Широкая, сочащаяся росой, арка Врат Деревьев вывела меня на просторный травянистый луг, усеянный множеством шатров. Где-то неподалеку, лязгнув цепями, взревел мегатерий. Казалось, больше вокруг не слышно ни звука. Остановившись, я прислушался, и мегатерий, не тревожимый моими шагами, успокоился, вновь погрузился в свойственный этим животным сон, с трудом отличимый от смерти. В воцарившейся тишине был слышен стук капель стекающей с листьев росы и отдаленный, прерывистый птичий щебет.

Нет, это было еще не все. Ко всему этому примешивалось негромкое, быстрое, неравномерное «вжик-вжик». Стоило мне прислушаться, странный звук начал набирать силу. Следуя на него, я двинулся по тропинке среди безмолвных шатров, но с выбором направления, очевидно, ошибся: доктор Талос заметил меня прежде, чем я заметил его.

– Друг мой! Мой товарищ! Все они спят – и твоя Доркас, и остальные. Все, кроме нас с тобой. Сюда, сюда!

В такт словам он размахивал тростью, со свистом – «вжик-вжик» – срубая ею головки цветов.

– Ты вернулся к нам как раз вовремя. Как нельзя более вовремя! Сегодня вечером мы даем представление, и, не подоспей ты, я был бы вынужден нанять вместо тебя одного из этих малых. Рад, рад тебя видеть! Я ведь должен тебе кое-какие деньжата, помнишь? Не так уж много, и, между нами говоря, по-моему, монеты фальшивые, однако долг есть долг, а долги я плачу всегда.

– Боюсь, я ничего подобного не припоминаю, – ответил я, – а стало быть, сумма вправду невелика. Если с Доркас все в порядке, я готов вовсе забыть о ней – дай только что-нибудь поесть да покажи, где тут можно спокойно поспать хоть пару страж.

Острый нос доктора на миг поник книзу, на лице отразилось искреннее сожаление.

– Спать можешь сколько угодно, пока остальные тебя не разбудят, а вот еды у нас, боюсь, нет. Бальдандерс, понимаешь ли, ненасытен, точно лесной пожар. Распорядитель тиаза обещал сегодня доставить что-нибудь для всех нас, – пояснил он, неопределенно махнув тростью в сторону беспорядочной россыпи шатров, – но, боюсь, это произойдет никак не ранее середины утра.

– Возможно, оно и к лучшему. На самом деле я слишком устал, чтобы есть, но если ты покажешь, где можно прилечь…

– Что у тебя с лицом? А, впрочем, неважно – замажем гримом. Сюда!

Не дожидаясь ответа, доктор Талос рысцой устремился вперед. Последовав за ним сквозь лабиринт растяжек, я оказался перед светло-лиловым куполом. У входа стояла тележка Бальдандерса, и я наконец-то поверил, что вновь отыскал Доркас.

Когда я проснулся, все вышло, как будто мы с нею вовсе не расставались. Неяркая миловидность Доркас осталась прежней; блеск Иоленты, как обычно, затмевал ее, однако стоило нам оказаться втроем, мне неизменно хотелось, чтоб Иолента поскорее ушла и не отвлекала меня от Доркас. Приблизительно через час после того, как все мы проснулись, я отвел Бальдандерса в сторону и спросил, отчего он бросил меня в лесу, за Вратами Скорби.

– Я же шел не с тобой. Я шел с моим доктором Талосом, – неспешно проговорил он в ответ.

– И я тоже. Мы могли отправиться на его поиски вместе, отчего оба бы только выиграли.

Долгая пауза. Казалось, я чувствую тяжесть его мутного взгляда на лице. В невежестве своем я подумал, как было бы ужасно, обладай Бальдандерс энергией и волей, необходимой для гнева.

– А ты был с нами, когда мы покидали город? – наконец спросил он.

– Конечно. И Доркас, и Иолента, и я – все мы были с вами.

Вновь долгая пауза.

– Значит, мы там вас и нашли.

– Да. Ты разве не помнишь?

Бальдандерс тяжеловесно покачал головой, и я заметил седину, серебрящуюся в густой щетке его жестких волос.

– Однажды утром я проснулся, гляжу – вон он ты. Думал, думал. А потом ты от меня ушел.

– Тогда обстоятельства были другими: мы же договорились о встрече.

(Тут мне вспомнилось, что держать слово я не собирался, и сердце мое защемило от стыда.)

– Так мы и встретились, – отрешенно сказал Бальдандерс, а затем, видя, что ответом я не удовлетворен, добавил: – Для меня все, кроме доктора Талоса… не взаправду. Не настоящее.

– Твоя преданность весьма похвальна, однако ты, может быть, помнишь, что он хотел взять с собой не только тебя, но и меня?

Сердиться на этого добродушного, скудоумного великана было решительно невозможно.

– Здесь, на юге, мы скопим денег, а после отстроимся заново, как уже строились, когда там обо всем позабыли.

– Тут север, не юг. Но – да, ваш дом, если не ошибаюсь, был уничтожен?

– Сгорел, – ответил Бальдандерс, и в его глазах словно бы отразились отсветы пламени. – Прости, если я тебя невзначай обидел. Я так долго думал только о замке да о работе…

Оставив его сидеть в одиночестве, я отправился осматривать наше театральное хозяйство – откровенно признаться, нисколько в том не нуждавшееся, да и что я мог там углядеть, кроме очевидной нехватки того и сего? Вокруг Иоленты столпилось множество балаганщиков, и доктор Талос, разогнав их, велел ей уйти в шатер. Не прошло и минуты, как из шатра донесся смачный удар тростью по мягкому, и доктор вышел наружу – с улыбкой, но все еще не на шутку рассерженный.

– Она ни в чем не виновата, – заметил я. – Ты ведь сам понимаешь, как она выглядит.

– Слишком броско. Кричаще сверх всякой меры. Знаешь, что мне в тебе нравится, сьер Севериан? Ты отдаешь предпочтение Доркас. Кстати, куда она подевалась? Ты видел ее после того, как вернулся?

– Предупреждаю, доктор: ее бить не смей.

– Об этом я даже не помышлял. Опасаюсь только, как бы она не заблудилась.

Удивление в его взгляде убедило меня, что он не кривит душой.

– Мы даже поговорить толком не успели. Она отправилась принести воды.

– Весьма смелый поступок с ее стороны, – сказал доктор и, видя мое недоумение, добавил: – Она боится воды. Ты же наверняка замечал. Отнюдь не грязнуля, но моется, не входя в воду глубже длины большого пальца, а когда идем через мост, дрожит и цепляется за Иоленту.

Тут Доркас вернулась, и, если доктор сказал еще что-либо, я этого не услышал. Утром, при встрече, оба мы были способны разве что улыбаться да порой, не веря собственным пальцам, касаться друг друга. Теперь, подойдя ко мне, она опустила наземь ведра с водой и принялась пожирать меня взглядом.

– Я так по тебе тосковала, – сказала она. – Без тебя мне было так одиноко…

При мысли о том, что обо мне кто-либо тосковал, я не удержался от смеха.

– Неужто тебе не хватало вот этого? – спросил я, приподняв край плаща цвета сажи.

– Смерти? Скучала ли я о Смерти? Нет, мне не хватало тебя.

С этими словами она выдернула из моей ладони полу плаща и за нее потянула к стене тюльпанных деревьев, ограждавших Зеленую Гримерку с одной стороны.

– Там, рядом с клумбами, я отыскала скамейку. Идем, посиди со мной. Уж после стольких-то дней нас могут на время оставить в покое, а принесенную воду Иолента, выйдя наружу, рано или поздно найдет – все равно вода эта для нее.

Как только мы удалились от суеты среди шатров, где жонглеры швыряли в воздух кинжалы, а акробаты – собственных детей, нас со всех сторон окружила безмятежность садов. Пожалуй, сады Обители Абсолюта – самые обширные на свете угодья, возделанные и засаженные исключительно для красоты, если не брать в расчет тех девственных лесов, что являют собою сады самого Предвечного, взращенные руками невидимых нашему глазу садовников. Миновав неширокий проем меж двух сомкнутых поверху живых изгородей, мы углубились в рощу деревьев, усыпанных гроздьями ароматных цветов, и я с тоской вспомнил цветущие сливы, мимо которых преторианцы волокли нас с Ионой, хотя деревья вокруг явно были посажены для красоты, а сливы, наверное, ради плодов. Сломив веточку с полудюжиной цветков, Доркас воткнула ее в светло-золотистые волосы.

Сад за деревьями оказался так древен, что о нем наверняка позабыли все, кроме ухаживавших за ним слуг. Резные головы, украшавшие каменную скамью, истершись, почти утратили черты лиц. Вокруг, на нескольких клумбах, среди незатейливых цветов рядами росли пахучие пряные травы – розмарин, дягиль, мята, базилик, рута. Возделываемая бессчетные годы, почва у их корней была черной, как шоколад.

Среди клумб журчал небольшой ручеек – несомненно, в нем-то Доркас и набрала воды. Исток его, вероятно, некогда был фонтаном, а ныне превратился в обычный родник. Наполняя неглубокую впадину в камне, вода переливалась через ее край и растекалась по узким, облицованным грубой каменной кладкой канавкам, орошавшим плодовые деревья. Едва мы устроились на каменной скамье, я прислонил меч к подлокотнику, а Доркас взяла меня за руку.

– Страшно мне, Севериан, – сказала она. – Такие ужасы снятся…

– С тех пор, как мы расстались?

– Все время.

– Когда мы с тобой спали бок о бок в поле, ты говорила, что тебя разбудили добрые сновидения. Очень подробные, совсем как в жизни.

– Если они и были добрыми, я их давно позабыла.

Я уже заметил, что Доркас старательно отводит взгляд от воды, льющейся из развалин фонтана.

– Каждую ночь мне снится, будто иду я по улицам, сплошь застроенным лавками. Радуюсь или, по крайней мере, довольна жизнью. Есть у меня и деньги на покупки, и длинный список вещей, которые хочется купить. Снова и снова перечисляю я все это в мыслях, и думаю, что в какой части квартала можно найти – как можно лучшего качества и при том как можно дешевле. Но постепенно, переходя из лавки в лавку, я все отчетливее сознаю: нигде мне не рады, всюду мною гнушаются, а все потому, что считают меня нечистым духом, вселившимся в тело девушки, видимое их глазам. И вот наконец вхожу я в крохотную лавчонку, а заправляют ею старик со старухой. Старик раскладывает передо мной на прилавке товар, а старуха сидит в уголке, плетет кружева. Я даже слышу негромкий шорох нитей и перестук коклюшек за спиной.

– А что ты собиралась купить? – спросил я.

– Одежду очень маленького размера, – отвечала Доркас, раздвинув перед собой изящные белые ладони от силы на полпяди. – Возможно, кукольную. Особенно мне запомнились вот такусенькие рубашки из тонкой шерсти. Наконец выбрала я одну, отдаю старику деньги и вижу: вовсе это не деньги, а комок грязи.

Плечи Доркас задрожали, и я успокаивающе обнял ее.

– Хочется закричать, что зря все вокруг плохо обо мне думают, напрасно принимают меня за нечистого духа, однако я понимаю: если так и поступлю, все, что ни скажу, люди сочтут окончательным доказательством своей правоты, и слова застревают в горле. А самое худшее – шуршание нитей за спиной в этот миг прекращается. – Тут Доркас стиснула мою свободную руку изо всех сил, словно затем, чтоб верней передать, что у нее на душе. – Знаю, кому не снилось подобного, попросту не поймут… однако это ужасно. Ужасно.

– Быть может, теперь, когда я снова рядом, с тобой, этим снам настанет конец.

– А после я просто сплю, будто проваливаюсь в непроглядную темень. И если не просыпаюсь, начинается новый сон. Я в лодке, и кто-то, отталкиваясь шестом от дна, гонит ее через призрачное, неземное озеро…

– Ну уж в этом-то нет ничего загадочного, – сказал я. – Ты ведь плавала в точно такой лодке, со мною и с Агией. Принадлежала она человеку по имени Хильдегрин, и ты наверняка это плавание помнишь.

Но Доркас отрицательно покачала головой.

– Нет, лодка совсем не та, куда меньше. Шестом орудует какой-то старик, а я лежу у его ног. В полном сознании, но даже шевельнуться не могу. Рука свесилась за борт, тащится следом за лодкой в темной воде. Нос лодки вот-вот коснется берега, но тут я падаю в воду, однако старик меня не видит, и я, уходя в глубину, понимаю: о моем присутствии он даже не подозревал. Вскоре свет вокруг меркнет, становится жутко холодно. Откуда-то сверху, из дальней дали, любимый голос зовет меня по имени, но я никак не могу вспомнить, чей это голос.

– Мой. Я зову тебя, стараюсь тебя разбудить.

– Может, и так.

Отметина от бича, память о Вратах Скорби, вспыхнула на щеке Доркас, будто клеймо. На время мы оба умолкли. Соловьи стихли тоже, но на деревьях повсюду вокруг пели коноплянки, а как-то раз среди ветвей мелькнул попугай, алый с зеленым, точно крохотный посыльный в ливрее.

Наконец Доркас сказала:

– Какая же страшная это штука – вода… Не стоило тебя сюда приводить, да только другого места поблизости в голову не пришло. Надо было устроиться там, на траве под теми деревьями.

– А чем тебе не угодила вода? По-моему, ручей просто чудный.

– Здесь ее освещает солнце, но, согласно самому своему естеству, она без конца течет вниз, вниз, прочь от света.

– Но потом-то вновь поднимается кверху, – возразил я. – Дождь, наблюдаемый нами по весне, – та же самая влага, что текла годом ранее в сточных канавах. По крайней мере, так объяснял нам мастер Мальрубий.

Улыбка Доркас сверкнула, словно звезда.

– Так оно или нет, а в это хотелось бы верить. Севериан, глупо, конечно, но ты – лучший из всех людей, кого я знаю, потому что других хороших людей не встречала. Однако мне кажется, что, если я познакомлюсь еще хоть с целой тысячей человек, ты все равно останешься лучшим. Вот об этом я тебе и хотела сказать.

– Если тебе нужна моя защита, можешь не сомневаться – я с тобой.

– Нет, дело вовсе не в этом, – ответила Доркас. – Наоборот, мне самой хотелось бы стать для тебя защитой… вот это уж точно глупость, правда? Родных у меня нет, и вообще никого нет, кроме тебя, и все же я думаю, что в силах тебя защитить.

– Но ведь рядом и Иолента, и доктор Талос с Бальдандерсом.

– Все это не то, Севериан, разве ты сам не чувствуешь? Даже я, наверное, не слишком гожусь, но они не годятся вовсе. Вот провели мы ночь в шатре, впятером, однако ты оставался один. Помнится, как-то ты говорил, что богатством воображения не отличаешься, но все равно наверняка это чувствовал.

– От этого ты и хочешь меня защитить? От одиночества? Такой защите я буду только рад.

– Тогда я дам тебе все, что смогу, пока это в моих силах. Но самое главное, мне хочется защитить тебя от отношения окружающих. Помнишь, Севериан, что я рассказывала о своих снах? Как люди в лавках и на улицах считали меня каким-то ужасным духом? Так вот, они вполне могли быть правы.

Тут Дорис вновь затрясло, и я привлек ее ближе.

– Отчасти по этой причине мой сон так мучителен. Ну а вторая причина – правы они не во всем. Да, нечистый дух здесь, во мне. Он – это я. Однако во мне есть и еще кое-что, и все это – тоже я, в точно такой же мере.

– Не можешь ты быть нечистым духом, да и вообще хоть чем-либо нечистым.

– О нет, – без тени улыбки возразила Дорис и подняла на меня взгляд. Пожалуй, ее изящное, обращенное к солнцу лицо никогда еще не было столь же прекрасно, никогда еще не лучилось такой безукоризненной чистотой. – Очень даже могу, Севериан. Как и ты можешь быть – и порою становишься – тем, кем тебя называют. Помнишь собор, на наших глазах вознесшийся в небо и вмиг сгоревший? Помнишь, как мы с тобой шли по дороге среди деревьев, пока не увидели впереди свет, а там оказались доктор Талос, Бальдандерс и Иолента, готовящиеся начать представление?

– Ты держала меня за руку, – подтвердил я, – и мы говорили о философии. Как могу я забыть?

– А когда мы вышли на свет и доктор Талос увидел нас – помнишь, что он сказал?

Я обратился мыслями в прошлое, к вечеру того дня, когда предал казни Агила. Из недр памяти послушно всплыл и рев толпы, и пронзительный крик Агии, и рокот барабана Бальдандерса.

– Он сказал, что теперь все в сборе. Тебя назвал Невинностью, а меня – Смертью.

Доркас скорбно кивнула.

– Именно. Но ведь на самом деле ты вовсе не Смерть, сколько бы он ни называл тебя так, понимаешь? От Смерти в тебе ничуть не больше, чем в мяснике, целыми днями режущем горло бычкам. Для меня ты – Жизнь, а вообще – молодой человек по имени Севериан, и, если тебе захочется, одевшись иначе, сделаться плотником или рыбаком, никто не сможет тебе помешать.

– У меня нет желания оставлять гильдию.

– Однако ты можешь оставить ее. Хоть сегодня. Вот о чем нужно помнить в первую очередь. Людям не хочется, чтобы другие были людьми. Поэтому они навешивают на окружающих ярлыки, опутывают других сетью всевозможных названий, но ты им не поддавайся. А доктор Талос хуже многих других. Он – своего рода обманщик, лжец…

Обвинение так и осталось незавершенным, и тогда я отважился возразить:

– Однажды я слышал от Бальдандерса, что он почти никогда не лжет.

– Я ведь сказала, своего рода. Бальдандерс прав, ложь доктора Талоса – не то, что обычно понимают под ложью. Назвав тебя Смертью, он не солгал. Это была… э-э…

– Метафора? – подсказал я.

– Да, но опасная, дурная метафора. Нацеленная против тебя, словно ложь.

– Значит, по-твоему, доктор Талос втайне меня ненавидит? Я бы сказал, он – один из немногих, кто вправду проявил ко мне доброту с тех пор, как я оставил Цитадель. Таких ведь по пальцам пересчитать. Ты да Иона, которого с нами уже нет, старуха, с которой я познакомился в заточении, человек в желтом халате, кстати сказать, тоже назвавший меня Смертью… и доктор Талос. Как видишь, перечень короток.

– Нет, по-моему, ненависти в нашем понимании он ни к кому не испытывает, – негромко ответила Доркас. – И любви, если уж на то пошло, тоже. Ему хочется манипулировать всеми, кто ни подвернется под руку, изменять все вокруг, подчиняя окружающий мир собственной воле. Ну а поскольку разрушать куда проще, чем строить, он чаще всего так и делает.

– Однако Бальдандерс его, кажется, любит, – заметил я. – Когда-то у меня был искалеченный пес, и я не раз видел, как Бальдандерс смотрит на доктора в точности тем же взглядом, каким смотрел на меня Трискель.

– Да, понимаю, но мне так вовсе не кажется. Ты никогда не задумывался, как выглядишь сам, глядя на своего пса? А о прошлом их хоть что-нибудь знаешь?

– Только что они жили вместе где-то в окрестностях озера Диутурна. А люди, жившие по соседству, вроде бы подожгли их дом, чтобы прогнать их прочь.

– А не кажется ли тебе, что доктор Талос может доводиться Бальдандерсу сыном?

Предположение Доркас показалось мне столь нелепым, что я рассмеялся, радуясь случаю избавиться от неловкости.

– Тем не менее, – заметила Доркас, – именно так они друг с другом и держатся. Будто туповатый работящий отец с гениальным взбалмошным сыном. По крайней мере, на мой взгляд.

Только после того, как мы, оставив скамью, двинулись назад, к Зеленой Гримерке (напоминавшей картину, показанную мне Рудезиндом, не более, чем любой другой сад), в голове моей сам собой родился вопрос: может быть, назвав Доркас «Невинностью», доктор Талос тоже имел в виду метафору того же сорта?