Весь оставшийся вечер я только и делал, что глазел на нож. Не в действительности, разумеется: нож-то я сразу же завернул в тряпицу и спрятал под матрас койки, однако…
Лежа поверх матраса, глядя в металлический потолок, памятный еще с детства – почти такой же был и у нас, в ученическом дормитории, я чувствовал его под коленями. Затем, стоило мне закрыть глаза, нож начал вращаться перед мысленным взором – мерцающий в темноте, явственно различимый от костяной рукояти до игольно-острого жала. Когда же я, наконец, уснул, он не оставил меня и во сне.
Возможно, по этой причине мне и не спалось. Вновь и вновь просыпаясь, щурясь на светильник под потолком, я поднимался, потягивался и шел к иллюминатору, искать в небе белую звездочку – еще одно собственное воплощение, второе «я». В такие моменты я с радостью – если б сумел проделать сие достойно – отдал бы это лишенное воли тело во власть смерти и бежал, бежал, унесся в полночное небо, дабы соединиться с самим собой. Глядя в иллюминатор, я чувствовал за собою силу, сообщающую способность притягивать к себе целые миры, испепелять их, словно живописец, выжигающий из минералов и руд пигменты для смешения красок. В ныне утраченной коричневой книге, которую я так долго носил при себе и читал, что со временем запечатлел в памяти все ее содержание (пусть некогда и казавшееся неисчерпаемым), есть пассаж: «Слушайте же! Вот, я видел еще сон: солнце, луна и одиннадцать звезд поклоняются мне». Слова эти весьма наглядно показывают, насколько мудрее нас были люди в далекой древности: не просто, не просто так книга та названа «Книгой чудес Урд и Неба».
Той ночью мне тоже привиделся сон. Снилось мне, будто мы (и Севериан, и Текла) призвали к себе мощь моей белой звезды, поднялись с койки, подошли к решетчатой двери и, ухватившись покрепче за прутья, раздвинули их в стороны, так что сумели свободно пройти между ними. Однако стоило нам раздвинуть их, словно занавес, путь нам преградил еще один, второй занавес… и Цадкиэль – не выше и не ниже нас ростом, с пылающим дирком в руке.
Когда сквозь распахнутый иллюминатор в камеру, наконец, хлынул током потускневшего золота свет нового дня, я в ожидании миски с ложкой осмотрел эти прутья и обнаружил, что все они таковы, какими и должны быть, однако средние несколько погнуты.
Завтрак внес в камеру все тот же мальчишка.
– Знаешь, Севериан, – сказал он, – я слушал тебя всего раз, однако узнал такую кучу нового! Жаль, расставаться пора.
Я спросил, не настал ли день моей казни.
Мальчишка, опуская на пол поднос, украдкой оглянулся на караульного из подмастерьев, прислонившегося плечом к стене неподалеку.
– Нет, что ты! Тебя просто увозят куда-то еще. Сегодня за тобой флайер с преторианцами прилететь должен.
– Флайер?
– Ну да – наверное, чтоб армию мятежников по воздуху миновать. Ты на таких летал хоть разок? Я только взлет и посадку издали видел. Страшно, должно быть…
– Так и есть. В первый раз наш флайер сбили, а после я летал на них часто и даже сам выучился управлять, но, если честно, от страха избавиться это так и не помогло.
Мальчишка кивнул.
– Вот и мне страшно… но попробовать все равно хочется, – признался он и неловко протянул мне руку. – Удачи, Севериан, куда бы тебя ни увезли.
Я осторожно пожал его руку. Ладонь мальчишки оказалась изрядно грязной, однако сухой и очень узкой.
– Душка, – сказал я. – Это ведь не настоящее имя, верно?
– Нет, прозвище, – осклабившись, подтвердил мальчишка. – Воняю, говорят, очень уж духовито.
– Вот как? Я никакой вони не чую.
– Сейчас еще не холодно, – объяснил он, – можно купаться ходить. Вот по зиме с мытьем становится туго, а работы задают – о-го-го.
– Как же, помню. А зовут тебя?..
– Имар, – назвался мальчишка и, вздрогнув, отдернул руку. – Ты чего на меня так смотришь?
– Коснувшись твоей руки, Имар, я увидел сияние самоцветов над твоей головой. Похоже, размывать меня начинает… растягивать во времени – или, вернее, я сам начинаю осознавать, что растянут вдоль тока времени от начала до конца, как и все люди на свете. Странно это, однако ж – встретиться с тобою вот так…
Тут я осекся, словно мой голос сбился с толку, запутался в буйном водовороте множества мыслей.
– А может, на самом деле здесь ничего странного и нет. Ведь нашими судьбами явно управляет некто – или нечто – высшее… выше даже самих иерограмматов.
– Что ты такое несешь?
– Слушай, Имар. Придет день, и ты станешь верховным правителем – монархом, хотя назовешь себя, думаю, по-другому. Постарайся же властвовать во имя Урд, а не просто именем Урд, подобно многим и многим. Правь справедливо, праведно – по крайней мере, насколько позволят обстоятельства.
– А-а, это ты шутишь так, – протянул мальчишка.
– Вовсе нет, – отвечал я. – Правда, знаю я всего-навсего, что правителем ты непременно станешь, а однажды, переодевшись, долгое время просидишь под платаном… но эти две вещи известны мне наверняка.
Как только мальчишка, сопровождаемый подмастерьем, ушел, я спрятал нож за голенище сапога, прикрыл рукоять краем штанины, а покончив с этим, в ожидании уселся на койку и задумался о нашей беседе.
Разве не может Имар взойти на Трон Феникса только из-за того, что некий эпопт – то есть я – сие напророчил? Насколько мне известно, в хрониках такой эпизод не отмечен… Может статься, я только что сам создал истину? А может, Имар, решивший, будто оседлал судьбу, не сумеет, а то и поленится напрячь все силы ради блестящей победы?
Как знать, как знать… что, если завеса тайны, охраняемая Цадкиэль, укрывает будущее даже от вышедших из его туманов? Настоящее, оставленное впереди, вновь превращается в будущее; я же, покинув его, канул в глубины прошлого, к нашему времени сделавшегося чем-то наподобие мифа…
Стражи тянулись одна за другой лениво, словно муравьи, ползущие сквозь осень к зиме. Наконец, твердо решив, что Имар все перепутал, что преторианцы явятся по мою душу не сегодня, а завтра – а то и не явятся вовсе, я подошел к иллюминатору и выглянул наружу в надежде развлечься суетой немногочисленных обитателей Цитадели, заглянувших на Старое Подворье по каким-либо насущным делам.
Над мостовой покачивался на якоре флайер – остроносый, продолговатый, серебристый, словно наконечник копья. Едва я увидел его, из коридора донесся мерный, слаженный топот шагающих в ногу людей. Рассыпавшись беспорядочной дробью на ступенях лестницы, топот возобновился на уровне нашего яруса, и я со всех ног бросился к двери.
Впереди, указывая дорогу, суетливо семенил подмастерье. За ним степенно вышагивал увешанный медалями, опоясанный мечом хилиарх. Его большие пальцы, заткнутые глубоко за пояс, свидетельствовали: передо мною не чей-то там подчиненный, но некто, бесконечно превосходящий положением всех остальных. За ними колонной по одному, держа строй с безукоризненной точностью раскрашенных от руки солдатиков под командованием ребенка (хотя со стороны они были видны куда хуже, чем дым), печатая шаг, следовал взвод дворцовой стражи с вентнером во главе.
Подмастерье махнул связкой ключей в сторону моей камеры. Хилиарх, снисходительно кивнув, подошел ближе, смерил меня пристальным взглядом, вентнер рявкнул, отдавая приказ, призрачный взвод, с грохотом приставив ногу, остановился, а за вторым воплем вентнера последовал новый слаженный грохот – грохот десятка прикладов о металлический пол.
Флайер почти ничем не отличался от того, с коего я некогда осматривал войска в день Третьей Орифийской Баталии, а может, и вовсе был тем же самым: при надлежащем уходе подобные машины верой и правдой служат множеству поколений. Мне вентнер велел лечь на пол. Я не стал спорить, однако спросил хилиарха (человека лет сорока, с резко очерченным носом и скулами), нельзя ли мне поглядеть наружу во время полета. В просьбе мне было отказано: несомненно, хилиарх подозревал меня в шпионаже – и в определенном смысле был совершенно прав. Пришлось вообразить себе Имара, машущего с земли на прощание, и на том успокоиться.
Усевшись рядком на скамью в хвостовой части флайера, одиннадцать гвардейцев поблекли, точно призраки, на фоне пуантилистской обивки салона, обязанные этакой неприметностью катоптрическим латам – латам моих собственных преторианцев, и вскоре я понял, что это и есть мои собственные преторианцы, а латы и, главное, традиции преторианской гвардии моего времени передавались от поколения к поколению с невообразимо давних времен. Моя личная гвардия, дворцовая стража, сделалась мне тюремщиками…
Флайер наш мчался по небу, и, время от времени видя стремительно уносящиеся за корму облака, я полагал, что полет не займет много времени, однако прошло не меньше стражи, а может, и двух, прежде чем флайер пошел книзу и впереди показались очертания посадочной полосы. Слева от нас к небу мрачной стеной поднялись дикие скалы, но и они, покачнувшись, тут же исчезли из виду.
Когда наш пилот поднял обтекатель кабины, ветер, хлестнувший в лицо, оказался таким студеным, будто мы приземлились где-то на юге, среди бескрайних ледяных полей. Сойдя с флайера, я поднял взгляд, но обнаружил, что вместо ледяных глыб повсюду вокруг, пронзая низкие тучи, тянутся к небу безликие выжженные скалы, припорошенные снегом. Флайер принес нас в горы, еще не принявшие облик исполинских каменных статуй – в горы бесформенные, неотесанные, как на древнейших из живописных полотен. Пожалуй, я простоял бы так, во все глаза глядя на них, до самых сумерек, но тут удар по уху сбил меня с ног.
Бессильная ярость захлестнула меня с головой. Подобное обращение я уже претерпел в Сальте, после ареста, и сумел внушить офицеру дружескую симпатию, но теперь мне казалось, будто я ровным счетом ничего не добился, будто все то же самое началось сызнова, будто так уж распорядилась сама судьба, и, возможно, из этого круговорота мне не вырваться до самой смерти.
Поднимаясь на ноги, я твердо решил: нет, этому не бывать. Еще до того, как день сменится ночью, нож, спрятанный за голенищем, положит конец чьей-то жизни.
Тем временем моя собственная жизнь струилась из звенящего уха, кипятком обжигая насквозь промерзшее тело.
Стоило мне встать, меня тычками погнали вдоль нескончаемого потока исполинских, невероятно быстрых повозок, груженных дробленым камнем, кативших вперед сами собой, без волов, без рабов в оглоблях, неважно, сколь крут уклон, поднимавших в мерцающий воздух клубы густой пыли пополам с дымом, ревевших истошно, точно быки, всякий раз, как мы окажемся у них на дороге. Великан в латной броне, копавший стальными руками камень далеко на вершине горы, отсюда, снизу, казался крохотней мыши.
Вскоре вереницы быстроходных повозок сменились толпами спешащих куда-то людей, а мы вошли в лабиринт до неприглядности незатейливых сараев, навесов и будок. Внутри сквозь открытые дверные проемы виднелись причудливые инструменты и механизмы. Я спросил хилиарха, которого задумал убить, куда он меня ведет. Вместо ответа хилиарх кивнул вентнеру, и тот вновь наотмашь хлестнул меня по уху латной рукавицей.
В какой-то округлой постройке значительно больше всех прочих меня погнали вперед по проходу меж множества шкафчиков и скамей, ведущему к округлой занавеси наподобие шатра или полога в самой ее середине. Увидев эту занавесь, здание я узнал сразу.
– Жди здесь, – велел хилиарх. – Монарх удостоит тебя разговора. А когда выйдешь, не…
– Освободить его, – донеслось из-за занавеси.
Язык говорящего изрядно заплетался от выпитого вина, однако голос оказался знакомым.
– Слушаю и повинуюсь!
Хилиарх вытянулся в струнку и вместе с гвардейцами отсалютовал занавеси. На миг все мы замерли без движения, словно статуи.
Не получив из-за занавеси никаких иных указаний, вентнер освободил мои руки.
– Когда выйдешь отсюда, – шепнул мне хилиарх, – не вздумай хоть словом обмолвиться о том, что видел и слышал, иначе умрешь.
– Ошибаешься, – возразил я, – умереть предстоит тебе.
Глаза хилиарха потемнели от внезапного страха, однако, резонно рассудив, что на глазах у незримого монарха он не осмелится отдать вентнеру приказ вновь ударить меня, я нисколько не ошибся. На протяжении вздоха мы молча взирали один на другого – убийца и жертва, с какой стороны ни взгляни.
– Кру-у… гом! – рявкнул вентнер.
Преторианцы слаженно развернулись к занавеси спиной. Удостоверившись, что заглянуть за раздвинутую занавесь ни одному из них не удастся, хилиарх велел мне:
– Ступай туда.
Кивнув, я подошел к занавеси, раздвинул в стороны роскошный даже на ощупь малиново-алый, тканный в три нити шелк и, обнаружив за ним те самые лица, которые ожидал увидеть, поклонился их обладателю.