Алчущий света, точно изголодавшийся – мяса, я наконец рискнул извлечь из сапога Коготь… хотя, возможно, вернее будет сказать, что это Коготь подтолкнул меня к риску: пальцы словно сами собой скользнули за голенище и крепко стиснули камень.

Боль тут же унялась, все вокруг залило лазоревым светом. Шум усилился вдвое: увидев сияние, несчастные обитатели подземелья перепугались новой жути, обрушившейся на их головы неизвестно откуда. Я снова спрятал камень в сапог, а когда его свет полностью скрылся из виду, принялся шарить вокруг в поисках Ионы.

Сознания он, вопреки моим предположениям, не потерял – корчился на полу, шагах в двадцати от того места, где мы устроились отдыхать. Я перенес его в наш закуток (причем Иона показался мне на удивление легким) и, прикрыв нас обоих плащом, коснулся Когтем его лба.

В скором времени он сумел сесть. Я, раз уж напасть, постигшая нас в подземелье, миновала, велел ему отдохнуть.

– Нужно компрессоры запитать, пока воздух вконец не испортился, – встрепенувшись, пробормотал он.

– Все в порядке, Иона. Все в порядке, – заверил его я, сам себя за то ненавидя, но говоря с ним, будто с самым маленьким из учеников, в точности так же, как многие годы назад говорил со мной мастер Мальрубий.

На запястье моем сомкнулось что-то холодное, твердое, однако движущееся, словно живое. Схватившись за странный предмет, я обнаружил, что это стальная рука Ионы, а спустя еще миг понял: он ищет ощупью мою ладонь.

– Тяжесть чувствую! – Голос Ионы звучал все громче и громче. – Но, может, дело только в огнях?

С этим он отвернулся. Из темноты донесся лязг и скрежет стальных пальцев о камень, и Иона заговорил сам с собой на каком-то незнакомом мне носовом, с преобладанием односложных слов языке.

Набравшись храбрости, я вновь вынул из-за голенища Коготь и еще раз коснулся им его лба. Мерцал самоцвет тускло, как и в тот раз, когда мы впервые рассматривали его тем вечером, и легче Ионе не стало, однако со временем мне удалось успокоить его. Наконец, спустя долгое время после того, как остальные заключенные угомонились, мы улеглись спать.

Когда я проснулся, над головой снова горели неяркие светильники, но мне отчего-то казалось, что снаружи еще ночь – в крайнем случае самое начало утра.

Лежавший рядом со мной Иона все еще спал. В его рубашке зияла длинная прореха, и я смог разглядеть, где его опалило голубым пламенем. Вспомнив обезьяночеловека с отрубленной кистью руки, я огляделся, удостоверился, что нас никто не видит, и провел вдоль ожога Когтем.

На свету камень засиял, заискрился намного ярче, чем накануне вечером, и черный шрам… нет, не исчез, но сделался заметно уже, а воспаление по краям его пошло на убыль. Чтобы добраться до нижнего конца раны, я слегка приподнял ткань рубашки, а сунув руку в прореху, услышал едва уловимый звон – звон самоцвета о металл. Сдвинув ткань еще дальше в сторону, я обнаружил, что под нею кожа друга заканчивается – разом, словно трава вокруг крупного валуна, – уступая место блестящему серебру.

Первым делом мне подумалось, что это доспех, но вскоре я понял, что ошибаюсь. Это был металл, заменяющий часть тела, подобно металлическому протезу, заменявшему Ионе кисть правой руки. Насколько далеко он тянется вниз, я разглядеть не смог, а ощупывать ноги, опасаясь разбудить Иону, не решился.

Вновь спрятав Коготь в сапог, я поднялся на ноги и, дабы поразмыслить пару минут в одиночестве, отошел от Ионы к середине подземелья. Каким бы странным ни казалось оно накануне, пока все бодрствовали и занимались делами, сейчас это подземелье – убогое, сплошь в беспорядочных углах, нишах да выступах, словно бы сплюснутое под тяжестью низкого потолка – производило еще более странное впечатление. В надежде, что моцион, как это нередко случается, прибавит бодрости не только телу, но и уму, я принялся мерить помещение шагами вдоль и поперек, стараясь ступать потише, чтобы не потревожить спящих.

Не успев сделать и сорока шагов, я увидел на полу нечто казавшееся поразительно неуместным среди множества людей в обносках и засаленных, обшитых грубым холстом тюфяков. То была женская шаль, скроенная из какой-то плотной, глянцевито блестящей ткани оттенка спелого персика. Аромат, исходивший от моей находки, не поддается описанию вовсе: непохожий на запах любого из фруктов или цветов, растущих на Урд, он, однако ж, был очень и очень приятен.

Но, стоило мне свернуть превосходную шаль, чтоб спрятать ее в ташку, за спиной зазвенел детский голосок:

– К несчастью это. Просто ужас к какому. Ты разве не знаешь?

Обернувшись и опустив взгляд, я обнаружил позади девочку с блестящими полночно-темными глазами, казавшимися слишком большими для ее бледного личика.

– Что именно, госпожа? Что именно к несчастью?

– Брать себе, что найдешь на полу. За потерянным после приходят. А отчего ты одет в черное?

– Это цвет сажи, тот, что чернее черного. Протяни сюда руку, я тебе покажу. Видишь, ладонь будто бы исчезает, когда я прикрываю ее краем плаща?

Крохотная и все же казавшаяся слишком большой для этаких хрупких плеч головка девочки склонилась в серьезном кивке.

– Черное носят могильщики. Ты тоже хоронишь людей? Когда хоронили навигатора, за ним следом ехали черные повозки, шли люди в черных одеждах. Тебе доводилось бывать на таких похоронах?

Я присел перед нею на корточки, чтоб проще было смотреть в ее серьезное, без тени улыбки личико.

– Нет, госпожа, на похороны одежд цвета сажи не надевают, опасаясь быть принятыми за моих собратьев по гильдии и, весьма вероятно, запятнать репутацию умершего. А вот эта шаль… взгляни, какая красивая. Ты ведь о ней говорила? Отчего же такая находка – к несчастью?

Девочка закивала.

– Такие вещи остаются на полу после прихода хлыстов. Их положено пропихивать под дверь, сквозь щель у порога, не то они вернутся за потерянным.

Взгляд ее скользнул по шраму, пересекавшему мою правую щеку.

Я коснулся щеки.

– Хлысты… те самые, кто это сделал? Кто они? Я видел зеленое лицо в темноте…

– Я тоже. – В смехе девочки послышался перезвон колокольчиков. – Я думала, оно меня съест.

– Но вспоминать о нем тебе, кажется, ничуть не страшно?

– Мама говорит: что видишь в темноте – пустяки, оно почти всякий раз разное. А вот хлысты бьют больно, и потому она меня за спиной держит, между нею самой и стенкой. Твой друг просыпается. Отчего у тебя вид такой чудной?

(Мне вспомнилось, как мы дружно хохочем – трое юношей и еще две девицы, примерно мои ровесницы. Гибер подает мне плеть из витой медной проволоки на увесистой рукояти, Лолиан готовит к забаве жар-птицу, которую собирался вертеть на длинном шнуре…)

– Севериан! – окликнул меня Иона.

Я поспешил к нему.

– Как хорошо, что ты здесь, – сказал он после того, как я присел рядом. – Мне уж подумалось… будто ты ушел.

– Отсюда не так-то просто уйти, если ты вдруг позабыл.

– Да, да… теперь вспоминаю. А знаешь, Севериан, как называется это место? Мне вчера рассказали. Аванзала… хотя тебе это, вижу, уже известно.

– Нет.

– Но ты же кивнул.

– Я вспомнил название, как только ты произнес его, и сразу понял: да, так и есть. Я… то есть Текла, похоже, бывала здесь. И никогда не считала это подземелье странным местом для устройства тюрьмы – надо полагать, оттого, что других тюрем не видела, пока не очутилась в нашей башне, – но вот меня оно здорово удивляет. Одиночные камеры или хотя бы несколько обособленных помещений, на мой взгляд, намного практичнее… однако, может быть, все это лишь предрассудки.

Иона уперся руками в пол, приподнялся и сел, привалившись спиной к стене. Смуглое от загара, лицо его побледнело, заблестело от пота.

– Ты разве не понимаешь, каким образом все это устроили? Погляди вокруг.

Оглядевшись, я не увидел вокруг ничего нового. Просторное помещение, тусклые светильники в потолке…

– Все это были апартаменты, а то и не одни. Апартаменты из нескольких комнат. Потом стены снесли, а поверх старых полов настелили новый, единообразный. А сверху – наверняка навесной фальш-потолок. Если приподнять одну из этих панелей, увидишь за ним прежний, первоначальный.

Я поднялся во весь рост и попробовал подтолкнуть кверху одну из прямоугольных панелей. Достать до нее я достал, однако для хорошего толчка мне не хватило роста. Тогда все та же девочка, наблюдавшая за нами с расстояния в десяток шагов и, несомненно, вслушивавшаяся в каждое слово, сказала:

– Подними меня, а я подниму панель.

С этим она подбежала к нам. Приподняв ее, я убедился, что, обхватив ладонями тонкую талию, без труда подниму ребенка и над головой. Две-три секунды ее крохотные ручонки трудились над прямоугольником потолочной панели, и наконец панель подалась, обрушив на нас целую лавину пыли. Над панелью оказалась решетка из тонких металлических прутьев, а за ними виднелся сводчатый потолок, богато украшенный лепниной и изрядно облупленной росписью с изображением птиц в облаках. Тут руки девчонки ослабли, панель, снова обдав нас пылью, опустилась на место, и смотреть стало не на что.

Целой и невредимой опустив девочку на пол, я вновь повернулся к Ионе.

– Ты прав. Там, над этим потолком, есть еще один, старый, для помещения куда меньшего. Но как ты об этом узнал?

– Просто поговорив с этими людьми накануне.

Подняв руки – стальную ладонь и ладонь из плоти и крови, – он сделал вид, будто протирает глаза.

– Спровадь девочку прочь, ладно?

Я велел девчонке возвращаться к матери, но, подозреваю, она попросту пересекла помещение поперек, а после в обход, вдоль стенки, вернулась назад, чтобы не упустить ни слова.

– Такое ощущение, будто я просыпаюсь, – сказал Иона. – Кажется, вчера я говорил, что опасаюсь лишиться рассудка. Так вот, сейчас я, наоборот, прихожу в разум, а это нисколько не лучше и даже хуже.

До этого он сидел поверх холщового тюфяка, на котором спал, теперь же обмяк, привалившись к стене в той же позе, в какой мне однажды попался на глаза сидящий спиною к дереву труп.

– На борту корабля я обычно читал, – продолжал он. – И как-то раз прочел одну историю… впрочем, тебе о ней вряд ли что-либо известно – ведь сколько хилиад с тех пор минуло…

– Очевидно, да, – согласился я.

– История та совершенно не походила на то, что здесь происходит, но… сколько же общего! Куча пустячных курьезных обычаев и обыкновений, причем некоторые на поверку не так уж пустячны. Странные традиции, странные законы… словом, я попросил корабль подобрать мне еще что-либо подобное.

На лбу его до сих пор поблескивали капельки пота, и я, решив, что он заговаривается, отер лоб Ионы лоскутом фланели, который носил с собой для ухода за клинком меча.

– Наследные правители, наследные подданные, чиновники самых невообразимых мастей. Копейщики с длинными седыми усами. – На губах Ионы мелькнула тень прежней ироничной улыбки. – «Белый Конь едет вниз по кочерге. Того и гляди упадет», – говорилось в записной книжке Короля.

В дальнем углу подземелья, у дверей, поднялась суматоха. Спавшие либо негромко беседовавшие меж собой заключенные один за другим поднимались и шли туда. Очевидно, решив, что и я направлюсь следом за всеми, Иона стиснул мое плечо пальцами левой руки, показавшейся мне слабой, как женская.

– Но исходно все было совсем иначе. – В его дрожащем голосе зазвучали стальные нотки. – Король, Севериан, избирался на Марсовом Поле и своей волей возводил подданных в графское достоинство. То были так называемые Темные века. Лишь вольный житель Ломбардии мог стать бароном.

– Еду принесли! – сообщила возникшая рядом словно из ниоткуда девочка, которую я поднимал к потолку. – Вы идете?

– Пойду, раздобуду чего-нибудь на нашу долю, – сказал я, поднимаясь на ноги. – Может, после еды тебе станет получше.

– За долгое время все это слишком прочно въелось в умы, – сказал Иона мне вслед. – Люди не знают, что…

Заключенные один за другим шли назад, бережно держа на локте небольшие ковриги хлеба. К тому времени, как я дошел до дверей, толпа поредела, и я сумел разглядеть, что двери отворены. За дверьми, в коридоре, стоял на страже серебристой тележки служитель в крахмальном колпаке из белой кисеи. Заключенные, выходя за порог аванзалы, обступали его кольцом, и я, последовав их примеру, ненадолго почувствовал себя свободным.

Однако сия иллюзия вскоре развеялась в прах. В обоих концах коридора, преграждая путь дальше, стояли гастаты, а еще двое загородили скрещенными копьями двери в Кладезь Зеленых Курантов.

Кто-то коснулся моего локтя. Обернувшись, я обнаружил рядом седовласую Никарету.

– Непременно возьми что-нибудь, – сказала она. – Если не для себя, то для друга. Не бывало еще такого, чтоб еды хватило на всех.

Кивком поблагодарив ее, я через головы нескольких человек дотянулся до тележки и сумел ухватить пару липких ковриг.

– А часто ли нас кормят?

– Дважды в день. Вчера вас привели вскоре после второго раза. Все мы стараемся лишку не брать, но еды все равно недостаточно.

– Да это же сладкие булки, – сказал я, слизнув с кончиков пальцев сахарную глазурь, приправленную лимоном с мускатным орехом и имбирем.

Старуха кивнула.

– Как всегда, – подтвердила она, – хотя пекут их день ото дня по-разному. Вон там, в серебряном кофейнике, кофе, а на нижнем ярусе тележки можно взять кружку. Большинство тех, кто здесь заточен, кофе не любят, а потому и не пьют. По-моему, некоторые даже не знают, что это такое.

Сладкие булки разобрали, и заключенные, кроме нас с Никаретой, вновь удалились в подземелье с низкими потолками. Я, взяв с нижнего яруса тележки кружку, наполнил ее из кофейника. Кофе оказался весьма и весьма крепким, горячим, черным, как деготь, и щедро, до густоты, сдобренным медом с нотками чабреца.

– Разве ты не собираешься пить его?

– Ионе хочу отнести. Они не станут возражать, если я чашку с собой возьму?

– Вряд ли, – ответила Никарета, однако тут же едва заметно указала кивком на солдат.

Гастаты взяли копья на изготовку; пламя на остриях запылало ярче. Мы с Никаретой вернулись в аванзалу, и двери захлопнулись за нашими спинами, едва мы переступили порог.

Напомнив Никарете о том, что накануне она говорила, будто находится здесь по собственной воле, я спросил, известно ли ей, отчего заключенных балуют сдобными булками и кофе с далекого юга.

– Ты же сам знаешь, – отвечала она, – я по голосу слышу.

– Нет. Вот Иона, думаю, знает.

– Может, и знает. А все потому, что эта тюрьма якобы вовсе и не тюрьма. С давних пор – полагаю, так повелось еще до воцарения Имара, – Автарх, согласно обычаю, судит всякого, обвиненного в преступлении, совершенном в пределах Обители Абсолюта, сам, лично. Возможно, прежним автархам казалось, будто, разбирая подобные казусы, они будут лучше осведомлены о зреющих против них заговорах. А может быть, они просто надеялись, справедливо судя людей из ближайшего своего окружения, посрамить ненавистников и вырвать ядовитые зубы человеческой зависти. Так ли, иначе, с делами важными разбираются без промедления, а вот обвиняемых в преступлениях невеликой серьезности отправляют сюда, дожидаться…

Буквально минуту назад захлопнувшиеся за нами, двери вновь отворились, и внутрь втолкнули оборванного коротышку с щербатым ртом. Упав, распростершись по полу, он живо поднялся и бросился к моим ногам. То был Гефор.

Заключенные в точности так же, как к нам с Ионой, бросились к нему, подняли, столпились вокруг, наперебой, во весь голос расспрашивая его кто о чем. Вскоре Никарета при помощи Ломера отогнала их и попросила Гефора назваться. Гефор смял в руках шляпу (совсем как в то утро, когда отыскал меня после ночевки у Ктесифонского перекрестка) и заговорил:

– Я – раб моего г-г-господина, избороздивший сотни морей и к-к-карт истрепавший без счета, насквозь пропитавшийся п-п-пылью дорог, дважды покинутый, а по п-п‐прозванью – Гефор!

Все это время он не отрываясь смотрел на меня с безумным блеском в глазах, точно одна из безволосых крыс шатлены Лейлы – тех, что начинают вертеться юлой, кусая собственный хвост, если хлопнуть в ладоши.

Охваченный неописуемым отвращением пополам с нарастающим беспокойством об Ионе, я поспешил вернуться туда, где мы провели ночь. Стоило мне сесть рядом с Ионой, образ трясущейся серокожей крысы, маячивший перед глазами, словно бы вспомнил, что он – всего-навсего образ, похищенный из памяти покойной Теклы, и, замерцав, подернувшись рябью, угас, подобно «рыбке» Домнины.

– Что стряслось? – спросил Иона, вроде бы чуть-чуть окрепший.

– Мысли покоя не дают.

– Плохо дело, особенно для палача. Одна радость – я в этом не одинок.

Я положил сладкие булки ему на колени, а кружку поставил поближе к руке.

– Кофе. По-городскому, без перца. Тебе ведь такой и нравится?

Иона, кивнул, поднес кружку к губам.

– А тебе?

– Я свой на месте выпил. Ешь булки – на удивление хороши.

Иона послушно впился зубами в булку.

– Мне край как нужно с кем-нибудь поговорить, а кроме тебя, и не с кем, пусть даже ты после решишь, будто я – настоящее чудовище. Впрочем, ты, друг мой Севериан, тоже чудовище, можешь не сомневаться. Ибо зарабатываешь хлеб насущный тем, чем обычно занимаются только ради забавы.

– А ты, мой чудовищный друг, металлом изрядно залатан, – парировал я. – И речь не только о ладони. Мне давно все известно. Ешь булки, кофе пей. Думаю, в следующий раз нас покормят не раньше, чем страж через восемь.

– Разбились мы при посадке. На Урд прошло столько времени, что к нашему возвращению не сохранилось ни единого подходящего порта, не говоря уж о доках. Так я остался и без руки, и, можно сказать, без лица. Товарищи по команде починили меня, как сумели, но запчастей не хватило. Под рукой оказался только… биологический материал.

Стальной рукой, которую я все это время считал немногим сложнее крюка, Иона подцепил другую руку, руку из плоти и кости, словно комок какой-нибудь мерзости, с тем чтоб избавиться от него поскорей.

– У тебя жар. Хлыст нанес тебе серьезную рану, но ничего. Скоро все заживет, а там мы выберемся отсюда и найдем Иоленту.

Иона кивнул.

– Помнишь, как мы выходили из-под свода Врат Скорби во всей этой сумятице, а она повернула голову так, что солнце осветило одну из щек?

Я ответил, что помню.

– Прежде я никогда не любил. Никогда никого не любил с тех самых пор, как наша команда распалась, разбрелась кто куда.

– Если есть больше не можешь, тебе непременно нужно отдохнуть.

– Севериан…

С этим Иона снова схватил меня за плечо, но на сей раз другой, стальной рукой – сильной, твердой, как клещи.

– Севериан, ты должен поговорить со мной. Иначе мне этой путаницы в мыслях не выдержать.

Какое-то время я говорил обо всем, что ни придет в голову, не слыша ни слова в ответ. Затем мне вспомнилась Текла, нередко впадавшая в столь же глубокое уныние, и как я читал ей вслух. Вынув из ташки книгу в коричневом переплете, я открыл ее наугад.