Собрав, вне всяких сомнений, последние силы, я сумел выбросить «Терминус Эст» на примятую осоку плавучей тропинки и ухватиться за ее скользкий край, прежде чем снова погрузиться в воду.

Кто-то схватил меня за руку и потянул вверх. Я поднял взгляд, ожидая увидеть Агию, но это оказалась другая женщина – заметно младше, со светло-русыми волосами, развевавшимися на ветру. Я хотел было поблагодарить ее, но изо рта вместо слов хлынула вода. Она потянула сильнее, и с ее помощью я сумел вползти на тропинку, но тут силы мои иссякли окончательно.

Времени, которое я пролежал так, наверняка хватило бы, чтобы прочесть «ангелюс», – быть может, даже не один раз. Я чувствовал и усиливавшийся холод, и то, как осока прогибалась под моей тяжестью, пока я снова не оказался наполовину в воде. Изо рта и ноздрей моих текла вода; дышал я, не в силах насытить воздухом легкие, глубоко, судорожно. Тут кто-то (голос был мужским, громким и явно уже где-то слышанным прежде) сказал:

– Перевернем, а то еще захлебнется.

Меня приподняли за пояс, и несколькими мгновениями позже я смог встать, хотя ноги дрожали так, что я едва не упал снова.

Передо мной стояли Агия со светловолосой девушкой, которая помогла мне выбраться на тропинку, и рослый толстяк с красным мясистым лицом. Агия спросила, что произошло, и я, хоть пришел в себя разве что наполовину, не мог не заметить, как она бледна.

– Подожди с расспросами, – сказал толстяк, – дай ему опомниться. А ты кто такая и откуда взялась?

Последние слова были обращены к девушке, похоже, чувствовавшей себя не лучше, чем я. Она открыла было рот, но из-за бившего ее озноба ничего не смогла сказать и тут же опустила голову. Девушка с головы до пят была вымазана в иле, и одежда ее выглядела не лучше ветоши из мусорного ящика.

– Откуда она взялась? – спросил толстяк у Агии.

– Не знаю. Я оглянулась посмотреть, где там Севериан застрял, и увидела, что она вытаскивает его из воды.

– Что ж, доброе дело. По крайней мере, для него. Как думаешь, она – сумасшедшая? Или просто поддалась здешним чарам?

– Как бы там ни было, она спасла меня, – вмешался я. – Ты не мог бы дать ей что-нибудь надеть? Она, должно быть, продрогла насквозь.

Я и сам уже пришел в себя настолько, чтобы почувствовать, что промерз до костей.

Толстяк покачал головой и вроде бы поплотнее запахнул свое тяжелое пальто.

– Нет – пока она не отмоется. А для этого ей надо слазать обратно в воду да еще обсохнуть… Ладно, у меня есть кое-что еще – может, даже получше.

С этим он вынул из кармана пальто металлическую фляжку в форме сидящего пса и подал ее мне. Кость в собачьей пасти оказалась пробкой. Я подал фляжку русоволосой девушке, но та, казалось, даже не поняла, что с ней делать. Агия, забрав у нее сосуд, приставила горлышко к ее губам, заставила девушку сделать несколько глотков и вернула фляжку мне. Содержимое оказалось сливовым бренди, огнем опалившим глотку и смывшим горечь болотной воды. К тому моменту, когда я вставил кость обратно псу в пасть, брюхо его опустело более чем наполовину.

– Ну вот, – сказал толстяк, – теперь вы, ребята, пожалуй, должны бы рассказать, кто вы такие и что здесь делаете, – только не надо мне вкручивать, будто просто любовались пейзажем. Обычных зевак я насмотрелся достаточно, чтобы узнавать, едва они покажутся на горизонте. – Он взглянул на меня. – Хороший у тебя ножичек. Большой…

– Он – переодетый армигер, – сказала Агия. – Получил вызов и пришел за аверном.

– Он-то переодет, а вот ты разве не переодета? По-твоему, я не узнаю парчи для театральных костюмов? И босых ног разглядеть не в состоянии?

– А я про себя ничего не говорила. Ни об одежде своей, ни о сословии. А туфли я просто оставила снаружи, чтобы не испортились от сырости.

Толстяк кивнул – равнодушно, ничем не показав, верит ли он словам Агии.

– А теперь – ты, золотиночка. Вот дамочка в парче уже сказала, что не знает тебя. Но что-то я ей не шибко верю. Думается мне, она о тебе знает поболе моего. Как же тебя зовут?

– Доркас, – сглотнув, ответила девушка.

– Как ты сюда попала, Доркас? Как оказалась в воде? Ты ведь там явно побывала – не могла же так вымокнуть, просто вытаскивая нашего юного друга!

От действия бренди щеки девушки порозовели, но лицо по-прежнему оставалось изумленным и почти неподвижным.

– Не знаю, – прошептала она.

– Ты не помнишь, как пришла сюда? – спросила Агия.

Доркас покачала головой.

– В таком случае, что последнее приходит тебе на память?

Воцарилась тишина. Казалось, пронизывающий ветер усилился, и я, несмотря даже на выпивку, отчаянно мерз. Наконец Доркас забормотала:

– Сидела у окна… Там, в окне, были очень милые вещицы – подносы, шкатулки, распятия…

– Милые вещицы? – заметил толстяк. – Так уж и милее тебя самой?

– Сумасшедшая, – сказала Агия. – Либо ушла от своих попечителей и заблудилась, либо попечителей у нее не было вовсе – что вероятнее, судя по состоянию одежды. Забрела сюда, а кураторы проморгали…

– А может, кто-то огрел ее по голове, ограбил и швырнул в озеро, посчитав мертвой. Здесь, госпожа Хлюп-Хлюп, уйма входов и выходов, о которых кураторы и не слыхали! А может, ее принесли хоронить, а она на самом деле просто спала. В ком впала – или как там это называется… А в воде очнулась.

– Но тогда те, кто ее принес, увидели бы.

– Я слыхал, будто человек, в этот самый ком впавший, может пробыть под водой очень долго. Ну, как бы оно там ни было, сейчас уже неважно. Пусть сама выясняет, кто она такая и откуда взялась.

Тем временем я, освободившись от накидки, пытался отжать плащ, но на время оставил это занятие, едва услышал, как Агия спрашивает:

– Ты все о нас выспросил – а сам-то кто будешь?

– Что ж, – отвечал толстяк, – имеешь полное право знать. И я-то дам ответ поправдивее твоих, а после должен буду вернуться к своим делам. Я к вам подошел только потому, что увидел, как молодой армигер тонет; тут всякий приличный человек подошел бы и помог. Но у меня, как и у прочих приличных людей, своей работы хватает.

С этими словами он снял высокую шляпу, порылся внутри и вынул глянцевитую визитную карточку – раза в два больше тех, что мне доводилось видеть в Цитадели. Карточку он подал Агии, а я заглянул ей через плечо. Украшенная множеством вычурных виньеток и завитушек, надпись гласила:

ХИЛЬДЕГРИН-БАРСУК

Земляные работы любого вида и объема

от одного землекопа до 400.

В камне не застрянем, в песке не увязнем.

Улица Морских Торговцев,

под вывеской «СЛЕПАЯ ЛОПАТА»,

либо справиться у Альтикамелуса

на углу ул. Благопожеланий.

– Вот кто я таков, госпожа Хлюп-Хлюп, и ты, молодой сьер, если не возражаешь, чтобы я тебя так величал – во‐первых, потому, что ты моложе меня, а во‐вторых, оттого, что она тебя постарше, года, может быть, на два. Ну что ж, мне пора.

Я придержал его за плечо.

– Перед тем как упасть в воду, я встретил старика на ялике, и он сказал, что дальше есть кто-то, кто может переправить нас через озеро. Наверное, он говорил о тебе. Ты можешь помочь нам?

– А, тот бедняга, что жену никак не найдет… Что ж, мы с ним – друзья давние и добрые; раз уж он меня рекомендовал, так и быть. Для моей шаланды четверо – не груз.

Он зашагал по тропинке, жестом пригласив нас следовать за ним, и я заметил, что сапоги его, смазанные салом, погружаются в примятую осоку еще глубже, чем мои.

– Она с нами не пойдет, – сказала Агия.

Но Доркас, шедшая следом, выглядела так одиноко, что я приотстал и шепнул ей:

– Я бы одолжил тебе накидку, но она так намокла, что в ней ты только хуже замерзнешь. Ступай по этой же тропинке в другую сторону – и выйдешь в коридор; там гораздо суше и теплее. А там найдешь дверь с надписью «Сад Джунглей» – за ней солнце жарит вовсю, сразу согреешься…

Тут я осекся, вспомнив встреченного в Саду Джунглей пеликозавра, но, быть может, к счастью, Доркас ничем не показала, что слышит меня. Что-то в выражении ее лица говорило мне, что она боится Агии или, по крайней мере, хоть смутно, но сознает, что Агии не нравится ее присутствие. В остальном же она будто вовсе не замечала, что происходит вокруг, и шла вперед подобно сомнамбуле.

Видя, что слова мои ничуть ее не ободрили, я начал снова:

– В коридоре сидит один из кураторов. Он наверняка постарается найти для тебя сухую одежду.

Агия обернулась к нам; ветер разметал ее каштановые волосы.

– Севериан, попрошаек на свете – в избытке! Всех не обогреешь!

Хильдегрин, видимо услышав слова Агии, обернулся тоже.

– Я знаю женщину, которая может взять ее к себе, отмыть и переодеть. Из-за грязи не очень-то видно, но эту девушку содержали хорошо. Хоть и тощевата малость, но…

– Послушай, а что тебе здесь понадобилось? – огрызнулась Агия. – Судя по карточке, твой бизнес – подряды. А здесь у тебя какие дела?

– Вот эти самые, госпожа. Бизнес!

Доркас охватила дрожь.

– Нет, правда, – сказал я, – вернулась бы ты обратно. В коридоре гораздо теплее. Только в Сад Джунглей не ходи; ступай лучше в Песчаный, там солнце, сухо…

Что-то из сказанного мною, похоже, задело в душе Доркас какую-то струнку.

– Да, – прошептала она. – Да.

– Песчаный Сад, да? Он тебе нравится?

– Солнце, – едва уловимо отвечала она.

– Ну вот и моя старушка, – объявил Хильдегрин. – Раз уж нас так много, рассаживаться придется осторожно. И ерзать там шибко не советую, борта у нее невысоки. Одна из женщин – на нос, а молодой армигер с другой – на корму.

– Мне бы лучше за одно из весел, – сказал я.

– Грести раньше доводилось? Мне так не показалось. Лучше уж сядь на корму. Двумя веслами работать ненамного трудней, чем одним, и мне частенько приходилось это проделывать, хотя на борту со мной бывало по полдюжины человек.

Лодка его была под стать хозяину – большой, неказистой и тяжелой на вид, больше всего похожей на ящик, слегка сужающийся к носу и корме и снабженный уключинами. Хильдегрин, взойдя на борт первым, веслом подтолкнул шаланду поближе к берегу.

– Иди, – сказала Агия, взяв Доркас за руку. – Садись вперед.

Доркас охотно повиновалась, но Хильдегрин остановил ее.

– Если не возражаешь, госпожа, лучше бы тебе на нос сесть. Иначе я не смогу приглядывать за ней, пока гребу. С ней не все в порядке – дело ясное, и при таких низких бортах мне бы хотелось вовремя заметить, если ей вдруг скакать вздумается…

Тут Доркас удивила всех нас, сказав:

– Я не сумасшедшая. Просто… просто я словно только что проснулась.

Но Хильдегрин все-таки усадил ее ко мне, на корму.

– Ну, – сказал он, отталкивая лодку от берега, – это вы вряд ли когда забудете, если вам впервой. Переправа через Птичье Озеро посреди Сада Непробудного Сна…

Весла с глухим меланхолическим плеском погрузились в воду.

Я спросил, отчего озеро называется Птичьим.

– Некоторые говорят – оттого, что очень много дохлых птиц в воде. А может, оттого, что здесь просто много птиц. Вот ведь, все люди ругают Смерть и рисуют ее в виде этакой старой кликуши с мешком… а для птиц она – друг. Сколько я ни видал в жизни мест, где мертвецы, тишина и покой, – везде птиц было во множестве.

Вспомнив, как пели дрозды в нашем некрополе, я согласно кивнул.

– Если ты посмотришь через мое плечо, то ясно увидишь берег впереди, и вся эта осока не будет мешать любоваться пейзажем. Если тумана нет, увидишь, как там, вдалеке, земля идет на подъем и наверху, где посуше, растут деревья. Видишь их?

Я кивнул, и Доркас кивнула тоже.

– Потому что вся эта декорация должна изображать жерло потухшего вулкана. Некоторые говорят, будто это – раскрытый рот мертвеца, но это неправда. Где же тогда зубы? Хотя… вы наверняка помните, что пришли сюда сквозь такую подземную трубу?

Мы с Доркас снова кивнули вместе. Агии, хотя она и сидела всего шагах в двух от нас, почти не было видно из-за широких плеч и просторного суконного пальто Хильдегрина.

– А там, – продолжал он, кивком указывая направление, – вы должны бы видеть темное пятнышко. Прямо посредине, между болотом и краем кратера. Некоторые, увидев его, думают, будто это – дверь, через которую они вошли, но дверь-то как раз позади, гораздо ниже и гораздо меньше. То, что вы сейчас видите, – Пещера Кумеянки. Это такая женщина, которая знает будущее, и прошлое, и вообще все на свете. Кое-кто говорит, будто весь этот сад был выстроен ради нее одной, но мне как-то слабо в это верится.

– Как же это возможно? – негромко спросила Доркас.

Но Хильдегрин не понял вопроса – или же сделал вид, будто не понимает.

– Автарх якобы захотел иметь ее всегда под рукой, чтобы не ездить каждый раз через полмира. Иногда там, возле пещеры, кто-то ходит; металл какой-то на солнце блестит… Уж не знаю, кто там живет на самом деле: сам я близко к пещере никогда не ходил, так как будущего заранее знать не желаю, а прошлое свое и так знаю получше любой кумеянки. Люди, бывает, ходят – хотят узнать, скоро ли выйдут замуж, или насчет успеха в торговле, но, по моим наблюдениям, во второй раз ее навещают немногие.

Шаланда почти достигла середины озера. Сад Непробудного Сна окружал нас, точно огромная чаша с мохнатыми от сосен стенками, облепленными понизу накипью из камыша и осоки. Я все еще мерз – из-за неподвижности, пожалуй, даже сильнее прежнего, – да к тому же вспомнил о том, что озерная вода может сотворить с клинком меча, если его поскорее не просушить и не смазать, однако чары сада надежно держали меня в плену. (Чары в саду, несомненно, присутствовали – я почти слышал разносящееся над водою пение на языке, которого не знал и не понимал.) В плену этих чар пребывали, наверное, и Хильдегрин, и даже Агия. Некоторое время мы плыли в полной тишине; вдалеке на поверхности озера плескались гуси, вполне живые и здоровые; один раз, будто во сне, из-под воды совсем рядом с лодкой показалась морда морской коровы, разительно схожая с человечьим лицом.