Помнится, глядя за борт, наблюдая, как красные с золотом пятнышки становятся перелесками, а бурые кляксы – полями в путанице сухих стеблей, я думал, сколь странным показался бы со стороны, случись кто-либо неподалеку, наш изящный пинас – точно такое же судно, какие во множестве стоят у причалов Несса, – безмолвно спустившийся с неба. Впрочем, поблизости наверняка не было ни души. На Урд мы прибыли ранним утром, когда даже самые крохотные деревца отбрасывают длинные-длинные тени, а ярко-рыжие лисы трусят к норам, словно сполохи пламени среди росистой травы.

– Где мы? – спросил я капитана. – В какой стороне столица?

– В столицу – это туда, – указал он, – курс норд-ост-тень-норд.

Припасы, пожертвованные нам капитаном, уложили в сарцины – продолговатые вьюки толщиной чуть ли не со ствол полупушки, надежно принайтовленные к основанию бонавентуры. Капитан объяснил, как их носить, перекинув лямку через плечо и закрепив у бедра, пожал нам на прощание руки и, кажется, совершенно искренне пожелал счастливого пути.

Из паза на стыке палубы с бортом тендера выскользнул серебристый наклонный трап. Сойдя вниз, мы с Бургундофарой снова ступили на почву Урд.

Обернувшись – полагаю, от этого на нашем месте не удержался бы никто на всем белом свете – мы устремили взгляды вслед взлетавшему тендеру. Едва его киль оторвался от земли, тендер выровнялся, качнулся на легкой, осязаемой лишь для него волне и взмыл ввысь, словно воздушный змей. К Урд мы, как я уже рассказывал, шли сквозь облака, однако тендер (будто нарочно, чтобы подольше оставаться у нас на виду) отыскал в них прореху и направился к ней, поднимаясь все выше и выше, пока и корпус, и мачты не слились в золотистое пятнышко не больше булавочной головки в величину. Спустя какое-то время пятнышко расцвело, засверкало стальными опилками, сыплющимися из-под слесарной пилы, и мы поняли: команда подняла паруса – сплошь из серебристого металла, каждый обширнее многих островов, выбрала шкоты, и тендера мы больше не увидим. С этой мыслью я поспешил отвести взгляд в сторону, чтобы Бургундофара не заметила слез, навернувшихся на глаза, а вновь повернувшись к ней (как-никак, нам пора было в путь), обнаружил, что она плачет тоже.

Несс, как сказал капитан, находился в направлении норд-ост-тень-норд, а так как горизонт еще не успел слишком отдалиться от солнца, держать курс оказалось несложно. Примерно пол-лиги, а то и больше мы шли побитыми морозом полями, затем углубились в лесок и вскоре наткнулись на чистый ручей с тропинкой, петлявшей вдоль берега.

До этого Бургундофара не проронила ни слова, и я тоже молчал, однако, стоило нам увидеть ручей, она подошла к воде, зачерпнула ее полной горстью, выпила всю до капли и сказала:

– Вот теперь чувствую: мы вправду вернулись домой. Правда, у жителей суши, я слышала, другой обычай: им воду заменяет хлеб с солью.

Я подтвердил, что так оно и есть, хотя сам об этом обычае вспомнил с трудом.

– Ну, а у нас в таких случаях принято испить местной воды. Хлеба и соли на лодках обычно хватает, но вода вскоре портится, тухнет, а бывает, и бочки дают течь. Причалив к новому берегу, мы первым делом пьем тамошнюю воду, если она хороша, а если нет, проклятию его предаем. Как, по-твоему, этот ручей течет к Гьёллю?

– Наверняка. Либо к другому, побольше, а тот уж впадает в Гьёлль. Ты хочешь вернуться в родную деревню?

Бургундофара кивнула.

– Пойдешь со мной, Севериан?

Из недр памяти немедля всплыл образ Доркас, упрашивающей меня отправиться вместе с нею в низовья Гьёлля, на поиски одного старика и развалин одного обветшавшего дома.

– Пойду, если получится, – ответил я, – но вот остаться там, думаю, не смогу.

– Тогда я, наверное, уйду оттуда вместе с тобой, но вначале очень хотела бы снова взглянуть на Лити. Поцеловать отца и родных, как только туда доберемся, и, может, перерезать их всех перед уходом… но повидать Лити хочу все равно.

– Понимаю.

– Я и надеялась, что поймешь. Гунни сказала, ты как раз из таких – много чего понимающих.

Слушая Бургундофару, я не сводил глаз с тропинки, и в этот миг жестом велел ей замолчать. Какое-то время – возможно, около сотни вдохов – мы, не двигаясь с места, вслушивались в тишину. Верхушки деревьев шелестели на свежем ветру; там и сям перекликались птицы, хотя большая часть их уже улетела на север; негромко, будто посмеиваясь себе под нос, журчал ручеек…

– Что стряслось? – в конце концов прошептала Бургундофара.

– Кто-то бежал впереди, и совсем недавно. Видишь следы? Похоже, мальчишка. Возможно, обогнул нас, чтоб проследить… или еще кого привести.

– Да этой тропкой наверняка уйма народу ходит!

Я присел возле отпечатка ступни на корточки и принялся объяснять:

– Дело было утром, как раз когда здесь появились мы. Видишь, след совсем темный? Шел он через поля, как и мы с тобой, и вымочил ноги в росе, а на солнце такие следы сохнут в два счета. Ступня для мужской маловата, но шаг – видишь? – широкий, размашистый. Мальчишка… еще немного, и до мужских лет дорастет.

– Ну и голова! Да, Гунни говорила… я бы в жизни ничего этакого не заметила!

– Зато, к примеру, в тысячу раз больше моего знаешь о кораблях, хотя мне довелось познакомиться с обоими их разновидностями. Одно время я служил в кавалерийской разведке, а там нам часто следы читать приходилось.

– Может, другой дорогой пойдем?

Я покачал головой.

– Это ведь тоже люди, которых я пришел спасти. Нет. Бегая от людей, никого не спасешь.

– Вдобавок мы ведь не сделали ничего дурного, – добавила Бургундофара уже на ходу.

– Вернее сказать, им о наших дурных делах ничего не известно. Что-либо дурное числится за каждым, а уж за мной таких дел – целая сотня, а то и десяток тысяч.

В лесу было так тихо, что я, не чуя запаха дыма, полагал, будто до селения, куда побежал мальчишка, не меньше лиги. Но вот тропинка круто свернула вбок, и впереди, за деревьями, показалась безмолвная деревушка из дюжины хижин.

– Может, просто пройдем ее от края до края и двинемся дальше? – предложила Бургундофара. – Здесь, наверное, все еще спят.

– Нет, они вовсе не спят, – ответил я. – За нами следят сквозь дверные проемы, стоя у задней стены, чтоб мы не заметили.

– Зоркий же у тебя глаз…

– Нет. Просто я о крестьянах кое-что знаю, а мальчишка добрался сюда прежде нас. Пойдем насквозь, могут и вилами в спину ткнуть.

Оглядев хижины, я набрал в грудь побольше воздуха и повысил голос:

– Послушайте меня, люди! Мы – безобидные путники! Денег при нас нет! Нам нужно только пройти через ваше селение!

Наступившую тишину нарушил негромкий шорох. Взмахом руки поманив за собою Бургундофару, я двинулся вперед.

На порог одной из хижин выступил человек лет пятидесяти с обильной сединой в темно-русой бороде, вооруженный цепом.

– Очевидно, ты – гетман этой деревни, – рассудил я. – Благодарим за гостеприимство. Как я уже сказал, мы пришли с миром.

Немигающий взгляд старика напомнил мне об одном каменщике, с которым меня некогда свела судьба.

– Герена говорит, вы сошли с корабля, упавшего с неба.

– Мы – мирные путники и просим лишь позволения пройти вашей деревней. Велика ли важность, откуда мы прибыли?

– Для меня велика. Герена мне дочь. Должен же я знать, врет она или как.

– Вот видишь, и я не всеведущ, – сказал я Бургундофаре, а та, хоть и была порядком напугана, улыбнулась в ответ.

– Если ты, гетман, веришь человеку незнакомому больше, чем родной дочери, то ты изрядный глупец.

К этому времени девчонка, о которой шла речь, подошла к дверному проему так близко, что я смог разглядеть ее глаза.

– Выходи, Герена. Мы не причиним тебе зла, – заверил ее я.

Девчонка выступила за порог – высокая, лет пятнадцати, с длинными темно-русыми волосами… и иссохшей рукой величиною не больше младенческой.

– Зачем ты подглядывала за нами, Герена?

Герена ответила, однако я ее не расслышал.

– Она не подглядывала, – пояснил ее отец, – а просто собирала орехи. Дочь у меня хорошая.

Порой, хотя и нечасто, человек смотрит на нечто давно знакомое, много раз виданное, и видит его по-новому, словно впервые. Когда мне, хмурой, надувшейся Текле, доводилось раскладывать мольберт рядом с каким-нибудь живописным речным порогом, наставник всякий раз требовал взглянуть на него заново. Отчаявшись понять, что сие значит, Текла вскоре решила, будто смысл тут искать бесполезно, однако в тот момент я действительно сумел углядеть в иссохшей руке Герены не столько необратимое увечье (каковыми неизменно считал подобные изъяны прежде), сколько оплошность художника из тех, какие нетрудно исправить двумя-тремя взмахами кисти.

– Должно быть, нелегкое это дело, – начала было Бургундофара, однако, вовремя спохватившись, как бы не нанести девчонке с отцом обиду, слегка замялась, прежде чем завершить фразу… – подниматься в такую рань.

– Если хочешь, руку я твоей дочке исправлю, – предложил я.

Гетман шевельнул губами, будто собираясь что-то ответить, но не издал ни звука. Нисколько не переменился он и в лице, однако страх его я почувствовал явственно.

– Так хочешь ли ты этого? – спросил я.

– Да. Да, конечно!

Под его взглядом и незримыми взглядами прочих крестьян мне сделалось неуютно.

– Ей придется пойти со мной, – решил я. – Далеко мы не уйдем, и времени это займет не так уж много.

Гетман неторопливо, не слишком решительно кивнул.

– Герена, ступай со сьером, – велел он (и я внезапно осознал, сколь роскошной должна казаться этим людям одежда, выбранная мною в каюте). – Будь хорошей девочкой и помни: мы с матерью всегда…

Осекшись на полуслове, он отвернулся.

Герена пошла впереди, той же тропинкой, которой мы шли сюда, и вскоре деревня скрылась за поворотом. Сустав, соединявший иссохшую руку с плечом, был прикрыт рваной рубахой. Я велел снять ее, и девчонка стащила рубаху через голову.

Багряные с золотом листья и розовато-бронзовая кожа девчонки отодвинулись прочь, засверкали драгоценными самоцветами некоего микрокосма за смотровым оконцем; птичье пение и мелодия текущей воды сделались далекими, невыразимо нежными, словно перезвон оркестриона далеко внизу, в стенах внутреннего дворика замка.

Стоило мне коснуться плеча Герены, окружавшая нас действительность обернулась глиной – мягкой, податливой, покорной любому прикосновению. В два-три движения я вылепил ей новую руку, зеркальное отражение другой. Слеза, упавшая на ладонь во время работы, показалась горячей, будто кипяток; девчонка затрепетала всем телом.

– Готово, – сказал я, вновь оказавшись внутри микрокосма, снова принявшего облик обычного мира. – Одевайся.

Девчонка повернулась ко мне. На губах ее сияла улыбка, хотя щеки были мокры от слез.

– Я люблю тебя, господин, – выпалила она и, вмиг пав на колени, поцеловала носок моего сапога.

– Позволь взглянуть на твои руки, – попросил я, сам уже не веря в то, что сотворил.

Герена протянула руки ко мне ладонями кверху.

– Теперь меня заберут в рабство и уведут далеко-далеко. Ну и плевать! Да и не заберут: убегу я, в горах от них спрячусь.

Но я не отрываясь глядел на ее руки. Обе казались безупречными, вплоть до мелочей, даже когда я свел ладони вместе. Кисти рук совершенно одинаковой величины у людей встречаются редко: та, которой достается больше работы, обычно заметно крупнее, однако ладони Герены не отличались одна от другой даже на толщину волоса.

– Кто заберет, Герена? Кто уведет? – пробормотал я. – Вам докучают набегами культелларии?

– Как «кто»? Сборщики податей.

– Всего лишь потому, что теперь у тебя в порядке обе руки?

– Потому что теперь во мне не осталось ни одного изъяна… – Пораженная открывшимися горизонтами, она осеклась, округлила глаза. – Ведь не осталось же, нет?

Философствовать явно было не время.

– Нет, – подтвердил я. – Ты безупречная, весьма привлекательная девушка.

– Тогда точно заберут. Что с тобой?

– Слегка ослаб, только и всего. Сейчас станет легче.

С этими словами я утер взмокший лоб полой плаща, совсем как в те времена, когда был палачом.

– А по-моему, тебе совсем худо.

– Понимаешь, твою руку исправили, в основном, силы Урд. Только вот течь им пришлось через меня, и, видимо, ток их унес с собой часть моих собственных сил.

– Мое имя тебе, господин, известно, а как звать тебя?

– Севериан.

– Я раздобуду тебе поесть, господин Севериан. Кое-какая еда у нас, в доме отца, еще осталась.

По пути назад разыгравшийся ветер закружил над нашими головами россыпи яркой, сверкающей множеством красок листвы.