Поначалу вольтижеры, мельтешившие на дальнем склоне широкой долины, точно пузырьки, пляшущие на поверхности в кружке с сидром, показались мне всего-навсего россыпью разноцветных пятнышек. Мы ехали рысью сквозь рощу, среди разнесенных огнем неприятеля в щепки деревьев, белизной обнажившейся древесины напоминавших осколки кости, торчащие из раны после сложного открытого перелома. Наша колонна сделалась намного больше, чем прежде – возможно, в пути к нам присоединились все иррегулярные контарии. Кроме этого, нас угораздило угодить под довольно вялый артиллерийский обстрел, продолжавшийся около половины стражи. Некоторых ранило (одного, моего соседа, весьма серьезно), около полудюжины человек погибло. Раненые, в меру сил помогая друг другу, заботились о себе сами: если при нас и имелись какие-либо санитарные подразделения, отстали они настолько, что я их присутствия не заметил.

Время от времени нам на глаза попадались трупы, покоившиеся среди деревьев небольшими – обычно по два-три тела – кучками, а порой и поодиночке. Один из погибших, умирая, ухитрился зацепиться воротом бригандины за острую щепку, торчащую кверху из переломленного ствола, и я был до глубины души поражен – вначале ужасом положения безвестного солдата, умершего, но даже в посмертии не сумевшего обрести покой, а после мыслью о том, что та же участь постигла все эти сотни, тысячи деревьев, погубленных, но неспособных упасть.

Примерно в то же время, как впереди показался враг, я впервые заметил, что по обе стороны от нас в бой идут и другие части нашей собственной армии. Справа виднелись кавалеристы вперемежку с пехотой – без шлемов, по пояс нагие, если не брать в расчет красно-синих одеял, перекинутых скатками через бронзово-смуглые плечи, зато скакуны их, по-моему, намного превосходили статями наших. Из оружия при них имелись лансегаи слегка длиннее человеческого роста, чаще всего уложенные поперек луки седла, а к плечу каждого несколько выше локтя был пристегнут небольшой бронзовый щит. Из какой части Содружества они происходят, я не мог себе даже представить, но по какой-то причине (вероятно, всего лишь из-за длинных волос да обнаженных тел) с первого же взгляда причислил их к дикарям.

Ошибся я в том или нет, шедшие среди них пехотинцы – темнокожие, сгорбленные, невероятно лохматые – казались еще более дикими. Частокол сломанных деревьев не позволял разглядеть их как следует, но, по-моему, время от времени они опускались на четвереньки. Случалось, то один то другой – совсем как я, странствуя в компании ехавшего на мерихипе Ионы, – хватался за стремя кого-либо из всадников, но всадники неизменно лупили таких по рукам древками лансегаев.

Слева от нас, несколько ниже по склону, тянулась дорога, а вдоль нее и по ее обочинам двигались силы куда многочисленнее и нашей колонны, и дикого вида всадников, и сопровождавших их пехотинцев, вместе взятых, – батальоны пельтастов с пылающими копьями и прозрачными ростовыми щитами; хобилеры на низкорослых, но горделивых скакунах, с луками и колчанами стрел за спиной; легкодоспешные черкаджи, ряды коих казались целым морем плюмажей и флагов.

Сколь мужественны все эти странные солдаты, в одночасье ставшие мне товарищами, я даже не подозревал, но подсознательно рассудил, что они ничуть не храбрее меня самого, и в сравнении с массой цветных пятнышек, заполонивших противоположный склон, ряды их выглядели откровенно жалко. Вдобавок обстрел, под которым мы шли вперед, заметно усилился, а по противнику, насколько я мог видеть, с нашей стороны не стреляли вовсе.

Считаные недели (хотя сейчас они казались по меньшей мере годом) тому назад я пришел бы в ужас, только представив себе, как в меня стреляют из оружия сродни пистолету, пущенному Водалом в дело посреди нашего некрополя туманной ночью, с которой начинается моя повесть. Теперь, в сравнении со снарядами, разившими все живое вокруг, та лиловая молния казалась такой же детской забавой, как и блестящие «колдовские» пули из парного лука лучника гетмана.

Я представления не имел, что за машины стреляют по нам и что представляют собой их снаряды – лучи чистой энергии или нечто вроде ракет, но, падая среди нас, каждый снаряд разрывался и порождал струю пламени, удлиненную наподобие розги. Разглядеть их до взрыва не удавалось, однако на подлете они издавали особого рода свист, и по тону этого свиста, продолжавшегося не больше мгновения ока, я вскоре выучился предсказывать, как близко к нам разорвется снаряд и сколь мощную выпустит струю пламени. Если тон, не меняясь, напоминал протяжную ноту, извлекаемую корифеем из дудки, снаряд разрывался в некотором отдалении; если же свист стремительно возвышался, как будто нота, задаваемая дудкой-камертоном мужчинам, превращалась в ноту для женщин, разрыва следовало ожидать где-то поблизости. Из первых, «монотонных», опасными были лишь самые громкие, однако каждый второй, «возвышающийся», предвещал гибель по крайней мере одному из нас, а чаще всего – полудюжине.

Движение вперед на рысях, колонной, казалось сущим безумием. Тут бы рассыпаться, рассредоточиться, либо спешиться и укрыться среди деревьев, и если б один из нас так и сделал, думаю, его примеру без раздумий последовали бы все остальные. С каждым разорвавшимся неподалеку снарядом этим одним готов был стать я, однако память о проявленном ранее страхе, словно незримая короткая цепь, снова и снова удерживала меня на месте. «Вот побегут остальные, – думалось мне, – тогда побегу и я, а первым в бегство не брошусь».

Вскоре, как рано или поздно и должно было произойти, очередной снаряд ударил прямо по ходу, навстречу колонне. Шестеро контариев разлетелись на части, словно в теле каждого обнаружилось по небольшой бомбе: струя пламени обратила в облако кровавых брызг голову первого, шею и плечи второго, грудь третьего, животы четвертого с пятым и, наконец, пах (а может, только седло и круп дестрие) шестого, и только после выбила из земли фонтан пыли пополам со щебенкой. Ехавшие рядом с убитыми и их дестрие тоже пали, пораженные мощью взрывной волны, а также конечностями и обломками лат соседей.

Труднее всего оказалось сдерживать пегого, ехать неспешной рысью, нередко переходя на шаг: лишенному возможности к бегству, мне отчаянно захотелось на всем скаку помчаться вперед, ввязаться в бой, погибнуть, если уж так суждено, и попадание в колонну предоставило мне кое-какой шанс выпустить пар. Махнув рукой Дарии, я пришпорил пегого, обогнал горстку выживших, отделявшую нас от последнего из убитых бойцов, и занял место погибших. Взглянув на меня, Месроп, подоспевший к прорехе в колонне первым, понимающе усмехнулся:

– Соображаешь! Новый снаряд в то же самое место не скоро теперь попадет.

Разубеждать его я не стал.

Какое-то время казалось, будто он прав. Накрыв нашу колонну, вражеские артиллеристы перенесли огонь на дикарей справа. Под градом снарядов неуклюжие пехотинцы, сопровождавшие их, разразились визгом и воплями, однако всадники – так уж все выглядело со стороны – в ответ прибегли к охранительной магии. Колдовские напевы нередко звучали настолько отчетливо, что мне удавалось расслышать отдельные слова, хотя с этим наречием мне прежде сталкиваться не приходилось. Один из всадников даже встал в седле во весь рост, словно конный акробат, выступающий перед публикой, поднял руку к солнцу, а другую простер в сторону асциан. Похоже, чары у каждого всадника имелись свои, личные, и, глядя, как ряды дикарей редеют под артиллерийским огнем, несложно было понять, откуда в их примитивных умах берется вера в действенность колдовских сил: уцелевшие нимало не сомневались, что спасены тавматургией, а прочие пожаловаться на неудачу уже не могли.

Ехали мы в основном рысью, однако с врагом схватились не первыми. Следовавшие левее и ниже черкаджи, пересекши долину, ударили по каре пехотинцев, словно волна огня.

До этого я смутно подозревал, что враг располагает оружием, намного превосходящим все, чем вооружены мы, контарии (возможно, пистолетами и фузеями, подобно зверолюдям из стальной повозки), и сотня бойцов с этаким вооружением без труда уничтожит любое количество кавалерии, но ничего подобного не произошло. Около полудюжины шеренг в каре дрогнули, раздались в стороны, а я, подъехавший к месту стычки довольно близко, смог разобрать отдаленные, однако вполне отчетливые боевые кличи всадников и разглядеть каждого из обратившихся в бегство пеших солдат. Некоторые швыряли наземь огромные – куда больше прозрачных ростовых щитов наших пельтастов – сверкающие металлом щиты, а наступательным их оружием оказались короткие, не более трех кубитов в длину, копья с расширяющимися наружу, вперед, наконечниками, испускавшие пламя широким веером, однако бившие недалеко.

Позади первого пехотного каре появилось второе, а далее, чуть в стороне, еще одно и еще. Едва я подумал, что сейчас мы помчимся на помощь черкаджи, нам передали приказ остановиться. Взглянув направо, я обнаружил, что дикари тоже остановились несколько позади нас и гонят косматых спутников на дальний от нас фланг.

– Держим позицию! – крикнул Гуасахт. – Спокойно, ребята!

Я вопросительно взглянул на Дарию, но она лишь с тем же недоумением подняла брови.

Месроп махнул рукой в сторону восточной оконечности долины.

– С фланга своих прикрываем, – пояснил он. – Если оттуда никто не заявится, можно считать, нынче нам всем повезло.

– Кроме тех, кто уже мертв, – уточнил я.

Шедший на убыль артиллерийский огонь окончательно стих, но тишина, воцарившаяся вокруг, казалась едва ли не страшней свиста вражьих снарядов.

Тем временем черкаджи отхлынули назад, под защиту хобилеров, осыпавших градом стрел передние ряды асцианских каре, в шахматном порядке движущихся на них. Большая часть вроде бы отскочила от огромных щитов, но несколько глубоко вонзились в металл, и подожженные ими щиты, окутавшись клубами белесого дыма, вспыхнули пламенем не менее ярким, чем их наконечники.

Едва град стрел ослаб, квадраты шахматной доски вновь, механически дрогнув, двинулись вперед. Продолжившие отступление черкаджи укрылись за строем пельтастов, чуть впереди нас, и я явственно разглядел их смуглые лица. Числом около двух тысяч, все они оказались мужчинами, каждый щеголял густой бородой, однако среди них обнаружилась примерно дюжина юных девиц в драгоценном убранстве, облаченных в сверкающие хаудахи, верхом на покрытых попонами арсинойтериях.

Кареглазые, смуглые, подобно мужчинам, эти красавицы пышностью форм и томными взглядами тут же напомнили мне Иоленту. Указав на них, я спросил Дарию, чем они вооружены, так как никакого оружия при них не заметил.

– А что, хочешь такую или, может, двух сразу? Бьюсь об заклад, ты их уже оценил, даже издали.

– Я бы и сам против парочки не возражал, – подмигнув мне, сознался Месроп.

Дария расхохоталась.

– Попробуете хоть пальцем к ним прикоснуться – драться будут, что твои альрауны. Это же Дщери Войны, священные и запретные. Ты зверей, на которых они верхом ездят, когда-нибудь вблизи видел?

Я отрицательно покачал головой.

– Чуть что – рвутся в атаку, любые преграды им нипочем, но на хитрости небогаты: всякий раз бегут прямо к тому, кто их раздразнил, а промахнувшись, пробегают еще чейн-другой, останавливаются, разворачиваются и снова в атаку бегут.

Я вновь взглянул в сторону черкаджи. Арсинойтерии наделены от природы парой изрядной величины рогов, но не торчащих в стороны, подобно бычьим, а расходящихся наподобие растопыренных человеческих пальцев, указательного и среднего. Как мне вскоре довелось убедиться, на врага они мчатся, склонив голову и опустив рога чуть не вровень с землей, а в остальном все вполне совпадало с рассказом Дарии. Черкаджи сплотили ряды и вновь с быстротой молнии хлынули вперед, изготовив к бою тонкие копья и мечи с раздвоенными лезвиями. Следом за ними, далеко отстав от их быстрых скакунов, склонив темно-серые головы, подняв кверху хвосты, грузно двинулись арсинойтерии, а полногрудые, смуглолицые девушки встали под балдахинами на спинах огромных зверей во весь рост, держась за их сверкающие золотом опоры. Судя по позам, бедра их не уступали пышностью вымени дойной коровы, а округлостью – стволу дерева.

Атака увлекла их сквозь гущу боя и далее – но не слишком далеко – в глубину шахматной доски. Асцианские пехотинцы обдавали бока арсинойтериев струями пламени (должно быть, с тем же успехом они могли бы прожечь роговой панцирь или кирасу из кюрболи), взлетали в воздух, пытаясь вскарабкаться на их массивные головы, цеплялись за темно-серую шкуру, но все напрасно. На выручку Дщерям Войны устремились черкаджи, и вскоре шахматная доска, дрогнув, качнувшись взад-вперед, утратила одну из клеток.

Наблюдая за полем боя издалека, я вспомнил, как представлял себе битвы чем-то наподобие шахматных партий, и, кажется, кто-то неведомый где-то в ином месте, строя планы на будущее, неосознанно поддался влиянию схожих мыслей.

– Ну не красавицы ли? – поддразнивая меня, продолжила Дария. – Их отбирают в двенадцать лет, кормят медом и чистым маслом. Я слышала, их тела так нежны, что им на землю не лечь, не оставшись сплошь в синяках. Поэтому спят они только на мешках с пухом да перьями, которые всюду возят с собой. Если мешки теряются, этим девицам приходится спать в жидкой грязи, повторяющей формы тела, а приглядывающие за ними евнухи подливают в грязь подогретое на огне вино, чтоб подопечные не зябли во сне.

– Спешиться нужно, – заметил Месроп. – Дестрие поберечь.

Однако мне так хотелось поглядеть на сражение, что спешиваться я не стал, хотя в скором времени из всей бакелы в седле не осталось никого, кроме нас с Гуасахтом.

Снова отброшенные назад, черкаджи угодили под беспощадный огонь невидимой вражеской артиллерии. Пельтасты припали к земле, прикрывшись сверху щитами, а из лесу на северном склоне долины выдвинулись новые каре асцианской пехоты. Казалось, им не будет конца, как будто ряды врага пополняются по волшебству, сколько его ни бей.

Едва черкаджи устремились в третью атаку, это ощущение только усилилось. Один из снарядов поразил арсинойтерия, превратив и его, и прекрасную наездницу в кровавое месиво. Пехотинцы тоже принялись стрелять по девицам: одна из них рухнула с ног, а ее хаудах и полог над нею исчезли в облаке пламени. Каре пехотинцев неумолимо шагали вперед – по трупам в ярких одеждах, по тушам убитых дестрие.

Однако любой военный успех на каждом шагу может обернуться поражением. Выдвинувшись вперед, шахматная доска подставила нам фланг первого из наступавших каре, и мы, к совершеннейшему моему изумлению, получили приказ сесть в седла, выстроиться в шеренгу и мчаться наперехват, вначале рысью, затем кентером и, наконец, под дружный рев медных глоток греслей – галопом столь быстрым, что встречный ветер едва не срывал со щек кожу.

Если черкаджи считались легковооруженными, то мы были вооружены куда легче, но наш удар оказался колдовством гораздо более могущественным, чем песнопения союзных нам дикарей. Ураганный огонь наш прошелся по отдаленным рядам врага, словно коса по пшеничному полю. Слыша грохот копыт за спиной, я, дабы меня не опередили, подхлестнул пегого поводом, но тщетно: спустя какой-то миг мимо – огненно-рыжие волосы развеваются за спиной, в одной руке контос, в другой сабля, щеки белее пены на боках дестрие – промчалась Дария. Тут я и понял, что положило начало обычаям черкаджи, и еще быстрей погнал вперед пегого, чтоб уберечь ее от гибели, хотя Теклу мысль эта рассмешила до слез, затуманивших мой взгляд.

Бег дестрие не таков, как бег обычных зверей, – они скользят, стелются по-над землей, словно пущенные из лука стрелы. На миг огонь асцианской пехоты в полулиге от нас встал перед нами стеной, однако еще миг – и вот мы среди них, а ноги скакунов по колено в крови. Казавшееся монолитным, словно каменная плита, каре обернулось всего лишь толпой коротко стриженных солдат с огромными щитами в руках, нередко, стремясь поскорее покончить с нами, паливших в своих же товарищей.

Подобные схватки – занятие в лучшем случае глупое, но и в бою без кое-каких знаний не обойтись. Первая, главная премудрость боя гласит: численность сказывается далеко не сразу. Начало боя всегда есть противостояние индивидуума одному-двум противникам. Тут нам помогли одержать верх дестрие – не только благодаря росту и весу, но и потому, что обучены были кусаться и бить врага передними копытами, а удара столь сокрушительной силы ни одному человеку, кроме Бальдандерса, не нанести даже булавой.

Мой контус рассекла надвое струя пламени, но, бросив его, я продолжил разить врага, рубя фальшионом – налево, направо, налево, направо – и даже не замечая, что вражеский выстрел располосовал мне бедро.

Наверное, лишь зарубив около полудюжины асциан, я заметил, что на вид они все одинаковы – не то чтоб на одно лицо (подобно солдатам из некоторых частей нашей армии, которые вправду друг другу роднее братьев), но будто бы любые различия между ними случайны и незначительны. То же самое я наблюдал и среди пленных, когда мы отбили у асциан захваченную ими стальную повозку, однако тогда на меня это отчего-то особого впечатления не произвело – не произвело, но весьма впечатлило теперь, среди безумия битвы, показавшись неотъемлемой его частью. Обезумевшую толпу врагов составляли и мужчины, и женщины, отличавшиеся от мужчин только маленькими, но изрядно обвисшими книзу грудями да ростом на полголовы ниже, а больше решительно ничем. Куда ни взгляни, всюду одно и то же – огромные, сверкающие диким огнем глаза, едва ли не наголо остриженные головы, изнуренные голодом лица, разинутые в отчаянном крике рты да жуткий оскал неожиданно крупных, далеко выступающих вперед зубов.

Подобно черкаджи, мы с боем откатились назад, оставив каре изрядно потрепанным, но несокрушенным. Пока наши скакуны переводили дух, асциане сомкнули ряды, прикрывшись стеной сомкнутых, блестящих металлом щитов. Внезапно один из копейщиков рванулся вперед, покинул строй и, размахивая оружием, со всех ног побежал в нашу сторону. Поначалу я счел его выходку обычным бахвальством, а когда он приблизился (ибо обычный человек бежит много медленнее, чем дестрие), решил, что асцианин вознамерился сдаться. Наконец, подбежав к нашему строю почти вплотную, он выстрелил, но тут же пал, срезанный ответным выстрелом одного из контариев. В конвульсиях асцианин метнул вверх пылающее копье, и в моей памяти навеки запечатлелась дуга, описанная им на фоне темно-лазурного неба.

Тут ко мне рысью подъехал Гуасахт.

– Глянь-ка, здорово тебя зацепило. Еще атаку выдержать сможешь?

Чувствовавший себя крепким, как никогда в жизни, я так ему и ответил.

– И все-таки ногу лучше перевяжи.

Обожженная кожа растрескалась, из раны обильно сочилась кровь. Не получившая ни царапины, Дария помогла мне перевязать ногу.

Атаки, к которой я приготовился, так и не состоялось. Вскоре мы совершенно неожиданно (по крайней мере, для меня) получили приказ развернуться кругом и рысью направились на северо-восток, к просторной, покатой равнине, поросшей жесткими, полными шорохов травами.

Дикари куда-то исчезли, а их место на фланге, ставшем теперь для нас фронтом, заняли новые силы. Поначалу я принял их за кавалерию верхом на кентаврах – созданиях, изображения коих не раз попадались мне на страницах книги в коричневом переплете: над человеческими головами скакунов возвышались плечи и головы всадников, у тех и других имелось по паре рук. Однако, когда они придвинулись ближе, я разглядел, что все далеко не столь романтично. Вблизи кавалеристы оказались попросту очень маленькими людьми – по сути, карликами, восседавшими на плечах товарищей, людей, как на подбор, изрядно высокого роста.

Двигались мы почти параллельно, но мало-помалу сходились. Карлики не сводили с нас угрюмых пристальных взглядов, а люди рослые не смотрели на нас вообще. Наконец, когда расстояние, разделявшее наши колонны, сократилось до пары чейнов, мы остановились, развернулись к ним, и тут я, охваченный небывалым ужасом, осознал, что эти странные всадники на еще более странных скакунах – асциане. Маневр наш должен был помешать им ударить во фланг пельтастам и вполне удался, в том смысле, что теперь для атаки им требовалось, если сумеют, пробиться сквозь наши ряды… вот только насчитывалось их, на глазок, тысяч около пяти – куда больше, чем нам по силам сдержать.

Однако удара не последовало. Остановившись, мы выстроились плотной, стремя к стремени, шеренгой, а карлики, несмотря на всю их многочисленность, занервничали, качнулись из стороны в сторону, словно вначале решив обойти нас справа, а потом слева, а после вновь справа. Но с первого же взгляда было ясно, что мимо им не пройти, если только часть их сил не свяжет нас боем с фронта, мешая ударить остальным в спину.

Огня мы, словно надеясь оттянуть начало боя, не открывали и вскоре стали свидетелями повторения выходки одинокого копейщика, покинувшего каре, чтобы напасть на нас. Один из рослых внезапно ринулся вперед. В одной руке он держал тонкий прут вроде хлыста, в другой – меч из тех, что называются «шотель», с довольно длинным, обоюдоострым, кривым, словно серп, клинком. Приблизившись к нашему строю, рослый замедлил шаг, и я обнаружил, что его взгляд устремлен в никуда, что он, собственно говоря, слеп. Сидевший на его плечах карлик наложил стрелу на тетиву короткого лука с круто изогнутыми вперед плечами.

Когда до этой пары осталось около получейна, Эрблон отрядил двух человек отогнать их, но прежде чем им удалось сблизиться со слепцом, тот сорвался с места и с резвостью дестрие, однако зловеще беззвучно понесся на нас. Восемь, а то и целый десяток контариев выстрелили, и тут я воочию убедился, сколь трудно поразить цель, движущуюся с такой быстротой. Стрела, выпущенная карликом, вспыхнула оранжевым пламенем, кто-то из наших отбил контусом хлыст слепца – и кривой клинок шотеля, блеснув в воздухе, раскроил контарию череп.

Тем временем от вражьей толпы отделились разом трое слепцов с всадниками на плечах. Не успели они добраться до нас, как следом за ними устремились вперед еще несколько групп по пять-шесть человек в каждой. Далеко-далеко в конце нашего строя взметнулась кверху рука гиппарха, Гуасахт взмахом руки указал нам вперед, и Эрблон затрубил атаку. В реве его гресля, эхом подхваченном справа и слева, слышались ноты сродни басовитому, низкому звону огромных колоколов.

В то время я об этом еще не знал, однако премудрость сия самоочевидна: чисто кавалерийские стычки очень быстро перерастают во всеобщую свалку без какого-либо порядка. Так получилось и с нашей. Поскакав на врага, мы потеряли в пути два-три десятка бойцов, промчались сквозь вражеский строй и немедля развернулись кругом, дабы асциане не ударили во фланг пельтастам, а нас не отрезали от своих. Разумеется, асциане развернулись навстречу, и вскоре обе стороны утратили всякую правильность строя, а от тактики, кроме той, какую каждый из бьющихся выбрал для себя сам, не осталось даже воспоминаний.

Моя личная тактика заключалась в том, чтоб огибать стороной всякого карлика, готового к выстрелу, а прочих бить, заходя незамеченным со спины либо сбоку. Действовало все это, когда могло быть пущено в ход, довольно-таки неплохо, но в скором времени я обнаружил, что карлики, оставшиеся без незрячего скакуна, практически беспомощны, однако рослые слепцы, лишившись всадника, впадают в буйство, исступленно бросаются на любого, кто попадется навстречу, и, таким образом, становятся куда опаснее прежнего.

Вскоре стрелы карликов и наши контосы подожгли траву во многих местах. Удушливый дым пожаров изрядно усугубил неразбериху боя. В дыму я потерял из виду и Дарию, и Гуасахта, и вообще всех, с кем был знаком. Сквозь едкую серую пелену едва виднелся силуэт всадника верхом на бешено пляшущем дестрие, бьющегося разом с четырьмя асцианами. Я устремился к нему и, хотя один из карликов, развернув незрячего скакуна, послал в меня стрелу, свистнувшую у самого уха, сшиб с ног обоих, услышав, как кости слепца хрустнули под копытами пегого. Позади другой пары из курящейся дымом травы поднялся некто, обросший буйными космами, и срубил обоих, будто пеон – дерево: три-четыре удара топором в одну и ту же точку, и слепец рухнул наземь.

Всадник, которому я пришел на выручку, оказался не нашим контарием, а одним из дикарей, еще недавно стоявших справа от нас. В бою он был ранен, и вид крови на его теле напомнил мне о собственной ране. Нога к этому времени онемела, силы почти иссякли, так что я немедля поехал бы к южному склону долины, к нашим позициям, да только не мог понять, в какой они стороне. Вспомнив, как слышал, что, предоставленные сами себе, дестрие нередко возвращаются туда, где им в последний раз довелось отдохнуть и напиться, я ослабил поводья и подхлестнул пегого. Пегий сорвался с места, пошел легким кентером, а вскоре, почуяв волю, перешел на галоп. Как-то раз он на всем скаку прыгнул, едва не сбросив меня с седла. Опустив взгляд, я увидел в горящей траве труп дестрие, а рядом – тело убитого Эрблона, и медный гресль, и черный с зеленым флаг. Разумеется, и то и другое следовало подобрать, но, совладав с пегим и развернувшись, я понял, что дороги назад уже не найду. Справа в дыму темнела шеренга всадников, почти бесформенных, похожих на зубья пилы. Далеко позади них, точно ходячая башня, возвышалась машина, озаренная вспышками пламени.

Почти неразличимые, в следующий же миг всадники лавиной хлынули на меня. Кем они были, на каких ехали скакунах, я сказать не могу, и не из-за забывчивости (ибо не забываю я ничего), но потому, что просто не смог ничего разглядеть. О схватке с ними не могло быть и речи – счастье, если удастся уйти живым. Стоило мне отразить удар каким-то кривым оружием, не походившим ни на топор, ни на меч, пегий взвился на дыбы. Опустив взгляд, я увидел стрелу, огненным шипом торчащую из его груди, а затем в нас с разгону, на всем скаку, врезался кто-то из всадников, и все вокруг окутала тьма.