Солнечный свет в лицо.

Приподнявшись, попробовав сесть, я в самом деле сумел опереться на локоть. Со всех сторон вокруг мерцала, переливалась всевозможными красками – пурпуром, изумрудом, рубином, лазурью – невесть откуда взявшаяся сфера, а аурпигмент солнца, пронизывавший сей сказочный ореол клинком шпаги, бил мне прямо в глаза. Спустя еще миг он, заслоненный чем-то, угас, и тогда я смог разглядеть, что затмевало его великолепие. Надо мной возвышался купол пестрого шелкового шатра с откинутым входным пологом.

От входа ко мне шел всадник, правивший мамонтом. Как всегда, облаченный в шафрановые одежды, в руках он держал жезл из черного дерева, слишком легкий, чтобы служить оружием.

– Идешь на поправку, – отметил он.

– Охотно ответил бы «да», но боюсь не пережить этакого напряжения сил.

Собеседник улыбнулся шутке – мимолетно, одними губами.

– Уж тебе-то лучше всех прочих следовало бы знать: именно страдания, претерпеваемые нами в сей жизни, открывают возможности к свершению множества замечательных преступлений и восхитительных мерзостей в жизни следующей… Неужели тебе не хочется поскорей получить заслуженное?

Я отрицательно покачал головой и вновь опустился на ложе. От мягких подушек едва уловимо пахло мускусом.

– Оно и к лучшему, поскольку с этим придется еще подождать.

– Так говорит твой лекарь?

– Я сам себе лекарь и о тебе позаботился сам. Главной проблемой оказался шок… Несомненно, тебе он сейчас кажется недугом, присущим разве что женщинам преклонных лет, однако именно шок губит великое множество раненых. Если б все мои люди, погибшие по данной причине, остались в живых, я охотно смирился бы с гибелью тех, кто получил удар в сердце.

– А скажи, будучи собственным – и моим тоже – лекарем… ты правду говорил?

На сей раз собеседник улыбнулся гораздо шире:

– Я всегда говорю правду. Положение, видишь ли, обязывает говорить так много, что в неразберихе лжи проще простого запутаться. Однако пойми: обычная правда… то есть те незначительные, ординарные истины, о которых ведут речь крестьянские женки… не всеобъемлюща и не универсальна. Правда же окончательная, изрекать каковую я способен не больше, чем ты… эта правда очень, очень обманчива.

– Прежде чем лишиться сознания, я слышал, как ты назвался Автархом.

Собеседник мой, словно ребенок, звучно плюхнулся на кучу ковров со мной рядом.

– Назвался. И ни в коей мере не покривил душой. Ты поражен?

– Я был бы поражен куда сильнее, – ответил я, – если б не яркие воспоминания о встрече в Лазурном Доме.

(Под куполом шелкового шатра немедля возник призрачный образ того самого крыльца, плотно укрытого снегом, заглушавшим наши шаги. В то время как Автарх не сводил с меня синих глаз, рядом со мной, по щиколотку в снегу, вновь стоял Рох в такой же непривычной, не слишком ловко сидящей одежде, как у меня самого, а за дверьми превращалась в Теклу девица, не имевшая с Теклой ничего общего – совсем как я несколько позже превращался в Мешию, первого из людей. Кто может сказать наверное, сколь глубоко актер проникается духом изображаемой им персоны? Играя роль Фамильяра, я оставался самим собой, поскольку точно таким же был – или, по крайней мере, полагал себя – в жизни, однако в роли Мешии меня порой посещали мысли, ни за что не пришедшие бы на ум в любых иных обстоятельствах, равно чуждые и Севериану, и Текле, мысли о началах всего сущего, о заре нашего мира.)

– Я, если помнишь, ни разу не утверждал, будто являюсь Автархом и только Автархом.

– При встрече в Обители Абсолюта ты выглядел одним из придворных чиновников низшего ранга. Действительно, ничего подобного ты не утверждал, и, мало этого, я уже тогда понял, с кем имею дело. Но ведь те самые деньги доктору Талосу вручил тоже ты, верно?

– В этом я признался бы, не краснея. Да, так и есть. Сказать правду, я исправляю обязанности около полудюжины мелких придворных чиновников… и отчего бы нет? Имея полное право жаловать должности при дворе кому пожелаю, я волен жаловать их и себе самому. Приказы Автарха, видишь ли, инструмент зачастую слишком громоздкий. Ты, полагаю, тоже не стал бы вскрывать прыщ на носу огромным мечом для усекновения головы. Указу Автарха – свое время, письму третьего казначея – свое, а я – и тот и другой, и не только.

– А тот дом в Квартале Мучительных Страстей…

– Да, вдобавок я и преступник… совсем такой же, как ты.

Глупости нет границ. Говорят, будто даже пространство ограничено собственной кривизной, но глупость простирается вдаль за пределы самой бесконечности. Я, всю жизнь полагавший себя человеком если не слишком большого ума, то хотя бы рассудительным, с ходу усваивающим простые вещи, а во время странствий с Ионой и Доркас гордившийся собственной сметкой и прозорливостью, до сего времени ни разу не связывал положение Автарха на самой вершине пирамиды законной власти с его несомненной осведомленностью о том, что я проник в Обитель Абсолюта по поручению Водала. В этот момент я готов был вскочить и со всех ног броситься прочь из шатра, да только не мог: ноги сделались точно вода.

– И таковы мы все – все, кто обязан блюсти закон и порядок. Как полагаешь, обошлись бы братья по гильдии с тобой столь же сурово – агент мой докладывал, что многие настаивали на твоей смерти, – не опасаясь сами провиниться в чем-то подобном? Не понесший ужасной кары, ты представлял бы для них нешуточную опасность: ведь тогда любой из них в один прекрасный день мог бы поддаться схожим соблазнам. Судья либо тюремщик, не числящий за собой никаких преступлений, есть сущее чудовище, в одних случаях самочинно присваивающее право на всепрощение, позволительное для одного лишь Предвечного, в других же проявляющее убийственную строгость, непозволительную ни для кого.

Мой собеседник умолк, вздохнул и продолжил:

– Посему преступником стал и я. Однако преступления, связанные с кровопролитием, противоречат моей любви к людям, а воровство требует куда большей ловкости рук и сообразительности. Довольно долгое время провел я в сомнениях и раздумьях, но вот – думаю, как раз в год твоего рождения – отыскал свое истинное ремесло. Ремесло, удовлетворяющее кое-какие эмоциональные нужды, коих мне уже не удовлетворить иным способом… и позволяющее в полной мере применить к делу мое недюжинное – без преувеличений недюжинное – умение разбираться в людях. Благодаря ему я точно знаю, кому, когда и в каком размере всучить взятку, и, что самое важное, в каких случаях о взятке не может быть даже речи. Знаю, как внушить работающим на меня девицам искреннее желание продолжать сию карьеру и в то же время должное недовольство своей судьбой… Разумеется, все это – хайбиты, выращенные из клеток тел экзультанток, дабы продлять их юность путем переливания крови. У клиентов же я умею создавать впечатление, будто устраиваемые мною встречи есть нечто особое, уникальное, а вовсе не что-то среднее между сентиментальной любовной историей и случайным грешком. У тебя ведь создалось впечатление уникальности пережитого?

– «Клиенты»… мы тоже так их зовем, – сказал я.

Внимательно вслушивавшийся не только в его слова, но и в тон, я отметил, что этот разговор доставляет ему куда большую радость, чем прежние: казалось, со мной говорит не человек, а ученый дрозд. Похоже, сам сознававший это, он поднял кверху лицо, вытянул шею, так что «Р» в «устраиваемых» и во «встречах» подрагивали, трепетали, возносясь к солнцу.

– Вдобавок и пользы сие ремесло приносит немало. Позволяет не терять связи с изнанкой общества, а стало быть, мне точно известно, вправду ли подданные исправно платят налоги, считают ли их справедливыми, какие настроения преобладают, а какие идут на спад, кто чем, так сказать, дышит…

В последних его словах я почувствовал намек на меня, но что он имеет в виду, понять не сумел и спросил:

– А все эти «придворные дамы»… отчего ты не возьмешь в помощницы настоящих? Одна из них притворялась Теклой, а настоящая Текла сидела в темнице под нашей башней.

В ответ он поднял брови, словно я сказал нечто особо глупое (как, несомненно, и было на самом деле).

– Ну разумеется, оттого, что не могу доверять им. Подобные вещи надлежит держать в строгом секрете… Одни возможности для покушения чего стоят! Думаешь, низко кланяясь, улыбаясь, шепча на ухо невинные остроты пополам с непристойными предложеньицами, все эти раззолоченные особы, дочери древних родов, питают ко мне хоть какую-то преданность? Что ж, если так, вскоре сам убедишься, сколь глубоко заблуждаешься. Доверять при дворе можно считаным единицам, и экзультантов среди таковых не найдется ни одного.

– «Убедишься»? То есть предавать меня казни ты не намерен?

Чувствуя биение жилки на горле, я живо представил, как из нее фонтаном хлещет алая кровь.

– За то, что теперь ты посвящен в мою тайну? Нет. Как я уже говорил во время прошлой беседы, в комнате за картиной, для тебя у нас найдется иное, лучшее применение.

– За то, что я поклялся в верности Водалу.

Вот тут веселье взяло над ним верх. Запрокинув голову, мой собеседник захохотал, словно пухлый, не знающий горя ребенок, только что разгадавший загадку некоей хитрой головоломки.

Когда же хохот его наконец перешел в развеселое бульканье, он хлопнул в ладоши – с виду мягкие, нежные, однако хлопок вышел на удивление громким.

В шатер вошла пара странных созданий – женщин с кошачьими головами. Огромные, точно сливы, их глаза отстояли один от другого на целую пядь. Шли они на носках, как порой ходят танцовщицы, но куда грациознее любых танцовщиц, каких мне когда-либо доводилось видеть, и, судя по легкой походке, подобный шаг был свойственен им от природы. Вдобавок, назвав их тела женскими, я кое в чем ошибся: в их мягких коротких пальцах прятались кончики острых когтей. Заметив это, едва они принялись одевать меня, я в изумлении легонько сжал руку одной из них, как сжимал порой лапу дружески расположенной ко мне кошки. При виде обнажившихся когтей в глазах защипало от слез: формой они в точности повторяли Коготь, когда-то хранившийся внутри самоцвета, который я по невежеству долгое время называл Когтем Миротворца.

Увидев слезы на моих глазах, Автарх решил, что женщины-кошки сделали мне больно, и велел им уложить меня на ковры. Тут я вовсе почувствовал себя подобно младенцу, нежданно-негаданно навсегда разлученному с матерью.

– Мы не сделали ему больно, Легион, – возразила одна.

Подобного голоса я в жизни еще не слышал.

– Уложите его, я сказал!

– Они меня даже не оцарапали, сьер, – заверил его и я.

Поддерживаемый женщинами-кошками, я сумел встать и покинуть шатер. Снаружи нас встретило раннее утро: как раз в эту пору тени, завидев солнце, разбегаются прочь, а луч, разбудивший меня, несомненно, был первым предвестником нового дня. Свежесть утра наполнила грудь; жесткие травы, по которым мы шли, пятнали росой мои старые, истертые до рыжины сапоги; едва уловимый, словно свет меркнущих звезд, ветерок легонько ерошил волосы.

Шатер Автарха стоял на вершине холма. Вокруг во все стороны простирался основной бивак его армии, россыпи серых, черных, бурых, словно сухие листья, шатров поменьше, землянок, ходов в подземные укрытия. Из-под земли вереницами серебристых муравьев тянулись наружу солдаты.

– Осторожность нужна, понимаешь ли, – пояснил Автарх. – От передовой мы, конечно, далековато, однако, устроив лагерь проще, на виду, рискуем накликать атаку с воздуха.

– Кажется, я понимаю, отчего Обитель Абсолюта устроена под дворцовыми садами, сьер.

– Да. Теперь-то надобности в этом нет, но было время, когда они сеяли разорение даже в Нессе.

Снизу, со всех сторон, донеслось серебристое, звонкое пение труб.

– Прошла всего ночь или я спал целый день? – спросил я.

– Нет, проспал ты одну только ночь. Я дал тебе кое-какие снадобья, дабы унять боль и уберечь от инфекции рану, и не стал бы будить тебя поутру, однако, войдя, обнаружил, что ты проснулся… а времени у нас, считай, нет.

Что он имел в виду, я не понял, но, не успев задать новый вопрос, увидел невдалеке полдюжины человек, почти голых, дружно вцепившихся в длинный канат. Казалось, они тянут к земле огромный воздушный шар, однако то был вовсе не шар, а флайер, и блеск его черного днища извлек из глубин моей памяти множество ярких воспоминаний о дворе Автарха.

– Я думал, ты позовешь… э-э… как, бишь, его… Мамиллиана.

– Сегодня нам не до зверушек. Мамиллиан – отличный товарищ, умен, молчалив, способен вести бой по собственному разумению, не нуждаясь в моем, однако на нем я езжу больше для развлечения. Сегодня мы, так сказать, похитим тетиву асцианского лука и воспользуемся машиной. Они у нас крадут многое, так что…

– А правда ли, что при приземлении расходуется энергия? Кажется, так говорил один из твоих аэронавтов.

– В бытность твою шатленой Теклой – то есть исключительно Теклой?

– Да, Автарх, разумеется. Кстати, не будет ли неучтивостью с моей стороны спросить, отчего ты велел предать меня смерти и как смог узнать сейчас?

– Узнаю я тебя, поскольку вижу твое лицо в лице моего юного друга, а в его голосе слышу твой. Вот и няньки твои тоже тебя узнают. Взгляни на них.

Действительно, покосившись на женщин-кошек, я обнаружил, что клыки их оскалены, а морды искажены гримасами страха и изумления.

– Что касается твоей смерти, об этом я расскажу – ему, не тебе – на борту флайера… в свое время. А ты ступай-ка назад. Конечно, проявляться тебе нетрудно, так как он болен и слаб, но сейчас мне нужен он, а не ты. Добром не уйдешь – есть, знаешь ли, способы…

– Сьер?

– Да, Севериан? Что, страшно? Прежде в подобных устройствах летать не приходилось?

– Нет, – подтвердил я. – Однако я не боюсь.

– Помнишь вопрос по поводу их энергии? В каком-то смысле так оно и есть. Подъемную силу им сообщает антиматериальный эквивалент железа, удерживаемый магнитными полями в так называемой ловушке Пеннинга. Поскольку магнитная структура антижелеза обратна обыкновенной, магниты обычные, проматериальные, не притягивают его, а отталкивают. Строители этого флайера окружили антижелезо магнитами, так что, стоит ему сместиться куда-либо от центра ловушки, магнитное поле большего напряжения теснит его назад. В родном, антиматериальном мире это железо весило бы не меньше огромного валуна, а здесь, на Урд, уравновешивает тяжесть проматерии, из которой построен флайер. Логику понимаешь?

– По-моему, да, сьер.

– Одна беда: наши технологии не позволяют герметично закупорить ловушку. Хоть часть атмосферного воздуха, хоть пара молекул да просочится внутрь – к примеру, сквозь поры в сварных швах или сквозь изоляцию магнитной проволоки. Каждая из этих молекул нейтрализует эквивалентный ей объем антижелеза, порождая тепло, и всякий раз, как это происходит, флайер теряет микроскопически малую долю подъемной силы. Как же с этим бороться? До сих пор решение найдено только одно: держать флайеры на такой высоте, где давления воздуха практически нет.

Наклонившийся носом к земле, флайер опустился так низко, что я в полной мере сумел оценить красоту его безупречно плавных обводов. Формой он в точности повторял вишневый лист.

– Я далеко не все понял, – признался я, – но, по-моему, чтоб удержать флайер на достаточной высоте, требуются канаты необычайной длины, и если асцианские пентадактили, явившись сюда ночью, рассекут их, флайер унесет неизвестно куда.

Губы женщин-кошек дрогнули, сложившись в едва заметные постороннему взгляду улыбки.

– Канат нужен только для приземления. Без него флайеру пришлось бы преодолеть немалое расстояние, чтоб погасить скорость спуска. Зная, что мы здесь, внизу, он сбрасывает нам канат – совсем как человек в пруду мог бы протянуть руку тому, кто его вытащит. Флайер, видишь ли, тоже наделен разумом. Не таким, разумеется, как у Мамиллиана, не естественным, а сотворенным для него нами, однако этого разума вполне довольно, чтоб огибать препятствия и снижаться, получив наш сигнал.

Нижняя часть флайера поблескивала матово-черным металлом, верхняя же представляла собою купол – прозрачный, почти невидимый, вероятно, из того же материала, что и крыши Ботанических Садов. Над кормой его возвышалось примерно такое же орудие, как на спине мамонта, а еще одно, вдвое большее, венчало нос.

Автарх поднес к губам руку и прошептал что-то в сложенную горстью ладонь. В прозрачном куполе (как будто дыра на боку мыльного пузыря) отворился проем, а из проема прямо нам под ноги соскользнул изящный серебристый трап, на вид невесомый, тоненький, словно паутина. Шестеро гологрудых, оставив канат в покое, перевели дух.

– Взгляни-ка: подняться сумеешь? – спросил Автарх.

– Разве что с помощью рук, – отвечал я.

Автарх поднялся на борт первым, а я с позором, волоча за собой поврежденную ногу, вскарабкался следом за ним. Сиденья – пара длинных скамей, повторявших изгибы бортов, – несмотря на меховую обивку, на ощупь казались холоднее любого льда. Проем за моею спиной, стремительно сузившись, исчез без следа.

– Давление воздуха здесь останется прежним, привычным, как бы высоко мы ни забрались, – заверил меня Автарх, – так что удушья не бойся.

– К сожалению, для подобных страхов я слишком невежественен, сьер.

– Хочешь взглянуть на свою бывшую бакелу? Они сейчас далеко справа, но, если желаешь, я постараюсь их отыскать.

С этими словами Автарх сел за штурвал.

Машины мне прежде доводилось видеть только у Тифона с Бальдандерсом, да еще те, которыми у нас, в Башне Матачинов, заведовал мастер Гюрло. Вот их-то, машин, а вовсе не удушья, я и боялся, однако страх этот сумел одолеть.

– Выручая меня накануне, ты, помнится, не знал о том, что я здесь, в твоей армии.

– Пока ты спал, я навел справки.

– И именно ты приказал нам идти в атаку?

– В каком-то смысле… Я отдал приказ, результатом которого стала ваша атака, хотя непосредственно твоей бакеле никаких приказаний не отдавал. Уж не возмущен ли ты тем, что я сделал? Неужто, вербуясь в армию, ты полагал, будто тебе никогда не придется сражаться?

Флайер взмыл вверх. Рухнул, как я некогда и опасался, прямиком в небо. Однако стоило мне вспомнить пелену дыма, медный рев гресля, посвист снарядов, тела солдат, разнесенные ими в кровавую кашу, – и ужас мой обернулся гневом.

– Я ничего не знал о войне. А много ли знаешь о ней ты? Бывал ли ты хоть раз в настоящем бою?

Автарх, оглянувшись, сверкнул голубыми глазами:

– Бывал, и не раз – тысячу. Вот ты, по обычному счету, не один человек, а два. Как думаешь, сколькими людьми исчисляюсь я?

Ответил ему я лишь долгое, долгое время спустя.