Осмотрев меня и решив, что в лечении нужды нет, дежурный лекарь попросил нас покинуть лазарет – мой плащ и меч, как он выразился, «отрицательно влияли на прочих пациентов».

На противоположной стороне того здания, где я обедал с солдатами, нашлась лавочка с товарами, отвечавшими всем их надобностям. Среди поддельных драгоценностей и прочих безделок, какие солдаты обычно дарят своим возлюбленным, отыскалась там и женская одежда. Кошелек мой был сильно истощен ужином в харчевне «Утраченная Любовь», куда мы так и не вернулись, однако купить Доркас дзимарру я смог.

Неподалеку от лавки находился вход в Зал Правосудия, перед которым собралась толпа человек в сто. Завидев мой плащ цвета сажи, собравшиеся начали подталкивать друг друга локтями, указывая на меня, и мы вновь отступили во двор, полный дестрие. Там нас и разыскал бейлиф из Зала Правосудия – внушительного вида человек с высоким, белым, точно кувшин, лбом.

– Ты – казнедей, – сказал он. – И мне было сказано, что ты достаточно искушен в своем ремесле, чтобы отправлять обязанности такового.

Я ответил, что сегодня же могу сделать все необходимое, если его начальство того требует.

– Сегодня? Нет, это невозможно. Слушание будет закончено только вечером.

Я заметил, что он, видимо, нимало не сомневается в том, что подсудимый будет признан виновным, если пришел убедиться в моей пригодности к совершению казни.

– О невиновности не может быть и речи – в конце концов, девять человек погибли, и он был схвачен с поличным. Поскольку он не принадлежит к высшим сословиям и не занимает видного общественного положения, возможность помилования либо апелляции также исключены. Приговор трибунала будет объявлен завтра поутру, посему ты понадобишься не раньше полудня.

Опыта общения с судьями или судебными чиновниками у меня не было (наших клиентов всегда присылали прямо в Цитадель, а с чиновниками, приезжавшими порой для получения справок относительно того или иного дела, всегда беседовал мастер Гюрло). Вдобавок мне не терпелось впервые самостоятельно выполнить работу, к которой меня так долго готовили, и потому я спросил, отчего бы хилиарху не устроить казнь при свете факелов еще ночью.

– Как можно? Он должен подобающим образом обдумать и взвесить свое решение! Иначе как это будет выглядеть? И без того уже множество народу считает, будто военные магистраты слишком торопливы и даже своенравны! Сказать по чести, гражданский судья, вероятно, ждал бы с неделю, и делу это пошло бы только на пользу – недели вполне достаточно для того, чтобы открылись какие-либо новые обстоятельства, представляющие дело в ином свете. Конечно, этого не случилось бы – но тем не менее…

– Выходит, завтра после полудня, – сказал я. – Нам потребуется квартира для ночлега. К тому же мне нужно осмотреть плаху и эшафот и подготовить клиента. Мне нужно письменное разрешение на встречу с ним?

Бейлиф спросил, не можем ли мы переночевать в лазарете. Я покачал головой, и тогда все мы отправились в лазарет, где бейлиф принялся ругаться с дежурным лекарем, который, как я и предполагал, отказался предоставить нам кров еще на одну ночь. Засим последовал долгий спор с нестроевым унтером ксенагии, который объяснил, что нам никак невозможно ночевать в казармах с солдатами, а если мы воспользуемся одной из комнат, зарезервированных для высших чинов, в ней после этого никто не захочет жить. В конце концов для нас очистили крохотную кладовку без окон и принесли туда две кровати и еще кое-какую (изрядно, надо заметить, попользованную) мебель. Оставив там Доркас, я убедился, что не наступлю на прогнившую доску в самый ответственный момент и что голову клиента не придется отпиливать, уложив его на собственное колено, и, согласно нашим традициям, отправился в камеры – представиться клиенту.

Разница (пусть субъективная) между привычными и непривычными тюремными сооружениями – огромна! Спустившись в наши темницы, я в буквальном смысле слова почувствовал бы, что возвращаюсь домой – хотя бы только затем, чтоб умереть. Да, я понимал бы, что извилистые железные коридоры и узкие, мрачные двери могут повергать заключенных в ужас, но сам нимало бы не ужаснулся, а удивись этому кто-либо из соседей, перечислил бы ему множество разнообразных преимуществ тюремной жизни: чистые простыни, теплые одеяла, регулярное питание, пристойное освещение, уединение и покой, нарушаемые кем бы то ни было лишь изредка, и так далее.

Теперь же, спускаясь по узкой винтовой лестнице из камня вниз, в темницы во сто раз меньше наших, я испытывал прямо противоположные чувства. Темнота и нестерпимая вонь давили на меня тяжким грузом. В голове все время вертелась, как ни старался я гнать ее прочь, одна мысль: ведь я и сам волею случая (не поняв приказа либо невольно разозлив чем-нибудь бейлифа) могу оказаться здесь, в заточении!

Из-за дверей до меня донесся женский плач. Поскольку бейлиф говорил о мужчине, я решил, что ошибся камерой (мне была названа третья справа). Двери были вполне обычными – деревянными, окованными железом, однако замки оказались тщательно смазанными. Вот она, военная дисциплина! Еще раз пересчитав двери, я отпер нужную, причем плач, стоило мне отодвинуть засов, затих.

Внутри, на соломе, лежал обнаженный человек. Железный ошейник его был прикован цепью к кольцу в стене. Над ним склонилась женщина, также обнаженная, и длинные темные волосы ее, ниспадая, закрывали их лица, точно объединяя их в одно целое. Женщина подняла на меня взгляд, и я узнал Агию.

– Агил! – прошипела она.

Лежавший на соломе человек сел. Лица их были столь схожи, что Агия, казалось, держала перед собою зеркало.

– Это был ты, – сказал я, тут же вспомнив мелькнувшую под шлемом черную ленту и поведение Агии на Кровавом Поле. – Но это невозможно!

– Он умрет, – сказала Агия. – Умрет, потому что ты жив!

Я не нашелся что ответить ей.

– Это и вправду был Агил?

– Конечно. – Голос моего клиента звучал октавой ниже, чем у сестры, однако вовсе не так твердо. – А ты до сих пор не понял?

Я только покачал головой.

– Там, в лавке, была Агия. В костюме Септентриона. Она вошла через заднюю дверь, и, когда ты и слышать не захотел о продаже меча, я подал ей знак.

– Мне нельзя было говорить, – сказала Агия, – иначе ты понял бы, что голос – женский. Но кираса скрыла мои груди, а перчатки – руки. А мужской походке подражать проще, чем это кажется мужчинам.

– Ты хоть разглядел этот меч? Там ведь клеймо! – Агил поднял руки, точно держа в них мой меч.

– Ну да, – бесцветным, ничего не выражающим тоном добавила Агия. – Иовиниан. Я видела в харчевне.

Высоко над ними в стене имелось крохотное оконце, и сквозь него в камеру вдруг, словно ветер сдвинул с места нависшую над крышей тучу, упал солнечный луч. Я вгляделся в их залитые солнцем лица.

– Вы хотели убить меня. Лишь для того, чтобы завладеть моим мечом.

– Я надеялся, что ты оставишь его в лавке, – сказал Агил. – Помнишь? Я хотел убедить тебя, переодевшись, бежать. Я дал бы тебе и одежду, и денег – сколько смог бы.

– Севериан, неужели ты не понимаешь? Этот меч стоит вдесятеро дороже нашей лавки, а эта лавка – все, что у нас есть!

– Вы проделывали такое и прежде. Наверняка. Слишком уж гладко все вышло. Совершенно законное убийство, незачем прятать тело…

– Но и ты собираешься убить Агила, разве нет? Ты ведь пришел из-за этого, хотя не знал, кто за дверью, пока не открыл ее. Чем же ты отличаешься от нас?

– Бой был честным, – несколько мягче сказал Агил. – На равном оружии, и условия ты принял. А завтра – будет так же?

– Ты знал, что с наступлением вечера тепло моей руки оживит аверн, и он ужалит меня в лицо. А сам надел перчатки, поэтому тебе-то оставалось только подождать. И даже ждать не нужно было – ты до этого наверняка достаточно напрактиковался в метании листьев.

– Ну да, – улыбнулся Агил, – перчатки дела не решали. И я было победил. – Он развел руками. – Однако выиграл ты – при помощи какого-то тайного искусства, непонятного нам с сестрой. Я был обижен тобою трижды, а древний закон гласит, что трижды обиженный вправе требовать у обидчика выполнения любой просьбы. Конечно, этот закон давно не имеет силы, но сестренка говорит, что ты питаешь слабость к древним временам, к эпохе величия вашей гильдии, когда ваша крепость была центром Содружества. Вот моя просьба: освободи меня!

Агия поднялась, отряхнула солому с коленей и бедер и, словно только теперь осознав, что обнажена, подняла с пола столь памятное для меня парчовое платье и завернулась в него.

– Чем же я обидел тебя, Агил? – спросил я. – По-моему, это ты обидел меня. Во всяком случае, пытался обидеть.

– Во-первых, ты заманил меня в ловушку. Ты носил при себе, напоказ всему городу, древность, стоящую дороже виллы, и даже не знал, чем владеешь, хотя владелец обязан это знать, и твое невежество завтра будет стоить мне жизни, если только ты не освободишь меня сегодня. Во-вторых, ты отказался от переговоров о купле-продаже. В нашем же торговом сообществе каждый может назначать любую цену, какую только пожелает, но отказ в продаже товара по какой бы то ни было цене есть тяжкое преступление. Мы с Агией только рядились в причудливый варварский доспех, ты же носишь в груди сердце варвара. И, в‐третьих, ты победил меня в поединке, прибегнув к шулерскому трюку. В отличие от тебя, я обнаружил, что оказался лицом к лицу с силой гораздо выше моего разумения. Это лишило меня мужества, и я бежал – так поступил бы на моем месте любой. И вот – я здесь. И призываю тебя выпустить меня на свободу.

Помимо воли из горла моего вырвался смех, принесший с собой горечь желчи.

– Ты, кого я имею все основания презирать, просишь меня о том, чего я не сделал бы и для Теклы – для той, кого любил больше собственной жизни! Нет. Я – глупец, и, если не был им до сих пор, твоя сестрица, несомненно, сделала из меня глупца. Но все же я не настолько глуп.

Платье Агии упало на пол, и она бросилась ко мне столь стремительно, что я решил, будто она собирается напасть на меня. Однако она, покрыв лицо мое поцелуями, схватила мои ладони и положила одну себе на грудь, другую же – на бархатный холмик меж бедер, как и спина, облепленных прелой соломой.

– Севериан, я люблю тебя! Я хотела тебя все время, пока мы были вместе, и раз двадцать пыталась отдаться тебе! Разве ты забыл, как я старалась увести тебя в Сад Наслаждений? Он и вправду стал бы для нас садом истинных наслаждений, но… ты не пошел! Хоть раз будь честен! – В ее устах честность словно бы превратилась в нечто ненормальное, наподобие некоей мании. – Разве ты не любишь меня? Возьми меня сейчас… здесь… Агил отвернется, я обещаю.

Пальцы ее скользнули по моему животу, пробираясь под пояс, и я не замечал, что другая ее рука подняла клапан ташки, пока не услышал шелест бумаги.

Я поймал ее запястье, пожалуй сжав его сильнее, чем следовало, и она хотела было вцепиться ногтями мне в лицо – точно так же порой, не в силах больше вынести мыслей о заточении и боли, делала Текла. Я оттолкнул ее, и на сей раз за ее спиною не оказалось кресла. Агия ударилась головою о стену – и, хотя ее пышные волосы должны были смягчить удар, звук вышел резким, будто каменщик стукнул по кирпичу молотком. Лишившись сил, сползла она по стене вниз, на груду соломы. Никогда не подумал бы, что Агия способна плакать, однако она заплакала.

– Что она сделала? – спросил Агил, и голос его не выражал ничего, кроме любопытства.

– Ты, без сомнения, видел и сам. Она хотела залезть в мою ташку. – Я выгреб все оставшиеся монеты из кармашка, в котором хранил деньги: два медных орихалька и семь аэсов. – Быть может, хотела украсть письмо к архонту Тракса. Однажды я упоминал о нем при ней, однако ношу его не здесь.

– Нет, ей наверняка нужны были деньги. Меня-то здесь кормят, а вот она, должно быть, жутко голодна.

Я поднял Агию, сунул ей в руки разорванное платье и вывел ее в коридор. Она еще не вполне пришла в себя, но, стоило дать ей орихальк, швырнула его на пол и плюнула на него.

Вернувшись в камеру, я застал Агила сидящим, скрестив ноги и прислонившись спиною к стене.

– Только не спрашивай о ней меня, – сказал он. – Все твои подозрения верны – этого тебе хватит? Завтра я умру, а она выйдет замуж за того старика, что положил на нее глаз, или еще за кого-нибудь. Чем скорее она это сделает, тем лучше. Раньше я был этому помехой, а теперь меня не станет, и…

– Да, завтра ты будешь казнен, – подтвердил я. – Я как раз хотел поговорить об этом. Тебе все равно, как будешь выглядеть на эшафоте?

Агил опустил взгляд к собственным рукам, мягким, изящным, лежавшим на коленях в луче солнечного света.

– Нет. Она может прийти. Надеюсь, что не придет, однако – нет, мне не все равно.

Тогда я (как меня учили) велел ему с утра есть поменьше, чтобы не стошнило, когда придет время, и загодя опорожнить мочевой пузырь, расслабляющийся при ударе. Вдобавок я выложил ему о порядке процедуры все те выдумки, что обычно рассказываются приговоренным, дабы удар оказался для них неожиданным – так делается для того, чтоб человек испытал перед смертью хоть чуточку меньше страха. Поверил ли он мне, я не знал, но надеялся, что поверил – если и существует на свете ложь, праведная в очах Вседержителя, моя была именно такова.

Покинув камеру, своего орихалька я на полу не нашел. На том месте, куда упала монета – и, несомненно, ее же ребром, – на грязных камнях было нацарапано нечто, с равным успехом способное оказаться как свирепым лицом Хурупари, так и, к примеру, картой, испещренной совершенно незнакомыми мне письменами. Я стер рисунок подошвой.