицо официантки, подававшей нам с доктором Талосом и Бальдандерсом мокко в одном из столичных кафе. Казалось, ливень смыл с него всю красоту. Да, в конечном счете вечна одна лишь любовь, одна лишь богиня-любовь, а то, что мы не способны быть кем-либо, кроме самих себя, тех, кем рождены, есть наш непростительный, неискупимый грех.

Здесь, мой читатель, проведя тебя от поселения до поселения – от крохотной горняцкой деревушки под названием Сальт до безлюдного каменного городища, само имя коего давным-давно позабылось, сгинуло в водовороте лет, – я снова сделаю паузу. Сальт послужил мне вратами в мир, что лежит за пределами Града Несокрушимого. Подобно ему, каменное городище также стало для меня вратами – вратами, ведущими в горы, представшие моему взору за его полуразрушенными арками. Далее мне предстоял долгий путь среди их бездн и твердынь, среди их незрячих глаз и суровых, задумчивых ликов.

Здесь самое время вновь сделать привал. И если ты, читатель, откажешься следовать за мною дальше – что ж, я тебя не виню. Дорога сия нелегка.