Как только патера Шелк отворил дверь старенькой трехстенной обители авгура на косом перекрестке Солнечной и Серебристой, в домике вмиг, резко, словно по команде, воцарилась мертвая тишина. В самом неудобном кресле крохотной, душной селларии, выпрямившись, точно проглотил мерный кубит, замер Бивень, самый рослый из учеников палестры. Сомнений не оставалось: в кресло он поспешил рухнуть, едва заслышав негромкий лязг задвижки.

На высокой, обитой гобеленовой тканью спинке жесткого «гостевого» кресла восседала ночная клушица (о том, что сам же назвал птицу Оревом, Шелк вспомнил не ранее, чем переступил порог и затворил за собою дверь).

– Пр-ривет, Шелк! – каркнул Орев. – Шелк… Хор-роший!

– И тебе доброго вечера. Доброго вечера вам обоим. Благослови вас Тартар.

Бивень, приветствуя Шелка, вскочил, и Шелк взмахом руки велел ему сесть.

– Прошу прощения, Бивень. Воистину, я страшно, страшно перед тобой виноват. Майтера Роза ведь говорила, что собирается нынче вечером прислать тебя ко мне для разговора, а я совершенно об этом забыл. Столько всякого навалилось… ай! О Сфинга, Разящая Сфинга, смилуйся надо мной!

Причина последнего возгласа заключалась в боли, внезапно пронзившей лодыжку. Хромая к единственному на всю селларию удобному креслу, к тому, в котором обыкновенно читал, Шелк вдруг подумал, что его сиденье, вполне вероятно, еще не успело остыть. Не пощупать ли подушку, чтоб убедиться в верности догадки? Пожалуй, не стоит: к чему зря смущать мальчишку… однако, рассудив так, Шелк оперся на одолженную Кровью трость с головой львицы и из чистого любопытства пощупал сиденье свободной рукой. Так и есть: теплое!

– Я всего на минутку туда присел, патера. Оттуда твоя птица лучше видна.

– Разумеется, разумеется.

Усевшись, Шелк водрузил поврежденную лодыжку на скамеечку-генуфлекторий.

– Не сомневаюсь, тебе пришлось проторчать здесь добрых полвечера.

– Что ты, патера, всего пару часов! А до того я у отца полы мету, пока он кассу опустошает и убирает деньги в… под замок.

– Вот это правильно, – кивнув в знак одобрения, заметил Шелк. – Сообщать мне, где отец держит деньги, совсем ни к чему… – Тут он, вспомнив намерения силой отнять у Крови не что иное, как этот самый мантейон, слегка осекся. – Конечно, я их не украду, поскольку к имуществу вашей семьи никогда не прикоснусь даже пальцем, но мало ли кто еще может услышать!

Бивень заулыбался:

– К примеру, твоя птица, патера. Подслушает, а потом повторит. А еще, говорят, они порой блестящие вещи воруют, вроде колец или ложек.

– Вор-ровать – нет! – запротестовал Орев.

– Ну, я-то имел в виду подслушивающего человека. Сегодня мне довелось исповедовать одну несчастную юную девушку, и, кажется, снаружи, под окном, нас все это время кто-то подслушивал. Там, за окном, галерея, и в один прекрасный момент я, вне всяких сомнений, услышал скрип досок под его тяжестью. Хотел было подняться и поглядеть, но при моем-то увечье он наверняка успел бы скрыться, прежде чем я выгляну за окно, а едва снова сяду, ясное дело, вернулся бы, – со вздохом посетовал Шелк. – Одна радость: говорила она совсем тихо.

– Разве подслушивать таким образом – не грех перед богами, патера?

– Грех, и еще какой, но ему сие, боюсь, безразлично. Сквернее всего в этом деле то, что я знаю этого человека… да, пусть недавно, однако успел проникнуться к нему определенной симпатией. Судя по поступкам, в нем немало хорошего, как бы старательно он это ни скрывал.

Орев звучно захлопал здоровым крылом.

– Жур-равль!.. Хор-роший!

– Я его имени не называл, – сказал Шелк Бивню, – и ты никаких имен здесь не слышал.

– Не слышал, патера. Я вообще половину из того, что эта птица бормочет, разобрать не могу.

– Прекрасно. Возможно, тебе и меня куда лучше бы понимать разве что наполовину.

Бивень отчаянно покраснел:

– Прости, патера. Я не хотел… я это не потому, что…

– Я не к тому, – поспешно заверил его Шелк. – Совсем не к тому. Этой темы мы еще не коснулись, хотя со временем обязательно дойдем и до нее. Сейчас же я просто хотел сказать, что мне даже упоминать о принятой у той девушки исповеди вовсе не следовало. Устал невообразимо, вот и забываю следить за языком как подобает. С тех пор, как нас оставил патера Щука… счастье, что я еще могу довериться майтере Мрамор. Если б не она, пожалуй, давно бы свихнулся.

Кое-как совладав с бьющими через край мыслями, он подался вперед, оперся о подлокотник старого мягкого кресла.

– Так вот, я собирался сказать, что человек он хороший, добрый или, по крайней мере, не чужд добру, однако веры в богов лишен совершенно, и все-таки я собираюсь заставить его признаться в подслушивании, дабы затем исповедовать и очистить от сего греха. Разумеется, Бивень, задача мне предстоит не из легких, но я обдумал положение со всех сторон и способа уклониться от исполнения долга не нахожу.

– Понятно, патера.

– Нет, речь не о сегодняшнем вечере. Сегодня вечером, да и днем тоже, на мою долю выпало столько хлопот! Я видел… то, о чем рассказать тебе, увы, не могу. Однако проблема этого человека занимает меня с тех самых пор, как я вернулся домой. Увидел вон ту синюю штуку на птичьем крыле, она и напомнила.

– А я, патера, как раз удивлялся: что это у нее?

– Полагаю, своего рода лубок, – пояснил Шелк и бросил взгляд на часы. – Должно быть, твои отец с матерью уже потеряли всякий покой?

Бивень мотнул головой:

– Не потеряли, патера. Наша мелюзга знает, куда я пошел. Я им сказал перед уходом.

– Вот как? Ну, дай-то Сфинга.

Склонившись вперед, Шелк задрал кверху поврежденную ногу, спустил чулок и размотал повязку наподобие полосы тонкой замши.

– Ты, Бивень, когда-нибудь видел такие?

– А что это, патера? Вроде бы кожа?

– Нет, нечто намного, намного сложней, – объяснил Шелк, швырнув повязку мальчишке. – Будь добр, окажи мне любезность. Поддай ее посильнее ногой, чтобы о стену как следует шмякнулась.

Бивень в изумлении разинул рот.

– Если боишься сломать что-нибудь, швырни три-четыре раза об пол. Только, наверное, не здесь: здесь ковер. Вон там, где голые доски. И не забудь, посильнее.

Так Бивень и сделал.

– Горячая стала, – заметил он, возвращая повязку Шелку.

– Да, так и должно быть.

Повязка туго стянула ноющую лодыжку.

– Как видишь, – удовлетворенно улыбнувшись, продолжил Шелк, – это отнюдь не просто полоска кожи, хотя, возможно, внешняя ее часть – действительно кожа. Внутри же находится тончайший, не толще золотого лабиринта карточки, механизм. При встряске он поглощает энергию. В покое выделяет часть ее в виде тепла, а другую часть, как мне объяснили, в виде звука. Звука, которого мы не слышим – наверное, оттого, что он слишком тих либо слишком высок. Ты сейчас слышишь что-нибудь?

Бивень отрицательно покачал головой.

– И я не слышу, хотя улавливал на слух многое из того, чего не мог расслышать патера Щука, – к примеру, как скрипели петли садовой калитки, пока я их не смазал.

Умиротворенный воздействием повязки и мягкостью кресла, Шелк покойно откинулся на его спинку.

– А изготовлены эти чудотворные повязки, следует полагать, в Круговороте Короткого Солнца, подобно стеклам, Священным Окнам и великому множеству прочих вещей, которыми мы до сих пор пользуемся, но не способны заменять новыми.

– У них же ученые были, патера! Майтера Роза так говорит.

– Жур-равль… Хор-роший! – прокаркал Орев.

Шелк рассмеялся:

– Это он научил тебя говорить так, пока крыло вправлял? Бестолковая птица! Действительно, доктор Журавль тоже своего рода ученый – по крайней мере, разбирается в медицине, то есть сведущ в науках куда лучше большинства из нас. Он и одолжил мне эту повязку, однако через несколько дней ее нужно будет вернуть.

– Такая штука, патера, должно быть, стоит карточек двадцать, если не тридцать.

– Больше, еще больше. Чистика знаешь? Высокого роста, бывает у нас на жертвоприношениях по сциллицам.

– Кажется, знаю, патера.

– Квадратная челюсть, широкие плечи, уши оттопырены. Носит полусаблю, обут в тяжелые башмаки.

– Ну да. Так-то я, патера, знакомства с ним не вожу, но о ком разговор, понял.

Тут Бивень слегка замялся; симпатичное, юное лицо его омрачилось серьезностью.

– Все говорят, от него только и жди беды. Подвернешься ему под горячую руку, живо с ног полетишь. Отца Ломелозии как-то угораздило…

– Прискорбно слышать, – вздохнул Шелк, рассеянно перебирая вынутые из кармана четки. – Попробую поговорить с ним на сей счет.

– Не надо, патера. Лучше держись от него подальше.

Шелк покачал головой:

– Не могу, Бивень. Не могу, если намерен исполнить свой долг. По сути, Чистик как раз из тех, к кому я должен держаться поближе. Навряд ли даже Иносущий… да и в любом случае уже поздно. Я как раз собирался рассказать, что показывал Чистику эту повязку, и, по его словам, она стоит гораздо, гораздо дороже. Однако это не главное. Случалось ли тебе задаваться вопросом, отчего так много знаний осталось в прошлом, в Круговороте Короткого Солнца?

– Наверное, те, кто знал о таких вещах, не пошли в наш круговорот, патера.

– Ясное дело, не пошли. А если и пошли, то поселились не здесь, не в Вироне. Однако многие их познания оказались бы для нас весьма ценными, а они наверняка отправились бы сюда, если б так велел Пас.

– Вот летуны, патера, умеют летать, а мы – нет. Помнишь, мы вчера одного видели? Сразу после игры в мяч. Совсем низко шел… Вот чему мне тоже хотелось бы выучиться! Выучиться летать, как они. Как птицы.

– Летать – нет! – объявил Орев.

Шелк, смерив долгим изучающим взглядом пустотелый крест, подвешенный к четкам, уронил четки на колени.

– Сегодня вечером, Бивень, меня познакомили с человеком немалых лет, обладателем воистину экстраординарной искусственной ноги. Чтобы собрать ее, ему потребовалось приобрести целых пять сломанных либо сносившихся ног, однако его рукотворная нога в точности такова же, как те, которыми располагали первые поселенцы… ничуть не хуже протезов, принесенных ими из Круговорота Короткого Солнца. Когда он показал ее мне, я сразу подумал: как бы чудесно было, если б мы ныне могли изготовлять подобные вещи для майтеры Розы, для майтеры Мрамор, для всех слепых и увечных нищих! Умение летать, разумеется, тоже великолепно. Мне самому с детства хочется полетать, и, может статься, секрет тут один и тот же. Возможно, умея изготовлять такие чудесные ноги для тех, кто в них нуждается, мы могли бы делать и чудесные крылья для всех желающих ими обзавестись.

– Да, патера, то-то было бы здорово!

– Так ведь это, Бивень, вполне, вполне еще может сбыться. Если уж люди из Круговорота Короткого Солнца сумели выучиться делать подобные вещи… – Встряхнувшись, Шелк зевнул во весь рот, оперся на трость Крови и поднялся. – Ладно. Спасибо, что заглянул, и за приятную беседу, однако отправлюсь-ка я на боковую.

– Майтера прислала меня, чтобы…

Шелк спрятал четки в карман.

– Да, верно. Мне же следовало наказать тебя. Сделать внушение или еще что-то этакое. Чем ты ухитрился настолько прогневать майтеру Розу?

Бивень нервно сглотнул.

– Просто попробовал говорить как ты, патера. Как в мантейоне. Даже не сегодня… я больше так не буду.

– Разумеется, – вздохнул Шелк, снова усевшись в кресло. – Вот только проделывал ты это как раз сегодня. Точнее выразиться, сегодня тоже. Я слышал, прежде чем отворить дверь. Говоря откровенно, даже посидел на крыльце минутку-другую, дабы послушать. Ты так замечательно подражал мне, что поначалу я принял твой голос за собственный… и словно бы слушал со стороны себя самого. Здорово у тебя получается.

– Мальчик… хор-роший, – прокаркал Орев. – Бить – нет!

– Не стану, не стану, – заверил Шелк птицу.

Орев неловко, выписав в воздухе замысловатую кривую, спорхнул к нему на колени, с колен вскочил на подлокотник кресла, а с подлокотника – на плечо.

– Майтера Роза нас порой поколачивает, патера.

– Да, знаю. Весьма смело, но, по-моему, не слишком благоразумно. Давай-ка, Бивень, послушаем тебя еще малость. С крыльца я всего не расслышал.

Бивень забормотал что-то себе под нос.

– Сейчас тебя тоже совершенно не слышно, – со смехом заметил Шелк. – Нет, на меня это не похоже ничуть. Говоря с амбиона, я слышу, как мой рев отдается эхом от стен, вроде ослиного!

– Вовсе нет, патера.

– Тогда повтори все то же самое снова, как произнес бы я. Сердиться не стану, честное слово.

– Мне просто… ну, понимаешь… нравится тебя слушать.

– Говор-рить – нет? – осведомился Орев.

Однако Шелк оставил его вопрос без внимания.

– Прекрасно, так позволь же послушать и мне. Ты ведь пришел как раз по этому поводу, а мне, я уверен, вовсе не помешает послушать себя со стороны. Боюсь, меня нередко… заносит.

Бивень, покачав головой, уткнулся взглядом в ковер.

– Брось, брось, не стесняйся. О чем я обычно говорю?

– Ну, насчет жизни с богами… живи с богами и радуйся дарованной ими жизни. А еще – чтобы помнить о том, кто мудр, и поступать, как поступает он.

– Замечательно сказано, Бивень, только на меня совсем, совсем не похоже. С крыльца я слышал собственный голос – вот это-то мне и нужно, понимаешь?

– Тогда мне, наверное, встать нужно, патера.

– Так встань, сделай милость.

– А ты на меня не смотри, ладно?

Шелк послушно прикрыл глаза.

На полминуты, а может, и более, в селларии воцарилась тишина. Вскоре сияние лучшего в обители светоча позади кресла, достигавшее глаз даже сквозь сомкнутые веки, начало меркнуть, чему Шелк обрадовался всем сердцем. Правое плечо, разодранное кривым клювом белоглавого накануне ночью, вспухло, налилось жаром, усталое тело болезненно ныло, требуя отдыха.

– Что значит жить с богами? – зазвучал в тишине его собственный голос. – Живет с богами тот, кто упорно показывает им, что душе его угодно ей уделяемое и что делает она то, что угодно богам, ибо душу, словно лучший кусочек себя, Пас каждому дал защитником и водителем. Дух и разум каждого – это он! Как ты помышляешь жить, уйдя отсюда, так можешь жить и здесь; а коль не дают, тогда вовсе…

Нога оскользнулась на чем-то, и Шелк с замершим сердцем рухнул на темно-красную черепицу.

– …почитать мудростью лишь мудрость великую, мудрость пролокутора либо советника? Нет, сие неразумно само по себе. Смогли б вы сей день побеседовать с одним из советников либо Его Высокомудрием, любой из них объяснил бы, что мудрость бывает не только великой, но и малой, вполне подходящей для самых младших из вас, сидящих передо мной. Что есть чадо разумное? Чадо, ищущее мудрых наставников и внимающее их наставлениям!

Тут Шелк открыл глаза:

– Начал ты, Бивень, с одного из стихов Писания, но знал ли об этом?

– Нет, патера. Я от тебя это слышал.

– Ну а я цитировал Писание и рад, что ты запомнил этот стих дословно, пусть даже только затем, чтоб посмеяться надо мной. Сядь. Далее ты повел речь о мудрости. Не сомневаюсь, все эти глупости также услышаны тобой от меня, однако ты заслуживаешь большего. Кто из людей мудр, Бивень? Задумывался ли ты над этим вопросом всерьез? Если нет, поразмысли прямо сейчас. Кто из людей мудр?

– Э-э… ты, патера.

– НЕТ!

Вскочив так резко, что птица испуганно пискнула, Шелк подошел к окну и устремил взгляд за решетку, на колеи и рытвины Солнечной улицы, черные, точно смоль, в жутковатом сиянии небесной тверди.

– Нет, Бивень, я вовсе не из мудрецов. Если я когда-либо и обладал мудростью, то всего-навсего миг… мгновение, не больше.

Прохромав через комнату к креслу Бивня, он присел на корточки, уперся коленом в ковер.

– Позволь поведать тебе, насколько я был глуп. Знаешь, во что я верил примерно в твои годы? Что все, кроме мудрости, мысли сущие пустяки. Вот ты, Бивень, отменно проявляешь себя во всевозможных играх. Великолепно бегаешь, прыгаешь, лазаешь. Я тоже так умел и вовсю этим пользовался, однако способностей своих не ценил – наоборот, относился к ним не иначе как с пренебрежением. Стоит ли похваляться умением лазать, если в лазанье меня превзойдет любая обезьяна? А вот мыслить я умел куда лучше обезьян – и, правду сказать, куда лучше всех в собственном классе, – с горькой улыбкой похвастал он и покачал головой. – Так я и думал, так и рассуждал! Гордился совершеннейшим вздором!

– Но мыслить, патера, – это ведь дело хорошее?

Шелк поднялся на ноги.

– Только в том случае, когда мы мыслим верно. Понимаешь, итог всякой мысли есть действие. Действие – вот единственная ее цель. На что она еще годна? Если мы не желаем действовать, все наши мысли напрасны. Если не можем действовать, бесполезны.

С этим он вернулся назад, к креслу, однако садиться не стал.

– Сколько раз ты, Бивень, слышал от меня о просветлении? Раз двадцать, а то и тридцать – наверняка, а значит, прекрасно все помнишь. Расскажи, что я о нем говорил.

Бивень беспомощно покосился в сторону Орева, словно в надежде на подсказку, но птица только склонила голову набок, заерзала на плече Шелка, будто ей не терпелось послушать, что Бивень сможет сказать.

– Ну, просветление – это… это мудрость, которой бог вроде как наполняет голову, – после долгих раздумий выдавил Бивень. – Мудрость, взявшаяся не из книг или еще откуда-нибудь, и… и…

– Возможно, ты справишься много лучше, снова пустив в дело мой голос, – посоветовал Шелк. – Встань и попробуй. Если тебе неловко, я не стану смотреть.

Бивень поднялся с кресла, поднял повыше голову, возвел взгляд к потолку и опустил уголки губ книзу.

– Ниспосланное свыше просветление есть постижение без раздумий, и дело не в том, что мышление плохо, а в том, что просветление много лучше. Просветление есть соучастие в мышлении ниспославшего его бога… вот как-то так, патера, – закончил он обычным, собственным голосом. – Можно и лучше, только вспоминать долго придется.

– Ну, над выбором выражений можно еще поработать, – рассудительно откликнулся Шелк, – но интонации безукоризненны, и мою манеру речи ты копируешь практически точь-в-точь. При этом, что самое, самое главное, ты ни словом не погрешил против истины. Однако кому же его ниспосылают, Бивень? Кого боги удостаивают просветления?

– Тех, кто старается долгое время жить праведной жизнью… иногда.

– Но не всегда? Не всех?

– Да, патера. Не всех.

– Поверишь ли ты, Бивень, мне – поверишь ли без оговорок, если я скажу, что сам удостоился просветления? Да или нет?

– Да, патера. Поверю: ты ж врать не станешь.

– И в то, что это случилось не далее как вчера?

Орев негромко присвистнул.

– Да, патера.

Шелк кивнул, но словно бы не столько Бивню, сколько себе самому.

– Так оно и случилось, Бивень, и вовсе не благодаря каким-либо моим добродетелям. Еще я собирался сказать, что в этот момент ты был со мной, но нет. В действительности тебя рядом не было.

– А случилось это до мантейона, патера? Вчера ты говорил, что хочешь принести жертву лично, от себя… в благодарность, да?

– Да. Только жертвоприношения я не совершил и, вероятно, никогда не…

– Р-резать – нет!

– Не бойся. Если передумаю, жертвой станешь не ты, – успокоил Шелк Орева. – Вероятнее всего, ею вообще станет не живое создание, хотя назавтра я собираюсь принести в жертву множество животных и птиц, а прежде, разумеется, приобрести их.

– Птичка… Хор-роший? Для кр-расоты?

– Уж это точно.

Стоило Шелку поднять одолженную Кровью трость с головой львицы на высоту плеча, Орев вспрыгнул на нее и завертел головой, глядя на Шелка то одним, то другим глазом.

– А мне он в руки не дался, патера, – заметил Бивень.

– Так тебе незачем было брать его в руки: он ведь тебя не знал. Звери и птицы вообще не терпят прикосновения незнакомцев. Случалось тебе когда-нибудь держать дома птицу?

– Нет, патера. Была у меня собака, да померла.

– Жаль. Я надеялся на дельный совет. Не хотелось бы мне, чтоб Орев умер раньше срока… хотя ночные клушицы, по-моему, создания живучие. Протяни руку.

Бивень так и сделал, и Орев немедля вспрыгнул на его запястье.

– Мальчик… хор-роший!

– Не стану его удерживать, – продолжал Шелк. – Пусть живет у тебя. Должно быть, игрушками тебя, Бивень, в детстве не баловали?

– Это точно. С игрушками у нас… – Внезапно Бивень заулыбался. – Хотя была у меня одна. Дед смастерил. Такой деревянный человечек в синем плаще, на веревочках. Если верно с ними управляться, и ходить мог, и кланяться.

– Да! – Глаза Шелка сверкнули огнем, кончик трости с головой львицы звучно ударил об пол. – Именно о таких игрушках мне и подумалось. Позволь, я об одной из своих расскажу? Быть может, тебе покажется, будто я отклоняюсь от предмета беседы, но это не так, честное слово.

– Конечно, патера. Рассказывай.

– Была у меня пара танцовщиков, кавалер с дамой, весьма искусно раскрашенные. Танцевали они на небольшой сцене. Заведешь пружину, начинается музыка, а они танцуют: крохотная дама – с неподражаемой грацией, а ее кавалер, столь же крохотный человечек, крутит сальто, кружится, каких только не выделывает антраша! А мелодий не одна, три: для выбора нужной там рычажок специальный имелся, и я мог играть с ними часы напролет, распевать песенки собственного сочинения, придумывать, что он говорит ей, а она ему… глупости по большей части.

– Понимаю, патера.

– Ну а во время последнего года учебы умерла моя мать. Возможно, об этом я уже рассказывал. Экзамены на носу, зубрежка в самом разгаре, однако Прелат снова призвал меня к себе в покои и сказал, что после ее последнего жертвоприношения мне надлежит отправиться домой, дабы забрать личные вещи. Дом наш – вернее, все имущество матери, но большую часть его составлял дом, – сам понимаешь, перешел в собственность Капитула. На сей счет каждый поступающий в схолу подписывает особое соглашение.

– Бедный Шелк!

Шелк, покосившись на птицу, невольно заулыбался.

– Возможно, хотя сам я в то время так не считал. Горевал об усопшей матери, но себя, кажется, жалеть даже не думал. У меня имелись и книги для чтения, и друзья, и кормили нас вдоволь… но тут я вправду уже отклоняюсь от темы. Дабы поскорее вернуться к ней… тогда-то я и нашел эту игрушку в недрах своего шкафа. В схоле я провел ни много ни мало шесть лет, да и до отбытия на учебу не видел ее многие годы, и вот! Вот, снова она! Завел я пружину, танцовщики вновь начали танец, и музыка заиграла в точности так же, как прежде, как в детстве… а песенка называлась «Первая любовь», и этот мотив я не забуду до самой смерти.

Бивень смущенно кашлянул.

– Мы, я да Крапива, порой говорим об этом, патера. Ну, понимаешь, как подрастем еще малость…

– «Мы с Крапивой», – машинально поправил его Шелк. – Это хорошо, Бивень, очень хорошо, и подрастете вы гораздо скорее, чем думаете… а я буду молиться за вас обоих. Но речь вот о чем: в тот момент я заплакал. На прощании с матерью не мог, ни слезинки не пролил, даже когда ее гроб опускали в землю, а тут расплакался… а почему? Потому что мне показалось, будто для танцовщиков за все эти годы не прошло ни секунды времени. Будто им неизвестно, неоткуда было узнать, что пружину заводит все тот же мальчишка, заводивший их в последний раз и успевший с тех пор стать взрослым, а женщина, купившая их на улице Часовщиков, вовсе ушла из жизни… Ты, Бивень, как, нить разговора еще не упустил?

– Кажется, нет, патера.

– Так вот, просветление – можно сказать, то же самое, но для всего нашего круговорота. Для всех и каждого время будто бы останавливается, а ты вроде как существуешь вне времени – так сказать, в перивремени, где и слушаешь обращающегося к тебе бога. В моем случае этим богом стал Иносущий. Не думаю, что на уроках, в палестре, уделял ему много внимания, но многое, многое расскажу о нем в будущем. Ну а после, днем, майтера Мята напомнила мне об одном обстоятельстве, и с тех пор я не забываю ее слов ни на миг. Она сказала, что Иносущий совсем не таков, как прочие боги, советующиеся друг с другом в чертогах Майнфрейма, а посему что у него на уме, неведомо никому, кроме него самого. Майтера Мята необычайно кротка, но и весьма мудра. Надо бы впредь не забывать об этом, не позволять первому ее качеству затмевать второе.

– Хор-рошая девочка!

– Да, и весьма добродетельная. Сама скромность и чистота.

– А вот насчет просветления, патера, – подал голос Бивень. – То есть твоего просветления. Это из-за него кто-то пишет на стенах, будто ты кальдом станешь?

Шелк щелкнул пальцами.

– Хорошо, что ты мне напомнил… я как раз собирался об этом спросить. Знал же, чувствовал, что о чем-то забыл! Действительно, неподалеку кто-то нацарапал на стене мелом: «Шелка в кальды!», я видел по дороге домой. Это твоих рук дело?

Бивень отрицательно мотнул головой.

– Или, может, один из других мальчишек постарался?

– По-моему, наша мелюзга тут ни при чем, патера. Совсем ни при чем. Надписи в двух местах: на соседней лавке готового платья и еще на улице Шляпников, на том самом доме, где живет Хлопчатка. Я обе видел, и обе они слишком высоко. Только я дотянулся бы, ни на что не вставая, да еще, может, Саранчук, но он сказал: даже не думал чего-то такого писать.

Шелк кивнул собственным мыслям.

– Тогда ты, Бивень, видимо, прав. Это из-за ниспосланного мне просветления. Вернее, из-за того, что я рассказал о нем кому-то и нас подслушали… а слышали от меня об этом уже с полдюжины человек, включая тебя. Похоже, не стоило мне распускать язык, ох не стоило!

– А как оно было-то, патера? Как выглядело… ну, кроме того, что все вокруг остановилось?

Шелк надолго (часы на каминной полке успели оттикать с полдюжины раз, не меньше) умолк, в сотый раз обдумывая пережитое. Казалось, за минувшие дни он обкатывал сие событие в голове так часто, что к этому времени оно обрело матовую гладкость речной гальки.

– В тот момент, – наконец заговорил он, – я понял все, что мне когда-либо в действительности требовалось понимать. Правда, слово «момент» здесь не слишком-то к месту, поскольку происходило это вне какого-либо времени, но я, Бивень… – Слегка осекшись, Шелк улыбнулся: – Но мы с тобой, Бивень, сейчас внутри времени, а посему на осознание всего, услышанного в тот момент – точнее, не момент, – мне требуется время, и не такое уж малое. Сразу подобного не усвоить, не осмыслить… понимаешь, о чем я?

Бедняга Бивень не слишком уверенно кивнул:

– Кажется, да, патера.

– Возможно, этого вполне довольно.

Вновь сделав паузу, Шелк с головой погрузился в раздумья.

– В числе прочего я узнал, что мне предстоит стать наставником. Дело от меня Иносущему требуется лишь одно – спасение нашего мантейона… однако ему угодно, чтоб я спас мантейон, взяв на себя роль наставника. Учителя. Призваний, Бивень, на свете множество. Высочайшее из них – чистое поклонение богам, недеяние, но это не для меня. Мне велено учить, а всякому учителю надлежит не только мыслить, но и действовать. Тот, с кем я свел знакомство сегодня вечером, старик с чудесной ногой – также учитель, однако ж он – само действие, воплощенная активность, хотя и стар, и одноног. Учит он искусству фехтования. Как по-твоему, отчего он таков? Отчего он – само действие?

В глазах Бивня вспыхнули искры азарта.

– Не знаю, патера. А отчего?

– Оттого что бой на мечах либо саблях, а уж тем более на азотах, не оставляет времени для размышлений, и, следовательно, ему требуется ковать воплощенное действие из учеников. Теперь слушай как можно внимательнее. Обо всем этом он должен, обязан думать. Понимаешь? Пусть бой на клинках – сплошь действие; обучая других бою подобного рода, требуется мыслить. Нашему старику необходимо подумать не только о том, чему учить, но и как преподать науку наилучшим возможным образом.

– Кажется, понимаю, патера, – кивнул Бивень.

– В той же манере тебе, Бивень, следует поразмыслить над подражанием мне. Подумать не просто о том, как изобразить меня, но и о том, что изображать… и когда. Ну а теперь ступай домой.

– Мудр-рец! – каркнул Орев, звучно захлопав целым крылом.

– Благодарю тебя. Иди, Бивень, иди. Если Орев желает отправиться с тобой, можешь забрать его себе.

– Патера…

Шелк по примеру Бивня поднялся на ноги.

– Да? Что еще?

– Ты вправду собираешься учиться фехтованию?

Над ответом Шелк слегка призадумался.

– Фехтованию… Видишь ли, Бивень, мне предстоит усвоить множество куда более важных вещей. Например, с кем биться… или как хранить секреты. Тому, кто держит в тайне только секреты, которых ему велено не раскрывать, доверять нельзя. Это ты, разумеется, прекрасно понимаешь сам.

– Понимаю, патера.

– Вдобавок у всякого хорошего наставника можно научиться далеко не только преподаваемой им науке. А отцу с матерью передай, что я задержал тебя до столь позднего часа отнюдь не в наказание, но по беспечности, за каковую покорнейше прошу меня извинить.

– Идти – нет!

Буйно захлопав крыльями, Орев наполовину спорхнул, наполовину рухнул с плеча Бивня на высокую спинку кресла, обитого гобеленовой тканью.

– Птичка… остаться!

Бивень уже потянулся к задвижке.

– Я им скажу, что мы просто разговаривали, патера. Что ты рассказывал об Иносущем и многих других вещах. Это же правда, верно?

– Пр-рощай! – каркнул Орев. – До скор-рого, мальчик!

– Ну и чему тебя, бестолковую птицу, все это научило? – осведомился Шелк, как только Бивень скрылся за дверью. – Очевидно, нескольким новым словам для употребления невпопад?

– Божий пр-ромысел!

– О да, мудр ты теперь несказанно.

Повязка еще не остыла, однако Шелк размотал ее, раз-другой хлестнул ею о генуфлекторий, а затем обернул повязкой плечо поверх бинтов.

– Человек… бог. Мой бог.

– Заткнись, – устало велел Ореву его бог.

Стоило сунуть руку в стекло, Киприда поцеловала ее. Губы Киприды оказались холодны, словно смерть. Смерти сей Шелк поначалу обрадовался, однако со временем ему сделалось страшно, и он потянул руку к себе, но Киприда не пожелала ее отпускать. Тогда Шелк закричал во весь голос, зовя на подмогу Бивня, и обнаружил, что совершенно утратил дар речи. То, что селлария Орхидеи каким-то образом переместилась в обитель авгура при мантейоне, его нисколько не удивило. Дикий вой ветра в дымоходной трубе напомнил, что Чистик предрекал буйный ветер, но что, по словам Чистика, случится, когда он задует, припомнить не удалось.

Тем временем богиня, не ослабляя хватки, закружилась, подняла руки кверху. Упругое, облегающее, текучее, ее платье ничуть не скрывало ни округлости бедер, ни полусфер ягодиц. Шелк замер, не сводя с нее глаз, но тут оркестр Крови заиграл «Первую любовь», и Киприда преобразилась в Гиацинт (хотя по-прежнему осталась Кипридой), сделалась прекраснее, чем когда-либо прежде. Взбрыкнув, Шелк кувыркнулся, перевернулся вниз головой, однако рука его сжимала ее ладони, да так, что никакой силой не оторвешь…

Проснулся он, задыхаясь, жадно хватая ртом воздух. Светочи угасли сами собой. В неярком сиянии небесной тверди за занавешенным окном Шелк разглядел Орева, выпрыгнувшего наружу и полетевшего прочь. Возле его кровати во мраке, нагая, исхудавшая, точно обтянутый кожей скелет, стояла Мукор, но, стоило только моргнуть, Мукор исчезла, обернувшись облачком невесомой дымки.

Шелк, вздрогнув, протер глаза.

Жаркий ветер, затеявший пляс с изветшавшими, поблекшими оконными занавесями, стонал, завывал, совсем как во сне. Повязка на плече тоже поблекла, побелела от изморози, мигом растаявшей под ладонью. Размотав ее, Шелк хлестнул ею о мокрую простыню и вновь наложил повязку на разболевшуюся лодыжку. Пожалуй, карабкаться без нее по лестнице не стоило… что-то скажет, узнав о его эскападах, доктор Журавль?

Разбуженные бичеванием простыни, светочи вспыхнули, замерцали призрачными огоньками, едва позволив разглядеть стрелки часов, деловито тикавших рядом с триптихом. Время перевалило за полночь.

Поднявшись с постели, Шелк опустил оконную раму и лишь после сообразил, что улететь куда-либо Орев не мог – ведь у Орева вывихнуто крыло.

Действительно, Орева он обнаружил внизу, обшаривающим кухню в поисках чего-либо съедобного. Шелк, выложив на стол последний ломтик хлеба, наполнил чашку птицы свежей водой.

– Мяс-ца? – осведомился Орев, склонив набок голову и выразительно щелкнув клювом.

– Мясцо, если угодно, ищи себе сам. У меня нет ни крошки, – отрезал Шелк, но после недолгих раздумий добавил: – Возможно, завтра куплю немножко, если майтера обналичила чек Орхидеи, либо после того, как получу по нему наличные сам. Если не мяса, так рыбину. Живую. Подержу в лохани для стирки, пока остатки от жертвоприношений не кончатся, а после поделюсь ею с майтерой Розой. И с майтерой Мятой, конечно же, тоже. Ты, Орев, как насчет вкусной, свеженькой рыбки?

– Р-рыбки? Любишь!

– Ладно, посмотрим, чем удастся разжиться. Однако сейчас ты должен быть со мной откровенен, иначе – никакой рыбки. Признавайся: в спальне у меня был?

– Вор-ровать – нет!

– Я и не утверждаю, будто ты что-то украл, – терпеливо объяснил Шелк. – Был ты там?

– Где?

– Наверху, – уточнил Шелк, для верности ткнув пальцем в сторону потолка. – Я же знаю, что был. Я проснулся и видел тебя.

– Нет… нет!

– Еще как «да», Орев. Ну, я же видел тебя собственными глазами. Сам видел, как ты вылетел за окно.

– Летать – нет!

– Не думай, я вовсе не собираюсь тебя наказывать. Просто хочу выяснить одну вещь. Слушай внимательно. Ты там, наверху, в моей спальне, женщины либо девчонки не видел? Невероятно худой, совсем юной женщины… без одежды?

– Летать – нет, – упрямо повторил Орев. – Кр-рыло… больно.

Шелк запустил пятерню в копну соломенно-желтых волос.

– Ладно. Твоя правда, летать тебе не по силам. Но наверху ты был?

– Вор-ровать – нет! – возмутился Орев, вновь щелкнув клювом.

– Да, да, украсть ты также ничего не украл, это ясно.

– Р-рыбьи головы?

В отчаянии Шелк махнул рукой на всякую осторожность.

– Да. Полдюжины. Крупных. Ручаюсь словом.

Орев вспрыгнул на подоконник.

– Видеть – нет.

– Будь добр, взгляни мне в глаза. Ты ее видел?

– Видеть – нет.

– Однако что-то тебя напугало, – задумчиво протянул Шелк. – Уж не мое ли пробуждение? Не возможность ли наказания за то, что шастаешь по моей спальне?

– Нет… нет!

– Это окно как раз под тем, верхним. Мне показалось, будто ты улетел, однако на самом деле ты просто выпрыгнул за окно, свалился вон в те кусты ежевики, а оттуда без труда сумел вернуться в дом через окно кухни. Сознавайся, я прав? Так все и вышло?

– Пр-рыгать – нет!

– Позволь не поверить, поскольку…

Но тут Шелк осекся на полуслове: в спальне патеры Щуки негромко заскрипела кровать. Сердце болезненно сжалось: ну вот, разбудил старика, а ведь он, всю жизнь проводящий в усердных трудах, спит так скверно… хотя ему, Шелку, только что снилось («Всего-навсего снилось», – твердо заверил он себя самого), будто Щука умер, но это лишь сон, такая же небыль, как и целовавшая его плечо Гиацинт, и разговор с Кипридой – с Владычицей Кипридой, Богиней Любви, покровительницей блудниц – в старом желтом доме на Ламповой улице…

Одолеваемый сомнениями, он вернулся к помпе, принялся вновь качать ручку, пока в закупоренную раковину не хлынула струя чистой ледяной воды, начисто ополоснул мокрое от пота лицо, а встрепанные волосы смачивал, выжимал, смачивал, выжимал, пока не затрясся от холода, несмотря на ночную жару.

– Патера Щука мертв, – сообщил он сочувственно склонившему голову на сторону Ореву.

Водрузив на плиту наполненный водой чайник, он с небывалым расточительством заправил топку бумажным мусором, разжег огонь, а как только языки пламени начали лизать бока чайника, уселся на шаткий деревянный стул (обычное свое место за трапезой) и указал в сторону Орева пальцем.

– Патера Щука оставил нас прошлой весной. Более года тому назад. Я сам провожал его в последний путь, а его могила, пусть даже без надгробного камня, обошлась куда дороже тех денег, которые всем нам вместе удалось наскрести по карманам. Следовательно, в шуме наверху виноват ветер или еще что-нибудь в том же роде. Весьма вероятно, крысы. Еще пояснения требуются?

– Кор-рм? Сейчас же?

– Нет, – покачав головой, отрезал Шелк. – Из провизии осталось только немного мате и вот такой малюсенький кусочек сахара. Сейчас я заварю себе чашечку мате, выпью его и снова отправлюсь спать. Тебе, кстати, тоже советую, если сумеешь уснуть на пустой желудок.

Тут сверху (из комнаты над селларией, в этом Шелк был уверен твердо) снова донесся скрип старой кровати, принадлежавшей патере Щуке.

Шелк поднялся. Украшенный гравировкой иглострел Гиацинт по-прежнему лежал в кармане, заряженный еще вечером, перед тем как войти в обитель, иглами из свертка, раздобытого для Шелка Чистиком. Потянув на себя ручку защелки магазина, Шелк убедился, что в стволе есть игла, сдвинул книзу рычажок предохранителя, пересек кухню и остановился у лестницы.

– Мукор? Это ты?

Отклика не последовало.

– Если да, прикройся чем-нибудь. Я поднимаюсь. У меня есть к тебе разговор.

Первый же шаг наверх отозвался болью в лодыжке. Как бы сейчас пригодилась трость Крови, но… увы, трость он оставил прислоненной к изголовью кровати.

Вторая ступенька… Наверху скрипнула половица. Поднявшись еще тремя ступеньками выше, Шелк замер, прислушался. За стенами обители, как и во сне, свистел, выл в дымоходной трубе ночной ветер. Да, разумеется, все из-за ветра: старое здание потрескивает, скрипит, а он-то – вот дурень! – вбил себе в голову, будто скрип издает кровать старого авгура, будто ее ветхие планки, ремни и брусья стонут под тяжестью тела патеры Щуки, заворочавшегося, севшего ради недолгой молитвы либо затем, чтоб выглянуть наружу, в распахнутые настежь окна, прежде чем снова улечься на спину или на бок и…

Сверху донесся негромкий шорох затворившейся двери.

А вот это уже наверняка, наверняка дверь его собственной спальни! Натянув брюки и поспешив вниз, на поиски Орева, Шелк оставил ее без внимания, а все до единой двери в обители отворяются и захлопываются сами собой, если не заперты на защелку, так как стены здания давным-давно покосились на сторону. Чего еще ждать от старых, растрескавшихся дверных створок в рассохшихся, перекошенных рамах, возможно сроду (а сейчас-то уж точно) не отличающихся прямизной?

Палец сам собою согнулся, лег на спусковой крючок иглострела, однако Шелк, вспомнив предостережения Чистика, поспешно переместил кончик пальца на предохранительную скобу.

– Мукор! Я вовсе не желаю тебе зла. Я хочу просто поговорить с тобой. Ты там, наверху?

Сверху не донеслось ни голоса, ни шагов. Тогда Шелк поднялся еще парой ступеней выше. Да, он же показал Чистику азот… Весьма, весьма опрометчивый поступок: ведь азот стоит тысячи карточек, а Чистик вламывался в куда лучшие, куда надежнее охраняемые дома, когда того пожелает. Должно быть, это он, явился за азотом – возможно, сам, возможно, послал подручного, увидел зажегшийся в кухне свет и не преминул воспользоваться удобным случаем…

– Чистик? Это я, патера Шелк.

Ответа вновь не последовало.

– У меня иглострел, но стрелять я совсем не хочу. Не хочу и не стану; только подними руки и не сопротивляйся. Отдавать тебя страже я тоже не собираюсь.

Голос его придал сил единственному неяркому светочу над площадкой. Мучительно медленно (страх преграждал путь, связывал ноги в той же степени, что и боль) одолевая оставшийся десяток ступеней, Шелк углядел в дверном проеме собственной спальни вначале черные брючины, затем подол черных риз и, наконец, улыбку на морщинистом лице престарелого авгура.

Помахав ему рукой, патера Щука подернулся серебристой дымкой, зарябил, рассеялся в воздухе… лишь венчавшая его голову черная скуфейка с синей каймой мягко, негромко шлепнулась о неровные доски верхней площадки.