На старом кладбище Шелк бывал часто, однако на арманекронах еще не ездил ни разу (вернее сказать, прежде арманекроном неизменно служила повозка Гольца). По пути туда все каждый раз торжественно шли за повозкой, как того требовали обычаи, а возвращаясь обратно, Голец почти всегда предлагал подвезти Шелка, и Шелк ехал назад, до собственного квартала, сидя с ним рядом, на дощатых, посеревших от времени козлах.

Ну а сегодня ему впервые довелось проехаться на настоящем арманекроне (стекло, сверкающее черным лаком дерево, черные плюмажи, пара вороных коней), нанятом за умопомрачительную – целых три карточки! – плату у того же гробовщика, которому был заказан гроб для Дриадели. Едва хромавший за арманекроном к тому времени, как процессия добралась до кладбища, Шелк принял предложение ливрейного кучера подвезти его с искренней благодарностью и был до глубины души поражен, обнаружив, что козлы арманекрона снабжены спинкой, причем и сиденье, и спинка обиты элегантной, сверкающей черной кожей, подобно дорогостоящим креслам. Мало этого, изрядная высота козел позволяла разглядывать окрестные улицы под совершенно новым, непривычным углом!

Кучер, откашлявшись, метко сплюнул наземь меж конских крупов.

– Усопшая тебе кем доводилась, патера? Подругой?

– Хотелось бы мне ответить «да», – со вздохом откликнулся Шелк. – Увы, я даже не был с нею знаком. Скорее уж я – друг ее матери… вернее, смею считать себя таковым. Это она оплатила и твою роскошную карету, и бессчетное множество прочих вещей, так что я перед нею в немалом долгу.

Кучер учтиво кивнул.

– Надо же… опять новые впечатления, причем второй раз за три дня, – продолжал Шелк. – Я никогда в жизни не ездил на пневмоглиссере, но не далее как позавчера один весьма состоятельный человек крайне любезно предоставил мне одну из собственных машин для возвращения домой… а сегодня вот это! И, знаешь, твоя карета, по-моему, едва ли не лучше. Отсюда и видно гораздо больше, и чувствуешь себя… даже не знаю. По меньшей мере одним из советников. Неужели ты каждый день разъезжаешь вот так, правя этой каретой?

– Ну да, – с усмешкой подтвердил кучер. – А еще коней чищу, кормлю и пою, навоз из стойл выгребаю и так далее и тому подобное, да за каретой ухаживаю. С ней, видишь ли, тоже работы хватает: вощи ее, полируй, в чистоте содержи, колеса смазывай… Нет, те, кто сзади едет, больше раза не жалуются, а вот их родня – да. Говорят: скрип уныние навевает и так далее. Приходится смазывать что ни день, хотя это, скажу тебе, куда легче, чем мыть да натирать дерево воском до блеска.

– Завидую я тебе, – признался Шелк, ничуть не кривя душой.

– Да, в общем, житье – грех жаловаться, пока едешь спереди. А ты, патера, если не ошибаюсь, труды на сегодня закончил?

– Закончил, – кивнул Шелк, – если Прощение Паса никому не потребуется.

Кучер полез за пазуху и извлек из внутреннего кармана зубочистку.

– Но если потребуется, вставай и иди, верно?

– Ну, разумеется.

– А скольких голубей, козлят и прочей живности ты извел, прежде чем мы покойную на кладбище повезли?

Шелк призадумался, подсчитывая принесенные жертвы.

– Общим числом четырнадцать, считая птиц. Нет, не четырнадцать – пятнадцать, ведь Чистик привел обещанного барана. О нем я совсем позабыл, хотя его внутренности предсказали, что мне… впрочем, это не важно.

– Пятнадцать голов, считая взрослого барана. И всех их ты наверняка забил, у всех потроха изучил, а после туши разделал сам, лично.

Шелк вновь кивнул.

– А потом еще, с этакой-то ногой, шагал за город, всю дорогу читая молитвы и так далее. И только сейчас можешь сбросить ботинки, если только кому-нибудь не приспичит распрощаться с жизнью. А если приспичит, обувайся и – шагом марш. Да-а, житье у вас, авгуров, хоть куда! Почти как наше, а?

– Да, в общем, житье – грех жаловаться, пока назад спереди подвезти не отказывают, – ответил Шелк в тон кучеру.

Оба расхохотались.

– А там, в мантейоне, у вас, никак, стряслось что-то?

– Было дело, – кивнув, подтвердил Шелк. – Удивительно только, что ты услышал о случившемся так быстро.

– Когда я приехал, патера, вокруг только об этом и толковали. Сам-то я вовсе не верую, ничего о богах не знаю и знать не хочу, а и то заинтересовался.

– Понятно, – потерев щеку, протянул Шелк. – В таком случае известное тебе ничуть не менее важно известного мне самому. Я знаю лишь, что произошло там в действительности, а ты – что говорят о происшедшем люди, и это как минимум значит нисколько не меньше.

– Мне одно странно: с чего она вдруг явилась, после того как никто из них к нам вон сколько времени не заглядывал. Не объяснила ли, а?

– Нет, и спросить я, разумеется, не мог. К богам с расспросами приставать не положено. Расскажи лучше, что говорили люди у мантейона. Все, что услышал.

К тому времени, как кучер осадил коней напротив садовой калитки, снаружи почти стемнело. Завидев Шелка, Лисенок с Ворсинкой, игравшие посреди улицы, осыпали его градом вопросов:

– К нам вправду богиня приходила, патера?

– Настоящая?

– Какова она собой?

– Ты хорошо ее рассмотрел, патера?

– А поговорить с ней успел?

– А она тебе что сказала?

– Можешь нам рассказать, что она говорила?

– Да, что она говорила?

Шелк поднял руку, призывая мальчишек к молчанию.

– Вы сами могли бы увидеть ее, если б соизволили посетить жертвоприношение, как вам и полагалось.

– Нас не пустили.

– Внутрь войти не позволили.

– Весьма прискорбно слышать, – ничуть не кривя душой, сказал обоим Шелк. – Иначе вы бы узрели Пригожую Киприду вместе со мною, в отличие от прочих собравшихся, а собралось их, сдается мне, сотен пять, если не более. Итак, слушайте. Знаю, вам не терпится получить ответы на заданные вопросы – сам бы на вашем месте от любопытства сгорал, однако в течение пары следующих дней мне придется немало рассказывать о сегодняшней теофании, и я не хотел бы утратить свежести впечатлений. Кроме того, я непременно расскажу о ней всем вам, в палестре, во всех подробностях, а слушать одно и то же дважды, согласитесь, скучно.

Присев на корточки, Шелк устремил взгляд в изрядно перепачканное лицо меньшего из мальчишек.

– А для тебя лично, Лисенок, во всем этом есть особый урок. Всего лишь два дня назад ты спрашивал, действительно ли в нашем Окне появится кто-нибудь из богов, помнишь?

– Ага. И ты сказал, что этого придется ждать долгое время, а на самом деле долго ждать не пришлось.

– Нет, Лисенок, не совсем так. Я говорил: возможно, этого придется ждать очень долгое время, но в основном ты совершенно прав. Действительно, я полагал, что ждать нам придется долго, быть может, не одно десятилетие, и самым прискорбным образом ошибся, однако речь не об этом. Указать мне хотелось на следующее: когда ты задал вопрос, остальные ученики рассмеялись. Решили, будто он смешон до нелепости. Помнишь?

Лисенок без тени улыбки кивнул.

– Все рассмеялись, словно вопрос твой глуп, поскольку искренне сочли его глупым. Однако тут они ошиблись еще прискорбней, чем я, и теперь это, не сомневаюсь, понятно даже им. Вопрос твой был серьезен и весьма важен, а ошибся ты лишь в одном – задав его тому, кто знает разве что самую малость больше, чем ты. Посему запомни этот урок как следует: впредь никогда не позволяй насмешкам отвратить тебя от серьезнейших, важнейших вопросов всей жизни. Запомни и никогда о том не забывай.

С этими словами Шелк сунул руку в карман.

– А сейчас, ребятишки, у меня есть для вас поручение. Сбегал бы сам, да только еле хожу, не говоря уж о беготне. Вот тебе, Ворсинка, пять долек. Держи. А тебе, Лисенок, вот еще три. Сбегай, Лисенок, к зеленщику, скажи, что овощи для меня, и попроси дать чего-нибудь самого лучшего, свежего, на все деньги. Ты, Ворсинка, отправляйся в мясную лавку и попроси мясника отпустить мне хорошего мяса на ребрышках на все пять долек. Вернетесь с покупками, получите по… – Шелк ненадолго задумался. – По полдольки каждый.

– Каких ребрышек, патера? Бараньих или свиных? – уточнил Ворсинка.

– Оставим сие на усмотрение мясника.

Проводив взглядом со всех ног устремившихся прочь мальчишек, Шелк отпер калитку и вошел в сад. Как и говорила майтера Мрамор, трава оказалась изрядно истоптана. В той же мере пострадали и грядки с высаженной майтерой зеленью: урон был прекрасно виден даже в последних, угасающих на глазах проблесках дня.

«Что ж, – философски рассудил Шелк, – выдайся год обычным, ее грядки в любом случае принесли бы последний урожай не одну неделю назад».

– Патера!

Голос принадлежал майтере Розе, высунувшейся из окна киновии и машущей Шелку рукой (непочтительность, коей сама она попрекала бы майтеру Мрамор либо майтеру Мяту до скончания века).

– Да? – откликнулся Шелк. – В чем дело, майтера?

– Они вернулись с тобой?

Шелк дохромал до окна.

– Твои сибы? Нет. Они собирались вернуться вместе, пешком. Думаю, вскоре прибудут.

– Время ужина давно миновало, – весьма очевидно погрешив против истины, объявила майтера Роза.

Шелк улыбнулся:

– Ужин для тебя тоже вскоре прибудет, и да благословит Сцилла твою трапезу.

С этим он, не прекращая улыбаться, отвернулся и поспешил удалиться, пока майтера Роза не начала расспросов.

На ступенях крыльца, ведущих к кухонной, задней двери обители, обнаружился сверток в белой бумаге, перевязанный белым шнурком. Подобрав сверток, Шелк озадаченно повертел его в руках и отпер дверь.

– Пр-ривет… Шелк! – прокаркал Орев, восседавший на кухонном столе и, судя по россыпи брызг, утолявший жажду водой из отведенной ему чашки.

– И тебе привет, – отвечал Шелк, вынимая из ящика нож для фруктов.

– Птичка… р-резать?

– Нет. Я собираюсь всего лишь вскрыть этот сверток. Я слишком устал – а может, обленился, – чтобы распутывать эти узлы, однако, разрезав их, в любом случае сберегу большую часть шнурка. Покончил ли ты, Орев, с выгнанной мною вон крысой?

– Славная др-рака!

– Полагаю, тебя надлежит поздравить с победой, а также поблагодарить. Что ж, поздравляю и благодарю.

Под белой бумажной оберткой таилась целая коллекция изрядно пахучих мясных обрезков.

– А! Это кошачье мясо, Орев. После того как однажды мне на голову опрокинули целое ведерко сего лакомства, я его до смерти ни с чем не перепутаю. Склеродерма обещала занести нам толику и, как видишь, слово уже сдержала.

– Кор-рм? Сейчас же?

– Если угодно, ешь. Я от подобного корма предпочту воздержаться. Хотя ты ведь наверняка слопал изрядную часть убитой тобою крысы, а стало быть, не уверяй, будто все еще голоден!

Орев всего лишь захлопал крыльями и вопросительно склонил набок голову.

– Хм… я вот совсем не уверен, что так много мяса тебе на пользу.

– Мяс-ца… Хор-рошо!

– Вообще-то не слишком, – вздохнул Шелк, придвигая к птице бумагу, – но если оставить все это на потом, оно только сильнее испортится. Сохранить мясо от порчи нам негде, а стало быть, валяй, ешь, если угодно.

Орев немедля подхватил кусок мяса и, изловчившись, наполовину вскочил, наполовину взлетел с ним на шкаф для съестного.

– Благослови Сцилла и твою трапезу.

Тут Шелку в двухтысячный раз пришло в голову, что трапеза, благословленная Сциллой, согласно логике должна состоять из рыбных блюд – как изначально, в прежние времена, согласно намекам, имевшимся в Хресмологическом Писании. Вздохнув, он сбросил ризы и повесил их на спинку кресла, некогда принадлежавшего патере Щуке. Со временем их придется отнести наверх, в спальню, вычистить и повесить как подобает, а после еще извлечь из большого переднего кармана риз принадлежащий мантейону экземпляр Писания и вернуть его на место…

Однако и то и другое вполне могло подождать, и Шелк предпочел со всем этим не торопиться. Растопив плиту, он вымыл руки, отыскал сковороду, в которой накануне жарил помидоры, накачал в старую любимую кастрюльку патеры Щуки воды и поставил ее на огонь. Стоило ему задуматься о чайнике и мате, а может, кофе, в дверь с Серебристой улицы постучались.

Отодвинув засов, Шелк принял от Ворсинки примерно такой же сверток, как найденный на ступенях, только намного больше, и полез в карман за обещанной половиной дольки.

– Патера…

Личико Ворсинки сморщилось, искривилось от напряжения, словно сведенное мучительной судорогой.

– Да? Что с тобой?

– Не надо мне ничего. Вот.

С этим Ворсинка протянул ему на грязной ладошке пять блестящих квадратиков, крохотных долей, отрезанных от того же количества карточек.

– Это что же, мои?

– Ага, – кивнув, подтвердил Ворсинка. – Он их не взял.

– Понятно. Денег не взял, однако мясо на ребрышках отдал тебе сам: ведь ты-то определенно не стал бы заворачивать его в бумагу. Ну а поскольку он отказался взять с меня деньги… зря я, однако ж, велел сказать, что ты прислан мной… ты, мальчик честный и набожный, решил последовать его примеру.

Ворсинка важно, степенно кивнул.

– Что ж, ладно, настаивать не стану, однако я должен твоей матери дольку. Четыре давай сюда, а пятую передай ей. Сделаешь?

Ворсинка, снова кивнув, вручил Шелку четыре дольки и поспешил скрыться в сгущавшихся сумерках.

– Ребрышки не для тебя и не для меня, – назидательно сообщил Шелк птице на шкафу со съестными припасами, затворяя дверь на Серебристую и водружая на место тяжелый засов, – так что их трогать даже не думай.

Как ни велика была его сковорода, мясо на ребрышках заполнило ее до краев. Сдобрив его крохотной щепотью драгоценной соли, Шелк поставил сковороду на плиту.

– Нас превратили в плутократов от сверхъестественного, – в порядке непринужденной беседы сообщил он Ореву, – причем до такой степени, что просто стыдно становится. У одних – взять для примера хоть Кровь – есть деньги. У других – власть, как у советника Лемура. У третьих, наподобие Чистика, – сила и храбрость. А у нас что? Боги да призраки!

– Шелк… Хор-роший! – прокаркал Орев с верхушки шкафа для провизии.

– Если это значит, что тебе все понятно, ты понимаешь гораздо больше, чем я. Тем не менее я тоже стараюсь во всем разобраться. Стараюсь понять… Деньги плутократам от сверхъестественного, очевидно, не требуются, однако они, что также вполне очевидно, получают их невозбранно, а сила и мужество сами спешат им на помощь.

Устало рухнув в кресло с вилкой в руке, Шелк подпер свободной рукой подбородок.

– Что им действительно необходимо, так это мудрость. Богов и призраков не понимает никто, однако нам требуется понимать их: сегодня – Владычицу Киприду, прошлой ночью – патеру на верхней площадке лестницы и так далее и так далее.

Орев, придвинувшись к краю шкафа, свесил вниз голову.

– Человек… сквер-рный?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Быть может, ты скажешь, что я упустил из виду Мукор, однако она не мертва, а следовательно, не может быть призраком, и, разумеется, не принадлежит к сонму богов. В действительности повадки у нее – почти в точности как у демона, а сие заставляет вспомнить, что у нас имеются и таковые. По крайней мере один, тот, что вился или до сих пор вьется возле бедняжки Ломелозии. Доктор Журавль полагает, будто она укушена каким-то нетопырем, однако сама Ломелозия жаловалась на некоего старика с крыльями.

Мясо на ребрышках зашипело, зашкварчало, плюясь брызгами жира. Поднявшись на ноги, Шелк для пробы ткнул вилкой один из ломтей, а другой поднял, чтоб оценить, насколько поджарилась нижняя сторона.

– Кстати, о крыльях. Что скажешь, если мы начнем с простейшей из загадок? Да-да, Орев, речь о тебе.

– Птичка… хор-роший!

– Не дерзну возражать. Однако сей факт не сообщает способности летать с поврежденным крылом, хотя я видел тебя летавшим минувшей ночью, перед самым явлением и исчезновением Мукор. И это наводит на некоторые…

В садовую дверь забарабанили костяшки стальных пальцев.

– Патера?

– Минутку, майтера, мне нужно перевернуть твое мясо. А ты, Орев, знай: о Мукор я не упомянул, так как не считаю ее проделки чем-либо сверхъестественным. В чем и признаюсь без утайки, хотя вполне могу оказаться единственным человеком на весь Вирон, не стесняющимся объявить о сем вслух.

По-прежнему с вилкой в руке, Шелк подошел к двери и распахнул ее настежь.

– Доброго вечера, майтера. Доброго вечера, Лисенок. Да будут все боги к вам благосклонны. Что это? Мои овощи?

Лисенок, не говоря ни слова, кивнул, и Шелк, приняв у мальчишки объемистый мешок, уложил овощи на кухонный стол.

– И это все – за три дольки, Лисенок? При нынешней-то дороговизне? Ого, и даже бананы?! По запаху чую… а ведь они и в урожайные годы стоят безумных денег!

Казалось, Лисенок утратил дар речи.

– На улице стоял, патера, постучать никак не решался, – объяснила майтера Мрамор. – А может, и стучался, но так тихо, что ты не услышал. Я впустила его в сад, но с этим громадным мешком он расстаться не пожелал.

– И правильно сделал, – заметил Шелк. – Однако, Лисенок, разве я укусил бы тебя за то, что ты принес от зеленщика овощи – тем более что сам же тебя за ними послал?

Лисенок по-прежнему молча протянул ему чумазый кулачок.

– Понимаю. Вернее, сдается мне, что понимаю. Он отказался взять деньги?

Лисенок кивнул.

– А ты боялся, что я рассержусь из-за этого… да, твоя правда, я действительно малость сердит. Что ж, ладно, давай их сюда.

– Кто отказался от твоих денег, патера? – удивилась майтера Мрамор. – Мозг, зеленщик с нашей улицы?

– Он самый, – кивнув, подтвердил Шелк. – Держи, Лисенок. Вот тебе обещанные полдольки. Возьми, калитку за собой закрой, помни, что я говорил, и ничего не бойся.

– А вот мне страшновато, – призналась майтера Мрамор, дождавшись ухода мальчишки. – Не за себя – за тебя, патера. Им не по нраву, если кто-либо становится чересчур популярным. Быть может, Мягкосердечная Киприда пообещала тебя защитить? А если за тобой стражу пришлют? Что тогда делать будешь?

Шелк задумчиво покачал головой:

– Наверное, с ними пойду – что тут еще поделаешь?

– Так ведь назад можешь не вернуться.

– Пустяки. Объясню, что никаких политических амбиций не имею, а это чистейшая правда…

Придвинув кресло поближе к дверному проему, Шелк сел.

– Жаль тебя, майтера, внутрь не пригласить. Хочешь, вынесу за порог еще кресло?

– Не стоит, – ответила майтера Мрамор. – Со мной все в порядке, а вот твоя лодыжка, должно быть, болит невыносимо. Сегодня тебе пришлось проделать немалый путь.

– На самом деле вчера дела обстояли гораздо хуже, – заметил Шелк, ощупывая повязку. – А может, я, так сказать, обрел второе дыхание. В фэалицу произошло слишком уж много всякого, причем с невероятной быстротой – одно за другим, одно за другим… Вначале то самое великое событие, о котором я рассказывал в беседке, во время дождя, затем сюда заявился Кровь, затем встреча с Чистиком, поездка на виллу Крови, перелом лодыжки и разговор с Кровью. Далее, в сфингицу, поход с Прощением Паса к бедняжке Ломелозии, гибель Дриадели, обряд экзорцизма и желание Орхидеи устроить у нас жертвоприношение в память о дочери. Не привык я, знаешь ли, к такой хлопотной жизни.

Майтера Мрамор приняла озабоченный вид.

– Никто этого от тебя, патера, и не ожидает.

– И, наконец, прошлой ночью, только я, если можно так выразиться, начал вставать на ноги, произошло еще несколько событий, а сегодня Киприда изъявила нам благоволение… нам, первому мантейону в Вироне за двадцать с лишним лет! Если…

– Да, вот это чудо так чудо! – перебила Шелка майтера Мрамор. – До сих пор стараюсь с ним сжиться, если ты понимаешь, о чем я. До сих пор никак не интегрирую случившегося в рабочие параметры. Но это всего лишь… сам знаешь, патера: взять для примера хоть сегодняшний случай с Мозгом. Вдобавок я видела на стене дома надпись «Вернемся к Хартии!»… а после ту, другую, прямо возле нашего мантейона. Остерегайся, патера! Будь осторожен.

– Непременно, – пообещал Шелк. – Однако я хотел объяснить вот что: мне удалось вернуть себе душевное равновесие. Удалось, согласно твоему выражению, интегрировать случившееся в рабочие… как ты там их назвала? Словом, уложить в голове. Времени на раздумья мне, пока мы шли за арманекроном, хватало с избытком, и у меня появилась возможность, читая Писание, сравнить собственные впечатления с тем, что сказано там. Помнишь стих, начинающийся с: «Все, что видишь, вот-вот будет превращено вседержительницей природой; она сделает из того же естества другое, а из того еще другое, чтоб вечно юным был круговорот»? Разумеется, в контексте прощального жертвоприношения сие означает всего лишь, что Дриадель возродится к жизни в виде цветов и трав. И все же стих этот угодил в самую точку, как будто помещен на страницы Писания специально для меня, с тем, чтоб я прочел его сегодня. Хотелось бы мне, говоря перед людьми, воздействовать на них хоть вполовину от того, как повлиял на меня этот стих! Читая его, я понял: жизнь здесь, представлявшаяся мне мирной и безмятежной, обещавшая продолжаться без помех, без происшествий, – на деле не более чем преходящее положение вещей, одно из бесконечного тока таких же преходящих положений. Вот, например, мой последний год в схоле…

– Если не ошибаюсь, патера, когда я постучалась к тебе, ты сказал, что вон то мясо на ребрышках для меня? Очевидно, это значило, что оно убережет меня от возни с приготовлением главного блюда, и я очень, очень тебе благодарна. Запах просто восхитителен. Уверена, майтера Мята с майтерой Розой останутся безмерно довольны.

– Хочешь сказать, мясо пора снова перевернуть, не так ли? – со вздохом уточнил Шелк.

– Нет, патера. Мясо пора снять с огня и переложить на тарелку: оно ведь уже перевернуто.

Шелк дохромал до плиты. Пока он беседовал с Лисенком и майтерой Мрамор, Орев деятельно расправлялся с кошачьим мясом, разбросав обрезки по столу, а кое-что уделив и полу. Нижняя сторона мяса на ребрышках успела обжариться до золотисто-коричневой корочки. Переложив его в самую большую из имевшихся на посудной полке тарелок, Шелк накрыл тарелку чистой салфеткой и вручил майтере Мрамор, дожидавшейся за порогом.

– Большое, большое спасибо тебе, патера! – воскликнула майтера Мрамор, заглянув под салфетку. – Ну и ну! Просто чудесны! Надеюсь, ты сберег хотя бы три ребрышка для себя?

Шелк покачал головой:

– Я ужинал мясом на ребрышках вчера вечером, приняв приглашение Чистика, да и к мясному, честно говоря, равнодушен.

Майтера Мрамор слегка, едва заметно склонила голову.

– Поспешу к нам, пока не остыли.

– Майтера! – окликнул ее Шелк, ковыляя за нею, вдоль посыпанной щебнем дорожки к киновии.

Тень заслонила огненную линию солнца целиком, однако ночной воздух оставался неподвижен, сух, горяч, словно больной, доведенный жаром до грани смерти.

– В чем дело, патера?

– Вот ты сказала, что мясо на ребрышках восхитительно пахнет. Неужели… неужели запахи пищи тебе в самом деле приятны? Ведь ты, майтера, не можешь ее даже попробовать.

– Зато стряпать могу и стряпаю что ни день, – мягко напомнила майтера Мрамор, – и, естественно, без труда отличу приятные запахи от неприятных.

– М-да… а я-то подумал только о майтере Розе и просчитался. Надо было устроить нечто на радость всем вам, всем трем… – На этом Шелк осекся, тщетно подыскивая слова, подходящие к случаю. – Мне вправду ужасно жаль. Прости. Я поищу… постараюсь придумать, как исправить сие упущение.

– Но мне и это в радость, патера. С огромным удовольствием стану той, кто принесет моим сибам к ужину кое-что вкусненькое. А ты будь добр, возвращайся в обитель, сядь: на тебя же смотреть – и то больно!

Слегка замявшись (ведь сказать-то хотелось куда больше), Шелк лишь согласно кивнул и повернул назад. Увы, сломанная кость под ослабшей повязкой откликнулась на разворот не самым приятным образом: ногу пронзила такая боль, что Шелк едва сдержал крик, невольно сморщился, оперся о столбик беседки, а после ухватился за ветку крохотного персикового дерева, удачно подвернувшуюся под руку.

Откуда-то издали донесся стук.

Пожалуй, Шелк замер бы на месте, прислушиваясь, если б не остановился загодя.

Еще стук, на сей раз чуточку громче… и определенно слева, со стороны Солнечной. На Солнечную улицу вела парадная дверь обители: в киновии дверей, выходящих туда, не имелось вовсе.

Тут бы уместнее всего подать голос, попросить посетителя обождать, но Шелк, парализованный неожиданностью, не издал ни звука. За занавесками на окне его спальни, едва различимая глазом (ведь светочи в комнате померкли едва ли не до предела), мелькнула тень. Кто-то там, наверху, очевидно прекрасно видевший, как Шелк хромает вдоль садовой дорожки, догоняя майтеру Мрамор, направился вниз, к входной двери, дабы ответить на стук.

Все окна обители, выходившие в сад, были распахнуты настежь. Изнутри донеслась частая дробь торопливых шагов: кто-то сбежал вниз по шаткой, перекошенной лестнице, а затем, вне всяких сомнений, снял засов с двери на Солнечную и распахнул скрипнувшую петлями створку. В доме заговорили – негромко, невнятно и, судя по тону, не слишком-то дружески.

Удивительно, однако боль в лодыжке вмиг унялась, сделалась едва ощутимой. Дверь в селларию Шелк постарался отворить как можно тише, но говорящие немедля повернулись к нему, одна – с улыбкой, другой же, казалось, с намерением испепелить его взглядом.

– Ну вот и он, – объявила Синель. – Сам ему и выкладывай, с чем явился.

Мускус, утробно зарычав, оттолкнул ее с дороги, по-кошачьи пересек селларию и уселся в то самое кресло, где Шелк обычно читал.

– Не хотелось бы показаться негостеприимным хозяином, – откашлявшись, заговорил Шелк, – однако прежде всего я должен спросить вас обоих, что вы здесь делаете.

Мускус хищно оскалился. Синель покусилась принять скромный, чопорный вид, что ей почти удалось.

– Ну, не готова… не готова я тащиться за арманекроном в такую даль вот в этой хлипкой обувке! Тем более на могилу Орхидея нам идти не велела. Велела только прийти на прощание с Дриаделью, я и пришла. Некоторые – вон, даже на службе не появились.

– Продолжай, продолжай, – кивнул Шелк.

– И ты сам тоже ни о чем больше не говорил. Сказал: прийти, помолиться. Я так и сделала.

– Женщинам не положено переступать порог обители авгура, – резко заметил Шелк.

В его кресле расселся Мускус, а удовольствоваться одним из других ему не хотелось из принципа.

– Прошу прощения.

Кастрюля с водой на кухонной плите кипела вовсю. Добавив в топку изрядной величины поленце, Шелк отыскал в углу одолженную Кровью трость.

– Вот оно как, – заговорила Синель, едва он вернулся в селларию. – Стало быть, мне сюда заходить нельзя… но я-то об этом не знала. Хотела поговорить с тобой в мантейоне, пока ты крышку гроба завинчиваешь, да хема эта с нас глаз не сводила… словом, время и место оказались не лучшими. Тогда я решила подождать тебя там, но ты все не возвращался. Прождала пару часов впустую, пить захотела, вышла в ваш сад и нашла этот милый домик. Поиграла немного с твоей ручной птицей, а потом… а потом прилегла и сама не заметила, как задремала.

Шелк кивнул собственным мыслям.

– Сколько мне помнится, ты нюхаешь ржавь, а порой наверняка выпиваешь, причем помногу. А вчера, во время изгнания демона, похвастав хорошей памятью, обмолвилась, что в тот день не выпила ни капли. Уж не пила ли ты здесь?

– Я что же, с бутылкой на похороны Дриадели пойду?!

Мускус, хихикнув, вынул нож и принялся чистить острием ногти.

– Наверное, нет, – признал Шелк. – Если ты и прихватила с собой бутылку, то совсем маленькую, иначе я бы ее заметил. Но у тебя наверняка имеются деньги, а рядом, буквально в паре шагов, найдется дюжина мест, где торгуют и пивом, и бренди, и вообще всем, чего душа пожелает.

– Сколько ты получил от Орхидеи? – подал голос Мускус.

– Спроси у нее. Она тебя знает и, несомненно, боится – подобно многим из ее девушек. Уверен, она расскажет все без утайки.

– По слухам, много. Кучи цветов, живности столько, что всех богов в Майнфрейме можно неделю кормить до отвала. За все про все уже набегает солидно. Да еще эта шлюха в постели, сколько ты ни прикидывайся, будто не знаешь, для чего она здесь… путт.

Синель оправила платье.

– На меня посмотри. Видишь, одета. А если что, разве одетой осталась бы?

Шелк с силой стукнул об пол наконечником трости, одолженной Кровью.

– Что за вздор?! Помолчите-ка оба! Значит, у тебя, Синель, есть ко мне разговор? Но я еще днем пытался поговорить с тобой в мантейоне, однако ты не ответила.

Уже не впервые заметив за нею манеру взирать ему под ноги с легкой улыбкой, словно ее изрядно забавляют его стоптанные черные ботинки, Шелк вдруг почувствовал, что эта привычка может стать для него слишком, слишком знакомой.

– Объяснись, – велел он, – либо уйди немедля.

– В то время я не могла с тобой говорить, патера. О стольком подумать требовалось!.. Вот и решила я подождать. Чтоб, понимаешь, помириться с тобой… вот примерно как Мускус сказал. Только поговорить тоже хотела, но чтобы рядом не было никого.

– Понятно. Ну а тебя, Мускус, что сюда привело? Тоже нужда в приватном разговоре? Учти, для тебя у меня накопилось немало резкостей.

На лице Мускуса мелькнула гримаса удивления, острие ножа в его руках на миг замерло, прервав чистку ногтей.

– Могу сказать хоть сейчас. Меня прислал Кровь.

– Так я и полагал, – кивнул Шелк.

– Сколько он там тебе сроку давал? Четыре недели, так, что ли?

– Четыре недели, – снова кивнув, подтвердил Шелк. – К завершению коих я должен собрать и представить ему существенную сумму денег. После чего мы с ним договоримся об остальном.

Мускус упруго, гибко, словно один из зверей, которых Мукор назвала рысями, поднялся на ноги, поднял нож, развернув клинок плашмя, а острие нацелив в грудь Шелка, заставив его поневоле вспомнить о предостережении, прочитанном во внутренностях барана, приведенного Чистиком.

– Тому уговору конец. Четыре недели… Дерьма собачьего – четыре недели! Неделя на все про все.

– Бедный Шелк? – прокаркал Орев с верхушки пыльного шкафа для разных разностей.

– Но мы ведь договорились, – напомнил Шелк.

– Хочешь, лохмать твою, поглядеть, чего стоит ваш уговор? – прошипел Мускус, сплюнув Шелку под ноги. – Неделя на все про все. Может быть. А там мы придем снова.

– Человек… сквер-рный!

Длинный клинок, сверкнув молнией в полумраке селларии, со стуком вонзился в стенную панель над шкафом. Орев резко, испуганно заверещал; со шкафа, кружа в воздухе, спорхнуло на пол черное перышко.

– Ишь, птицу завел… дерьма-то, – прошептал Мускус. – Не иначе, в дружки, в ближние ко мне набиваешься, а? Ну, так слови облизня! Соколу бы скормить эту падаль, да нет при мне ни одного из моих. Гляди, не желаешь ей смерти, так приучи клюва не разевать!

Синель насмешливо хмыкнула:

– Взялся ножами швыряться, так хоть постарайся попасть! Промахи не так уж убедительны.

Мускус взмахнул кулаком, однако Шелк перехватил его запястье, прежде чем удар достиг цели.

– Брось ребячиться!

В ответ Мускус плюнул ему в лицо, и…

Увесистый резной набалдашник трости со звонким, резким, точно удар кирочки каменщика, стуком угодил Мускусу в подбородок. Невольно запрокинувший голову, Мускус рухнул навзничь, сокрушив в падении небольшой шаткий столик.

– Ах! – возбужденно сверкнув глазами, вмиг оживившись, выдохнула Синель.

Секунду-другую (хотя Шелку пауза показалась гораздо продолжительнее) Мускус не двигался, а после открыл глаза, долгое время бессмысленно таращился в потолок и, наконец, сел.

Шелк поднял трость кверху.

– Если у тебя есть иглострел, самое время его выхватить.

Мускус, полоснув его испепеляющим взглядом, отрицательно покачал головой.

– Ладно. Что там тебе было велено передать? Что на уплату Крови двадцати шести тысяч карточек мне дается неделя?

Свободной рукой вытащив из кармана носовой платок, Шелк утер со щеки плевок Мускуса.

– А то и меньше, – прохрипел Мускус, едва раскрыв рот.

Шелк, опустив трость, навалился на рукоять всей тяжестью тела.

– И это все?

С трудом поднявшись, Мускус поспешил опереться ладонью о стену.

– Все.

– Тогда послушай, что скажу я. Сегодня мы провожали в последний путь Дриадель. Ты ее, ясное дело, знал: оба вы – прямо ли, косвенно – работали на Кровь. О ее гибели ты знал тоже. Знал, но не почтил присутствием прощальную службу и даже не прислал какого-либо животного в жертву богам. После того как гроб ее был предан земле, я спросил Орхидею, не получала ли она каких-либо соболезнований от тебя или от Крови. Орхидея весьма неохотно ответила: нет. Станешь ли ты с этим спорить?

Мускус, не ответив ни слова, стрельнул взглядом в сторону двери на Солнечную.

– Посылал ли ты ей что-нибудь? Говорил ли? Уйти без ответа даже не думай. Не советую.

Мускус взглянул Шелку в глаза.

– Возможно, ты полагал, что Кровь сказал или сделал что-либо от имени вас обоих?

Мускус отрицательно покачал головой. Обильно смазанные маслом, его волосы заблестели в неярком сиянии светочей под потолком селларии.

– Что ж, ладно. Принадлежащий к нам, к человечеству, ты уклонился от исполнения человеческого долга. Мой долг – напомнить тебе о сем, научить тебя, как надлежит поступать человеку, если ты этому еще не научен. Предупреждаю: следующий урок будет далеко не столь легок.

Обогнув Мускуса, Шелк распахнул дверь на Солнечную.

– Ступай с миром.

Уходя, Мускус не проронил ни слова и даже не оглянулся, а Шелк затворил за ним дверь.

Прилаживая на место засов, он почувствовал быстрое прикосновение губ Синели к собственной шее, чуть ниже затылка.

– Не смей! – запротестовал Шелк.

– Понимаешь, мне страшно захотелось поцеловать тебя, а в щеку ты, дело ясное, не позволил бы. Кстати, иглострел у него вправду имелся.

– Как я и подозревал. У меня тоже. Не будешь ли ты так любезна сесть? Куда пожелаешь. Нога болит, а прежде тебя я сесть не могу.

Синель опустилась в жесткое деревянное кресло – то самое, где накануне вечером сидел Бивень, и Шелк с облегчением занял обычное место. Повязка Журавля стала совсем холодной. Размотав ее, Шелк несколько раз хлестнул ею о генуфлекторий.

– Пробовал я проделывать это чаще, – заметил он, – да что-то не помогает. Очевидно, эта штука не нагревается как следует, пока окончательно не остынет.

Синель согласно кивнула.

– Итак, ты хотела со мною поговорить. Могу я вначале спросить тебя кое о чем?

– Спросить – сколько угодно, только не знаю, смогу ли ответить, – предупредила Синель. – В чем вопрос?

– В мантейоне, пока я завинчивал крышку гроба Дриадели, ты объявила ее шпионкой, но в объяснения вдаваться наотрез отказалась. А минут десять назад одна из наших сибилл предупреждала, что мне угрожает опасность, поскольку кто-то из нашего квартала, похоже, старается втянуть меня в политику. Как только станет известно, что я свершил погребальный обряд над шпионкой, опасность существенно усилится, а следовательно…

– Я так не говорила, патера! Дриадель ни за кем не шпионила. Я себя, себя имела в виду… только выразилась, как будто речь о ком-то другом. Есть у меня такая дурная привычка.

– Себя?!

Синель истово закивала.

– Понимаешь, патера, я ведь до той самой минуты не соображала, что происходит… что я такое делаю. А пока прощальную службу отсиживала, вдруг – будто молнией меня поразило… только объяснять, если честно, жуть как нелегко.

Шелк заново обернул голень повязкой.

– То есть ты шпионила здесь, в нашем городе? Тайны Вирона выведывала? Только, дочь моя, будь любезна, не увиливай от ответа и не лукавь. Дело предельно серьезно.

Синель надолго умолкла, устремив взгляд на его ботинки.

Затянувшуюся паузу прервал Орев, свесивший голову с верхушки шкафа для всевозможных вещей:

– Человек… ушел?

– Ушел, ушел, – заверила его Синель. – Ушел, но может и возвратиться, так что гляди в оба.

Ночная клушица часто закивала, выгнула шею и затеяла борьбу с ножом Мускуса: раз-другой дернула нож к себе, а после, вскочив на рукоять, с силой уперлась ярко-красной лапой в стенную панель, поднажала…

Синель, наблюдая за потугами Орева, заулыбалась, но, на взгляд Шелка, не столько забавляясь, сколько радуясь хоть какому-то поводу отвлечься.

– Я, – откашлявшись, заговорил Шелк, – сказал, что хочу задать всего один вопрос, но уже задал добрых полдюжины, за что и прошу извинения. По-видимому, ты хотела просить у меня совета, и я согласился… либо как минимум намекнул на согласие дать его. Что именно тебе требуется обсудить?

– Дело тут вот какое, – начала Синель, отведя взгляд от занятой делом птицы и повернувшись к Шелку. – В беду я влипла, верно ты говоришь. Не знаю, глубоко ли вляпался ты, но я, лохмать его, увязла по самые уши. Пронюхает о моих делах стража – пристрелят, это как пить дать. Для начала надо найти местечко, где он меня не найдет, иначе увязну куда глубже прежнего. Где искать крышу, не знаю, но к Орхидее ночевать не вернусь.

– «Он»?

На миг Шелк прикрыл глаза.

– То есть доктор Журавль? – уточнил он, вновь устремив взгляд на Синель.

Синель в изумлении подняла брови.

– Да… а как ты узнал?

– Никак. Всего лишь высказал предположение и теперь, очевидно, могу радоваться тому, что не ошибся. Могу, но не стану.

– Это из-за того, что вчера он заглянул ко мне в комнату, пока мы разговаривали?

– Да, – кивнул Шелк, – и из иных соображений. Во-первых, он подарил тебе кинжал, о чем ты вчера рассказывала. Во-вторых, осматривал тебя первой из всех девушек в заведении Орхидеи и порой угощал ржавью. Возможно, занимаясь тобой прежде остальных, он просто оказывал тебе небольшую любезность, дабы ты смогла уйти по делам пораньше, на что ты и намекала вчера, отвечая на мой вопрос. Однако, по-моему, причиной вполне мог быть также расчет получить от тебя нечто ценное. К примеру, как вариант, некую информацию.

Сделав паузу, Шелк задумчиво почесал щеку.

– Вдобавок в момент столкновения с Дриаделью при тебе имелся кинжал, спрятанный под одеждой. Однако большинство девушек, носящих оружие, носят его по вечерам – по крайней мере, так мне рассказывали, – но Кровь ожидал твоего возвращения к Орхидее до ужина. А позже ты сама жаловалась, что вечером тебе предстоит нелегкий труд все там же, у Орхидеи.

– Ты уж, патера, поверь: девушкам вроде меня, из тех, кому приходится разгуливать по ночной стороне, без оружия – никуда.

– Охотно верю. Но ты не собиралась на улицу после того как стемнеет, а значит, тебе угрожала – либо ты думала, будто угрожает, – еще какая-то опасность. Резонно предположить, что на опасное дело тебя послал тот же, кто подарил кинжал. Не хочешь ли рассказать, куда ты направлялась?

– Отнести… Нет. Пока нет, не хочу, а дальше – посмотрим, – с бесхитростным, весьма встревоженным выражением на лице, подавшись вперед, пробормотала Синель, и в этот миг Шелк мог бы поклясться, что она даже не подозревает о собственной красоте. – Все не так, совсем не так. То есть по отдельности у тебя все верно, а вот картина складывается не такая, как есть. Как будто я вправду из другого города. Нет, я – виронка, как и ты сам. И родилась здесь, и торговала возле рынка жерухой… с тех пор как подросла чуть выше вон той табуретки, на которую ты уложил ногу.

Шелк машинально кивнул, гадая, сознает ли она, насколько ему хочется прикоснуться к ней.

– Верю, дочь моя, верю. Однако если хочешь, чтоб я увидел истинную картину, рассказывай обо всем. Как она в свое время выглядела с твоей точки зрения?

– Журавль, как я вчера и рассказывала, другом мне стал. Милый такой, обходительный. Бывало, дарил кое-что – просто так, без корысти. Помнишь насчет букета синели? Вот в таком роде. Мелочи, но приятно. Многим девчонкам он нравился, и я порой… денег с него не брала. Имелась у него слабость насчет рослых девчонок. Он над ней даже сам вроде как иногда посмеивался.

– Действительно, он изрядно переживает из-за собственного роста, в чем мне признался при первой же встрече, – вставил Шелк, – а с высокими женщинами, может статься, сам себе кажется выше… но это не так уж важно. Продолжай, продолжай.

– Вот так, значит, у нас и пошло с тех самых пор, как я поселилась в заведении Орхидеи. Нет, ничего этакого, вроде «надо, понимаешь, пошпионить тут кой за кем, так что дай слово продать родной город и получай мундир», он мне не говорил. Просто болтали мы как-то вчетвером или впятером в большом зале, и Журавль там был тоже. Шутили насчет его занятия… ну, что он проделывает во время осмотров. Что да как проверяет. Ты в таких делах что-нибудь смыслишь?

– Нет, – устало признался Шелк, – но вполне могу себе представить.

– Потом кто-то из наших сболтнул, что к нам комиссар заглядывал, а Журавль этак, знаешь, присвистнул и спрашивает: кто ж его подцепил? Я, говорю. Тут Журавль начал интересоваться, много ли мне тот комиссар «на булавки» оставил, а потом, уже за осмотром, спросил, не поминал ли комиссар между делом о кальде.

Брови Шелка сами собой взвились вверх.

– О кальде?!

– Вот и я, патера, тоже здорово удивилась. Нет, говорю, не поминал, а кальд же вроде бы давно умер. А Журавль мне: ага, ясное дело, умер. Только когда мы закончили и начала я одеваться, он говорит: если, мол, этот комиссар или еще кто-нибудь когда-нибудь скажет чего о кальде или о Хартии и, кстати, о ком-нибудь из советников, сделай одолжение, запомни и мне потом расскажи. Ну а про советников он как раз кое-что говорил…

– И что же? – осведомился Шелк.

– В общем, ничего особенного. Просто сказал, что к озеру ездил, повидать из них парочку, Долгопята с Лори. Ну, я, конечно: ах да ох, как от нас в таких случаях требуется, но мне это, если честно, важным не показалось… зато Журавль, как услышал, будто бы онемел! Понимаешь, о чем я?

– Разумеется.

– А потом – я уж оделась, на улицу собралась, а он выходит из Фиалкиной комнаты и сует мне вот эту сложенную бумажку. Прямо сюда вот – понимаешь, патера? – сует. Осталась я одна, бумажку вытащила, развернула, а это чек, по которому всякому предъявившему пять карточек следует, за подписью какого-то олуха, о котором я в жизни не слышала. Ну, думаю, липа, наверное, но мне все равно мимо надо было идти, так что зашла я с ним в фиск, а там мне безо всяких «кто такая, где взяла» и прочего на пять карточек его обменяли. Вот так, запросто, пять карточек на конторку и выложили.

Тут Синель перевела дух и ненадолго умолкла, ожидая реакции Шелка.

– Как по-твоему, патера, часто мне такие козырные гостинчики, по пять карточек зараз, на карман оставляют?

Шелк только пожал плечами.

– Ну, поскольку тебе довелось развлекать комиссара, наверное, раз в месяц.

– Ага, как же! Не считая этого, только два раза за всю мою жизнь, вот слово-лилия! У Орхидеи с гостя за вход да за погляд на девок по десять долек дерут, а после он должен заплатить мне карточку, а мне еще с Орхидеей ее делить… ну, если это, конечно, не кто-нибудь вроде того комиссара. Такому и вход, и все остальное – задаром: неприятности-то никому не нужны. Все самолучшее, а ты его знай нахваливай, какой он, мол, лапушка, хотя «на булавки» такие обычно тоже не оставляют. Ну а с тех, кто платит, я, как уже говорила, получаю карточку. За карточку он может остаться со мной хоть на всю ночь, если захочет. То есть, если первый на ночь останется и «на булавки» не даст, я за ночь только полкарточки чистыми и заработаю.

– Я знаю немало людей, не получающих по полкарточки даже за неделю тяжелой работы, – заметил Шелк.

– Ну да, а как же! Отчего мы, по-твоему, всем этим занимаемся? Нам-то грех жаловаться: в удачную неделю, да с «булавошными», я могу чистыми получить и четыре, и пять. Может, даже все шесть. Только на следующей неделе в таком разе больше двух или трех не выйдет, это уж как закон. Выходит, в тот день я получила столько же, сколько зарабатываю за удачную неделю, всего-то навсего рассказав Журавлю, что слышала от этого комиссара. Леденчик в сахаре, а? Да, ты, конечно, сейчас начнешь толковать: дескать, надо же было подумать, с чего вдруг такая щедрость, но, знаешь, мне – вот слово-лилия – даже в голову ничего этакого не пришло.

Умолкнув, Синель вновь сделала паузу, словно бы в ожидании попреков.

– Стало быть, так оно все и началось, – пробормотал Шелк. – Ну а потом, дочь моя? Что было дальше?

– С тех пор я еще семь-восемь раз пересказывала ему, что слышала от гостей, и кой-какие штучки по его просьбе паре человек относила… люди как люди, с дневной стороны. И если приходит к нам комиссар или, может, полковник – ну, кто-нибудь этакий, понимаешь? – обхаживаю его, как могу, от души, и вовсе не ради «булавошных», подарков или еще чего, как другие девки. Чтобы они в следующий раз меня спрашивали, если я отошла куда.

Ночная клушица на шкафу беспокойно встрепенулась, вопросительно склонила голову на сторону, приоткрыла длинный багровый клюв.

– А теперь я, как увидела Дриадель на льду, все думаю… – Придвинув кресло поближе к Шелку, Синель понизила голос: – Тебе ведь, чтоб тут остаться, надо для Крови двадцать шесть тысяч добыть? Мускус так говорил.

Голова Шелка качнулась, склонившись книзу менее чем на толщину пальца.

– Ага, хорошо. Тогда отчего бы тебе… отчего б нам с тобой, патера, из Журавля их не выжать, а?

– Человек… там, – предостерег их Орев. – Там… под двер-рью.

Синель встревоженно повернулась к птице.

– Там, – подтвердил Орев. – Стоять. Стучать – нет.