За ужином мы опять затеяли состязание рассказчиков. На сей раз первая очередь досталась бабушке Моры.
То, что я вам сейчас расскажу, – чистая правда, история, на самом деле случившаяся в Грандечитте во времена моего детства. Жила среди нас тогда ужасная стрега. Старая, на вид страшная – жуть, но сильнее всего все боялись ее волшбы, а умела она немало. И вот, когда я подросла настолько, что выучилась ходить, угораздило ее влюбиться. Несчастный юноша – а звали его Дентро – малый тихий, скромный и собою хорош – пожалуй, перепугался бы до смерти, только услышав, что стрега поговорить с ним желает. Однако эта стрега знала способ обличье менять, и когда бы Дентро ни оказался поблизости (а случалось это с течением времени все чаще и чаще), оборачивалась юной красавицей с обворожительной улыбкой и пышными формами. Объяснять Дентро, что под обличьем чарующей красотки скрывается старая злобная ведьма, не стоило даже пробовать. В нашем приходе парня любили и, ясное дело, жалели, однако как с ним теперь быть, никто не знал.
Спорили люди меж собой, спорили чуть не до драк, и наконец решили посадить его под замок, понадеявшись, что парень, не видя ее, одумается либо сама она уйдет куда-нибудь искать его да там и сгинет. С полдюжины юношей, его ровесников, отправились к нему будто бы с дружеским визитом, схватили, одолели, связали и утащили в загодя приготовленную для него комнату – довольно уютную, но сплошь увешанную по стенам травами и оберегами, чтоб стрега не сумела найти его, пока он внутри.
Действительно, отыскать его стрега не смогла, однако в чем дело, догадалась живо. Вскоре несчастья посыпались на весь наш приход, будто из прохудившегося мешка. Угораздило кого-то упасть – непременно сломает обе руки. Возьмется кто из хозяек жаркое стряпать – обязательно подгорит. Стоит кому из мальчишек в другого камнем швырнуть – хорошо, если только глаз вышибет. Дома гореть начали один за другим вообще безо всякой причины, а залитый из четырех пожарных бочек огонь вновь разгорается, по волшебству. Так дела скверно пошли, что пришлось людям, хочешь не хочешь, выпустить Дентро из-под замка да позволить стреге его окрутить. После чего ее, сами понимаете, невзлюбили в приходе пуще прежнего.
И вот как-то вечером едет мимо ее дома один человек, живший по соседству с нами. Спешил он страшно, однако же поневоле заметил Дентро, чернющего, будто книгопечатник, стоящего на крыше и шурующего метлой в дымоходной трубе. Стрега его, понимаете ли, заставила самого дымоход чистить от сажи – нет бы трубочиста нанять!
Возмущенный этаким скопидомством, сосед наш пришпорил лошадь, как обычно у людей в гневе водится, и помчался, полетел вдоль дороги, пока не доехал до кладбища. Тут стрега прыг из-за могильного камня на дорогу, встала столбом, остановила его лошадь так резко, что ездок едва кубарем наземь не полетел, и кричит ему:
– Куда, – кричит, – спешишь, лоботряс?
Тут наш сосед разозлился как никогда.
– За доктором, – отвечает, – еду. Твой Дентро в дымоход провалился и все никак не выберется. Я так думаю, насмерть расшибся.
Побледнела стрега, что твоя сахарная глазурь, отскочила с дороги, а сосед наш после в таверне с друзьями долго смеялся: эк, дескать, я над стрегой здорово подшутил!
Слушайте дальше. Там, в Круговороте – вот, Инканто не даст соврать, – штормы, бури да ураганы на нас насылали демоны: заварят кашу покруче на тот же манер, как здесь Зеленый, и – нате, откушайте. А стреги умеют подчинять демонов своей воле, и эта стрега, дождавшись, пока сосед наш не уедет из города по делам, велела им устроить такое, что половину домов в Грандечитте подчистую снесло. Столько всего порушило, что наш сосед в чужеземном городе, прослышав о буре, поспешил назад, поглядеть, уцелел ли его дом.
И вот подъезжает он к дому, глядь – навстречу ему вдоль дороги ковыляет та самая стрега. Увидела его, заступила путь, остановила лошадь, как в прошлый раз.
– Живее, – кричит, – домой поезжай, лоботряс: там твоя женка в трубе дымоходной застряла!
Расхохотался сосед: супруга-то его была дамой упитанной, корпулентной, обжорой невероятной, с кресла, что б ни произошло, поднималась разве что изредка, и, уж конечно, дымоходной трубы ей под стать не нашлось бы во всей Грандечитте. Но вот приехал он к себе и видит: полдома в развалинах, а жены нигде нет. Дело было примерно в то время года, когда к ночи обычно холодает, и потому, видя, что ночь не за горами, собрал он обломки мебели и разложил небольшой костерок в очаге полуразрушенной супружеской спальни. Пробует разжечь – дымоход не тянет… ну а что они с моим отцом обнаружили назавтра, взобравшись наверх и спустив в трубу треснувшую балку, чтобы пробить дымоход, вы, думаю, уже догадались.
И как жутко она пострадала, пока демоны затаскивали ее в дымоход, тоже.
– Сильные бури – они удивительные вещи вытворять могут, – заметил Инклито. – К примеру, щепки в стволы деревьев вгонять, будто гвозди. Сам видел.
– Я тоже такое видела, – кивнув, подтвердила Фава, – и это еще не самое страшное. Отчего бы тебе, Инканто, не устроить такую же бурю да не смести Сольдо начисто?
– Если б был на такое способен, подумал бы… но нет. К несчастью, мои способности нанести урон дюко нисколько не превышают твоих… однако и этого может оказаться довольно. Посмотрим. Посмотрим.
– Хор-рошая? – осведомился Орев.
– Нет… однако вполне может стать таковой.
– Бабушка, – заговорила Мора, – вот ты нам уже сколько раз говорила, что Инканто – стрего. По-твоему, он злой? Быть этого не может!
Пожилая дама покраснела. Должен заметить, легчайший румянец на ее щеках изрядно порадовал мое сердце.
– Нет… вовсе нет. Далеко не все стрего злы и коварны. Изыскивать подобные смыслы в любой старой сказке, какую ни услышишь, право, не стоит.
С этим она повернулась ко мне.
– Не думай, Инканто, я вправду, вправду вовсе не думала тебя обидеть. Во-первых, с гостями у нас так не обходятся, а во-вторых, с тех пор, как я, послушавшись твоего совета, начала спать с огнем в очаге, накрепко запирая двери и окна, мне стало настолько лучше!..
Углядев миску с клецками, удачно оказавшуюся поблизости, я поднял ее со стола и протянул Фаве:
– Возьми-ка. Пища нежная, сытная, а ты, должно быть, порядком проголодалась.
Фава метнула в меня убийственный взгляд.
– Сегодня я, как и обещала, начала первой, – напомнила нам мать хозяина. – Кто хочет продолжить? Мора, милая, как насчет тебя?
Однажды, в давние-давние времена, жили да были две маленькие девочки. Жили они по соседству, можно сказать, в двух шагах, но очень, очень далеко от других. Случилось все это, наверное, вскоре после прибытия первых посадочных шлюпок, когда народу здесь было всего ничего и здешние земли еще не успели заселить как следует. Одна из девочек была очень хорошей, добросердечной, зато другая – лгуньей, мошенницей и воровкой. Однако ж, несмотря на все это, играли они вместе чуть ли не каждый день: куда денешься, если играть больше не с кем?
С прибытием новых шлюпок народу вокруг поприбавилось, но к тому времени девочки уже привыкли друг к дружке. Привыкли и по-прежнему играли вдвоем, малость подросшие, однако сдружившиеся еще крепче, хотя никто не мог в толк взять, отчего, если одна такая хорошая, а другая – сквернее некуда.
Казалось бы, такие разные, а вот поди ж ты…
Между тем крохотное поселение где-то у демонов в пазухе… то есть настолько далекое, что и соседним не назовешь, заметно разрослось. Разрослось и тут же ударилось в политические дрязги – без этого в поселениях, похоже, совсем никак. Отца хорошей девочки тоже угораздило в них ввязаться, однако победа осталась за другой стороной, и поселение наложило лапу на его земли, а ему с семейством велело убираться вон. Хорошая девочка повела себя так храбро, держалась с таким достоинством, что даже отцовские ненавистники восхищались ею, толковали насчет «благородства ее духа» наперебой.
Однако скверная девочка расплакалась горько и безутешно. Помогла семейству подруги собрать вещи, трудясь усерднее всех, и всех ее родных завалила подарками. Правда, немало подаренных им красивеньких безделушек на самом-то деле вернула обратно, потому что сама же когда-то все это из дома подружки перетаскала к себе, но и собственных вещей, даже самых для нее дорогих, раздарила немало. А когда они отправились в путь, горько плача, шла за повозкой, а с наступлением ночи, как только уезжающие начали готовиться к ночлегу у обочины, обняла напоследок подружку и назад пошла, к дому.
Устала она порядком, так что шагала медленно. Вот и ночь уже миновала, и солнце взошло, а до дома еще далеко. Тут одна старуха, знавшая обе семьи, вышла на двор подоить корову, увидела, что скверная девочка еле ноги волочит, зазвала ее к себе, усадила за стол, завтраком с ней поделилась.
Поболтали они о том о сем, а после старуха и говорит:
– Я тебя, Мора, сызмальства знаю, и такой скверной, себялюбивой девчонки в жизни еще не видела. Скажи-ка мне, будь добра, что на тебя такое нашло?
– Ну да, верно, – отвечает скверная девочка, – я вправду себя люблю больше всех… а она мне единственной подругой была.
– Я уже слышала эту историю, – заявила Фава.
– Сквер-рная! Др-рянь!
– Только наоборот. Ты все перепутала.
Мора отрицательно покачала головой:
– Нет, я по правде все рассказала. Бывает, правду говорят даже врушки вроде меня.
Самую середину ее левой щеки украшает то ли родинка, то ли бородавка, и, потеряв бдительность, заглядевшись на нее, а выражение лица упустив из виду, можно здорово просчитаться.
– А мне нравится, как Мора все это рассказала, – объявила мать хозяина дома. – Люди из сказок да притч обычно либо скверны во всем, либо во всем хороши, а у Моры говорится, что даже самый скверный человек порой способен на добрые чувства, и я с ней согласна полностью.
Очевидно, о подлинном смысле рассказа внучки она даже не подозревала.
– Кто следующий? Может, ты, Фава? – спросил Инклито, однако, заметив ее неохоту, пожал плечами. – Ладно, если уж так, давай я сам продолжу.
Фава энергично, истово закивала.
Рассказать-то я много чего могу, но мама с Морой обо всем этом уже слышали. И Фава уйму моих историй успела выслушать. И даже ты, Инканто. Помнишь, я, пока тебя вез, рассказывал разное? Не сообразил на потом приберечь. Стало быть, расскажу-ка я нынче вечером то, что сам от другого услышал только сегодня. Этой истории даже мама еще не слышала.
В наши дни везде только и разговоров, что о войне. Не хотелось бы, конечно, на Мору с Фавой страх нагонять, однако они обо всем уже знают. Если не дома, так в поселении слышали наверняка.
На войне, как известно, много людей не бывает. Нет, если рты для прокорма считать, то, конечно, их всегда много, а вот бойцов – бойцов постоянно нехватка. А если людей хватает, может, и биться-то не придется. Вон, дюко нанимает себе бойцов, чтобы нас попугать, и мы подумали: надо бы и нам так же сделать. С карточками у нас, конечно, негусто, но кое-что есть.
Стало быть, приезжаю я нынче в поселение поговорить хоть с некоторыми, посмотреть, что за народ да чем дышит, а один из них рассказал мне вот что.
Воевать ему в последний раз выпало на стороне большущего поселения к югу отсюда. С посадочными шлюпками обычно как? Прибывают сюда и чаще всего садятся в точности на том же месте. Все это знают. Но люди-то что делают? Забирают себе все припасы, а потом говорят: «Я уже тут, зачем мне теперь эта шлюпка», – и в скором времени ни карточек в ней уже нет, ни проводки. Бывает, приезжаю к кому-нибудь в гости, сажусь – а кресло-то тоже со шлюпки утащено! О стали с титаном и всяком прочем даже не говорю: прилетевшие ж думают, что им все это нужнее.
Ну а в том южном поселении порядок другой. Какой-то бог велел им оставить шлюпку как есть – забрать только припасы, а больше ничего не трогать. Наемник этот сказал, там все так говорят в один голос. А может быть, просто кому-то пришло в голову объявить, будто от бога так велено: насчет подобных вещей кто ж поручится? Как бы там ни было, забрали они припасы, а прочее оставили в целости. И случилось все это многие годы назад.
Проходит время, и шлюпка к ним назад возвращается. Чудесно. Улетела обратно в Круговорот Длинного Солнца, забрала еще сколько-то народу из их родного города и обратно пришла. И так раз, другой, третий…
Глядь, а дела – хуже некуда, совсем как в истории Моры. Ссоры, драки, повальное воровство. Правосудия никакого. Хочешь суд выиграть, взятку гони, да немалую. Кто больше на лапу даст, тот и прав. Вот люди тамошние и говорят: «Нет, так, – говорят, – не пойдет. Давайте-ка компанию соберем и, когда шлюпка снова придет, полетим с ней назад. Найдем там человека взаправду честного, мудрого да упросим с нами сюда вернуться, выправить положение».
Наемник тот о подобных затеях никогда раньше не слышал, и я тоже, но он говорит, будто тамошние как сказали, так и сделали. Полетели обратно, на родину, и разыскали там мудреца, в точности такого, какой требовался. Ростом высокий, борода белая, будто свежий снежок, а единственный глаз – цвета глубокой воды. Наемник наш застал его уже там, в большущем поселении к югу от нас: этот самый человек в бойцы его нанял, потому он туда и попал. Другой человек, служивший тому мудрецу, договорился с ними и лодкой до места отправил.
А мудрец тот, по словам наемника, вправду человек добрый, порядочный. Стоит только заговорить с ним, сразу становится ясно: этому можно верить. Живет он в доме, предоставленном поселением, в огромном таком, этажи один над другим – может, три, а может, даже четыре. Я такие дома помню по Грандечитте, и мама тоже – сама когда-то, давно еще, в похожем жила. Но наш наемник родился уже здесь и домов выше двух этажей никогда не видал. Годами он, понимаете, куда младше меня… младше любого из нас, кроме Моры да Фавы.
В том доме огромном повсюду ковры, полно мебели всякой, картин – обстановка вроде как у дюко Ригольо. Однако когда он, мудрец тот, с ними заговорил, наш наемник вмиг понял: плевать ему на все это. В шелка с самоцветами разодет, голова шитой золотом тканью обмотана – так и на это ему плевать! По коврам ли ходить, по траве – для него все едино. Поговорил он немного со всеми разом, а потом спрашивает каждого, на что тот собирается потратить полученные от него карточки. Так вот, наемник наш говорит, что по пути, в лодке, успел приглядеться к попутчикам и среди них оказалось немало записных вралей, но те, кто пробовал лгать мудрецу, только мычали: «Э-э-э… я… это… я…»
Вот оно как.
Ну, словом, одни рассказывают, что деньги им на хорошее дело нужны, другие признаются, что на худое, однако он говорит со всеми – неважно, кто ради чего в бойцы наниматься пошел.
Что до наемника, с которым я разговаривал, – этот хочет купить клочок хорошей земли. Там, где он родился, вся стоящая земля уже чья-то. Потому ему и надобно скопить малость карточек, приобрести сколько требуется, чтобы построить домик, а после жениться. У него дома девчонка осталась, так он надеется, что ей хватит терпения его дождаться.
Вот, стало быть, поговорил с ними мудрец, нанял всех, и отправляется наш наемник за него воевать. Довольно скоро они побеждают, и попадает он во вражеское поселение: его же удерживать надо, а мудрец, своих разослав обратно по фермам, поручил это дело наемникам. Поручил, а после исчез без следа. Куда, что с ним сталось – никому не известно. Молодой генерал из тамошних, полюбивший его как родного отца, давай искать его всюду. Полагая, что кто-то его погубил, а тело надежно спрятал.
И тут кто-то во вражеском поселении, где наш наемник службу несет, узнает на улице жену мудреца. Узнает, бежит к офицеру, заправляющему там делами: так, мол, и так. Тот посылает нашего наемника ее привести, задает ей кучу вопросов, и наемник тоже кое-что слышит.
Рассказала жена мудреца, что они собирались убраться из того поселения навсегда, без возврата. Раздобыли лодку и отправились вниз по тамошней, ихней реке. Не по нашей. Плывут, а за мудрецом ингуми охотятся, жизни хотят лишить, жена его перепугана не на шутку. Он ей и говорит: не волнуйся, им же я нужен, не ты. Причалили они к островку, приготовили ужин, поели, и тут ингуми налетели толпой. Кружат в небе, а они забрались снова в лодку, поспать. А у мудреца птица ручная была…
– Птичка… хор-роший! – воскликнул Орев, прервав рассказ Инклито.
Говорящая птица. Мудрец и сказал: если ингуми подберутся близко, птица тревогу подымет, разбудит обоих. Жена, конечно, перепугалась – страсть как, но он ее обнял, прижал к себе, и она мало-помалу уснула.
Просыпается – на дворе еще ночь. Мудреца рядом нет. Ингуми тоже. Лодка по-прежнему у островка, привязана к стволу дерева или еще там к чему, однако мудрец уж на берегу. Чалму, которую обычно носил, снял, волосы белые сверкают, сияют в ночной темноте… Направился он прочь, в скором времени скрылся из виду, да так и не вернулся. Делать нечего: на следующий день взяла она да погнала их лодку назад, вверх по реке, к вражескому поселению, на продажу.
Ну а этому наемнику, с которым я разговаривал, довелось оказаться одним из тех, кто повез ее из вражеского поселения в то, большое, где мудрец правил, для беседы с тем молодым генералом. Привезти-то привез, но тут генерал с ним рассчитался вчистую, сполна, и отпустил, потому как теперь поселению столько бойцов ни к чему, а казна не бездонна… а после пришел он к нам. На том и конец этой истории… по крайней мере, пока что, до времени.
– Отчего же мудрец решил оттуда убраться, если они победили? – спросила Мора, в недоумении взглянув на отца.
Широченные плечи Инклито приподнялись и вновь опустились книзу.
– Может, кто-нибудь вроде Инканто объяснить и сумеет, а я-то что? Простой крестьянин. Вот насчет коров да свиней – это пожалуйста, это ко мне.
– Инканто?..
Я молча покачал головой.
– Ладно, – вздохнул Инклито, – я нашего наемника про то же самое спрашивал: с чего мудрецу вздумалось сняться с места? Он тоже не знал, что сказать. Тогда я начал расспрашивать о том большущем поселении, что его нанимало, а он ответил: дела там, дескать, очень даже неплохи. Что, говорю, не дерутся больше? Не ссорятся? Не воруют? Нет, отвечает, поселение хоть куда: люди там честные и так далее… только большое уж очень. Большое, сказал, будто города в Круговороте Длинного Солнца, только ему-то откуда об этом знать? Поселение не меньше нашей родной Грандечитты? Нет, тут я ему не верю!
Скептически хмыкнув, Инклито повернулся ко мне:
– Ну что ж, наша семья – и мама, и Мора, и я вот – свое слово сказала. Остались только вы с Фавой.
Я ответил, что предпочел бы уступить очередь Фаве, а мать Инклито подтолкнула ко мне блюдо горячей, с пылу с жару свинины.
– Вы ведь – ни ты, ни Фава – за весь вечер еще ни кусочка не съели! Как насчет хлебца? Дечина только утром пекла. А вот и масло, наше собственное!
Дабы доставить ей удовольствие, я положил себе мяса и взял ломоть хлеба.
– Я уезжаю завтра с утра, – сообщила матери Инклито Фава. – Море с Инканто уже говорила. И потому нынче вечером, напоследок, хочу рассказать историю подлиннее, сочинив что-нибудь особенно интересное. К тому же Инканто в тот, первый вечер последним уже рассказывал! – С этим она повернулась ко мне: – Инканто, уступи мне на этот раз последнюю очередь? А сам расскажи еще что-нибудь о Зеленом, ладно? Я, пожалуй, сама тоже о нем что-нибудь сочиню.