В тот вечер все вокруг только и говорили, что об истории Фойлы, и на сей раз решение, кому из рассказчиков присудить победу, отложил я сам. Сказать правду, к этому времени мной овладело нечто наподобие страха перед вынесением приговора – возможно, следствие воспитания среди палачей, с малолетства учивших нас точному исполнению указаний судей, в отличие от нас, уполномоченных выносить приговоры властями Содружества.

Вдобавок мысли мои были заняты материями куда более насущными. Я надеялся, что в тот вечер ужин нам будет разносить Ава, однако, когда надежды не оправдались, все равно поднялся, переоделся в собственное и украдкой выскользнул из-под навеса в сгущавшиеся сумерки.

К немалому – и весьма, надо заметить, приятному – моему удивлению, ноги оказались упруги, сильны, совсем как в прежние времена. Горячка унялась уже несколько дней назад, но я, привыкший считать себя больным (как прежде, в силу привычки, полагал, будто вполне здоров), лежал на койке, не прекословя. Наверное, многие из тех, кто остается на ногах и не бросает работы, в действительности, сами того не ведая, медленно умирают, а многие, целыми днями лежащие в постели, куда здоровее тех, кто кормит и моет их.

Петляя тропинками, вытоптанными меж шатров, я попытался припомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько же хорошо. Разумеется, не в горах и не на озере – пережитые в тех краях тяготы как раз и подтачивали мои силы, пока я не пал жертвой горячки. И не во время бегства из Тракса: к тому моменту меня уже изрядно утомили хлопоты, сопряженные с должностью ликтора. И не по прибытии в Тракс: лишения, пережитые нами с Доркас в странствиях по бездорожью, немногим уступали тем, которые мне пришлось вынести в одиночку, в горах. И даже не в Обители Абсолюта (во времена, ныне казавшиеся столь же далекими, как и правление Имара), так как в то время я еще не оправился от воздействия альзабо и поглощения мертвых воспоминаний Теклы.

Наконец меня осенило: чувствовал я себя, словно тем памятным утром, когда мы с Агией отправились в Ботанические Сады, на следующий день после ухода из Цитадели. Именно в то утро я, сам о том даже не подозревая, заполучил в руки Коготь… и сейчас впервые задался вопросом: а может, обладание им – не только благословение, но и проклятие? Или, возможно, все минувшие с тех пор месяцы потребовались для того, чтоб исцелиться от раны, нанесенной в тот самый вечер листом аверна?

Вынув Коготь, я долго вглядывался в его серебристое мерцание, а подняв взгляд, увидел перед собой, в сумерках, сияющую алым часовню Пелерин. Со стороны шелкового шатра доносилось монотонное пение, и я понял, что опустеет часовня еще не скоро, но все равно двинулся к ней, тихонько проскользнул внутрь и занял место в задних рядах.

О литургии Пелерин я здесь умолчу. Подобные вещи не всегда удается описать подобающим образом, а если и удается, по-моему, есть в этом нечто против приличий. У гильдии, зовущейся Орденом Взыскующих Истины и Покаяния, к которой некогда принадлежал и я, тоже имеются собственные ритуалы (один из них я довольно подробно описывал выше). Разумеется, подобные церемонии свойственны исключительно палачам, а церемонии Пелерин, надо думать, также свойственны исключительно им, однако некогда они вполне могли быть для всех общими.

Пожалуй, я бы как наблюдатель более-менее непредвзятый сказал, что церемонии Пелерин красивее наших, но куда менее напыщенны и, следовательно, в конечном счете не так западают в душу. Одеяния участниц – вне всяких сомнений, очень и очень древние – поражали воображение, а песнопения обладали странной, причудливой притягательностью, какой мне до тех пор не встречалось в любой другой музыке. Наши церемонии предназначались главным образом для того, чтоб запечатлеть роль гильдии в умах младших из ее членов. Возможно, той же цели были подчинены и ритуалы Пелерин, а если нет, то создавались они наверняка затем, чтобы привлечь особое внимание Всевидящего, но привлекают ли и как часто, о том я судить не могу. В данном случае Орден никакого особого покровительства вроде бы не удостоился.

По завершении службы, когда облаченные в алое жрицы гуськом устремились к выходу, я склонил голову и притворился, будто целиком поглощен молитвой. Вскоре притворство неожиданно для меня самого обернулось правдой. О собственном коленопреклоненном теле я, конечно, не забывал ни на миг, однако оно казалось всего лишь неким далеким-далеким бременем. Разум же мой парил среди бескрайних межзвездных пустынь, вдали и от Урд, и от окружавшего ее архипелага островных миров, но тот, к кому я обращался, словно бы пребывал еще дальше – как будто я подошел к стенам, ограждающим само мироздание, и теперь, задрав голову, что есть сил стараюсь докричаться до того, кто ждет за ними, снаружи.

«Докричаться»… Нет, пожалуй, к случаю это слово совсем не подходит. Скорее уж я шептал, как, может статься, Барнох, замурованный в собственном доме, приникнув губами к какой-нибудь щели, шептал что-то сострадательному прохожему. Говорил я о самом себе – каким был, когда носил заплатанную рубашку и наблюдал за зверьми да птицами сквозь узкое окошко полуразрушенного мавзолея, и каким стал ныне. Говорил и… Нет, не о Водале с его борьбой против Автарха, но о побуждениях, которые некогда, по неразумию, ему приписал. Мыслями, будто способен повести за собой миллионы, я отнюдь не обманывался – просил лишь о способности указать путь себе самому, и вскоре начал все яснее, яснее различать сквозь щелку, ведущую из нашего мироздания в мироздание новое, озаренное золотистым сиянием, собеседника, слушающего меня, преклонив колени. Мало-помалу трещина в ткани мира раздалась вширь, так что я смог разглядеть и лицо, и сложенные перед грудью ладони, и проем вроде туннеля, ведущего в глубину человеческой головы, на какое-то время показавшейся мне куда больше головы Тифона, высеченной из вершины огромной горы. Да-да, шептал я в собственное же ухо, а осознав это, влетел внутрь, точно пчела, и поднялся на ноги.

Вокруг не осталось ни единой живой души; казалось, абсолютная, ни звуком не нарушаемая тишина витает в воздухе вместе с дымком благовонных курений. Прямо передо мной возвышался озаренный огнями свечей алтарь, по сравнению с тем, разнесенным мною и Агией в щепки, весьма скромный, но тем не менее прекрасный во всем – и строгостью очертаний, и отделкой из солнечного камня пополам с лазуритом.

Пройдя вперед, я преклонил перед ним колени. Конечно, тут и без подсказок ученых книжников было ясно, что Теологуменон от этого нисколько ко мне не ближе, однако он отчего-то казался значительно ближе, и это весьма помогло – в последний раз – взять в руки Коготь (хотя прежде я всерьез опасался не совладать с собой).

– Я, – слагая слова лишь в уме, заговорил я, – пронес тебя через высокие горы, через бурные реки и через бескрайнюю пампу. Ты даровал жизнь Текле, живущей ныне во мне. Ты даровал мне Доркас, ты вернул в этот мир Иону. Разумеется, мне упрекнуть тебя не в чем, а вот у тебя, должно быть, накопилось немало упреков в мой адрес. Но, по крайней мере, одного упрека я не заслуживаю. Никто не сможет сказать, будто я не сделал всего возможного, дабы исправить невольно содеянное мною зло.

Однако я понимал: если просто оставить Коготь на алтаре, его смахнут прочь и не заметят. Поднявшись на возвышение, я принялся искать в убранстве алтаря надежное потайное местечко, откуда он наверняка не вывалится ни при каких обстоятельствах, и, наконец, обнаружил, что алтарный камень крепится к дощатому возвышению четырьмя винтовыми зажимами, которых наверняка ни разу не ослабляли с момента сооружения алтаря и не тронут, пока алтарь цел. Пальцы у меня крепки, и отвинтить зажимы мне удалось, хотя, пожалуй, большинству на подобное не хватило бы сил. Под камнем, в досках, оказалась неглубокая выемка, выструганная так, чтоб он опирался на доски только краями и не качался – и это уже превзошло самые смелые мои надежды. Бритвой Ионы отрезал я от края изрядно потрепанного плаща лоскуток, уложил завернутый в него Коготь под камень и вновь затянул зажимы, причем так крепко (вдруг да ослабнут случайно?), что разодрал до крови себе пальцы.

Стоило отступить от алтаря, меня охватила неописуемая печаль, однако уже на полпути к выходу печаль сменилась безудержной радостью. Избавленный от тяжкого бремени жизни и смерти, я вновь стал всего лишь обычным, простым человеком и от восторга пополам с облегчением едва не повредился умом. Точно так же на душе становилось в детстве, по завершении долгих уроков мастера Мальрубия, когда я обретал свободу поиграть на Старом Подворье или, перебравшись через развалины межбашенной стены, побегать среди деревьев и мавзолеев нашего некрополя. Изгой, обесчещенный и бездомный, без единого друга, без аэса денег, я только что расстался с величайшей ценностью в мире – возможно, единственной чего-либо стоящей вещью на весь белый свет… но тем не менее знал: теперь все будет хорошо. Спустившись на самое дно жизни, пощупав его руками, я убедился, что это действительно дно, а значит, отныне путь неизбежно ведет наверх и только наверх. С этими мыслями я лихо закинул на плечо полу плаща, как в то время, когда был актером, ибо тогда точно знал, что я актер, а не палач, хотя на деле был не актером, а палачом. С этими мыслями я заплясал, заскакал на месте, точно дикий козел на склоне горного пика, ибо точно знал, что сейчас я – словно малый ребенок, а кто хоть отчасти не остается ребенком в зрелые годы, тот не может, не способен быть человеком взрослым.

Казалось, свежий прохладный воздух снаружи сотворен только что, специально для меня, взамен древней атмосферы Урд. Упиваясь им, я распахнул плащ, воздел руки к звездам и вдохнул его полной грудью, жадно, словно новорожденное дитя, едва-едва не захлебнувшееся соками материнской утробы.

Все эти события заняли куда меньше времени, чем потребовалось для их описания, и едва повернув назад, к лазарету под огромным навесом, я заметил неподалеку, в тени другого навеса, недвижный силуэт незнакомца, пристально наблюдающего за мной. Новой встречи с кем-либо из прислужников Гефора я опасался с тех самых пор, как чудом спасся сам и спас маленького Севериана от незрячего чудища, в поисках нас уничтожившего деревню магов, и приготовился к бегству… однако выступивший из тени на тропку, озаренную лунным светом, «незнакомец» оказался всего-навсего одной из Пелерин.

– Постой, – окликнула она меня, подойдя ближе. – Боюсь, я тебя напугала.

Безупречно овальное лицо ее казалось едва ли не бесполым. Пожалуй, была она довольно молодой, однако не столь юной, как Ава, да еще выше нее на целых две головы. Сомнений не оставалось: передо мною стояла истинная экзультантка, не уступавшая ростом Текле.

– Когда долго живешь бок о бок с опасностями… – начал я.

– Понимаю. Разумеется, о войне мне ничего не известно, однако людей, с ней знакомых, я повидала немало.

– Чем я могу служить тебе, шатлена?

– Прежде всего, скажи: в добром ли ты здоровье?

– Да, – отвечал я, – и завтра поутру отсюда уйду.

– Выходит, в часовне ты возносил благодарения за исцеление.

Тут я слегка запнулся.

– Мне многое нужно было сказать, шатлена. И благодарения, конечно же, вознести тоже.

– Позволь, я пройдусь с тобой.

– Разумеется, шатлена.

От людей мне не раз доводилось слышать, что рослая женщина с виду кажется выше любого мужчины, и, судя по всему, это так. Шедшая рядом со мной намного уступала в высоте роста великану Бальдандерсу, однако возле нее я чувствовал себя едва ли не карликом. Еще мне живо вспомнилось, как Текла склонялась ко мне, чтобы обнять меня, и как я целовал ее груди.

– Ну что ж, – подытожила Пелерина после того, как мы прошли около пяти дюжин шагов, – идешь ты вполне уверенно. Вдобавок ноги твои длинны и, надо полагать, одолели многие лиги. Ты не из кавалеристов?

– Ездить верхом мне доводилось, но не на кавалерийской службе. Сюда, через горы, я прошел пешим, если ты, шатлена, именно это имеешь в виду.

– Вот и прекрасно, поскольку дестрие для тебя у меня нет. Однако… Я, кажется, не представилась. Я – Маннея, старшая над послушницами, а сейчас, пока Домницелла в отлучке, временно возглавляю также всех остальных.

– А я – Севериан из Несса, странник. Хотелось бы мне пожертвовать вам, в помощь благому делу, тысячу хризосов, однако сейчас я могу лишь от всего сердца поблагодарить вас за проявленную ко мне доброту.

– Помянув о дестрие, я, Севериан из Несса, не собиралась ни предлагать его тебе на продажу, ни предлагать одарить тебя скакуном в надежде тем самым снискать твою благодарность. Если ты не испытываешь к нам благодарности уже сейчас, нам ею не заручиться.

– Я благодарен вам всей душой, как и сказал, – отвечал я. – И еще, о чем также упоминал, не задержусь здесь дольше необходимого, злоупотребляя вашей добротой.

Маннея пристально взглянула на меня сверху вниз:

– Я тебя в том и не подозревала. С утра одна из послушниц рассказала мне об одном из недужных, ходившем с нею в часовню два дня тому назад, и описала его. Сейчас, увидев, что ты задержался после того, как все разошлись, я поняла, что это и был ты. Видишь ли, есть у меня одно дело, а поручить его некому. Во времена поспокойнее я просто отправила бы куда требуется отряд рабов, однако рабы, обученные уходу за больными, все до единого нужны здесь – и то рук не хватает. Но недаром же сказано: «Нищему Он ниспосылает посох, охотнику же – копье».

– Не сочти за обиду, шатлена, но если ты доверяешь мне только из-за походов в часовню, то, по-моему, зря. Откуда тебе знать: вдруг я задумал поживиться самоцветами с вашего алтаря?

– Иными словами, за молитвой нередко застанешь и лжеца, и вора… Да, попущением Миротворца так оно и есть. Поверь, Севериан, странник из Несса, чаще этих за молитвой не застать никого – хоть из нашего ордена, хоть из мирян, однако ты ничего дурного не совершил. Конечно, мы не обладаем и половиной необычайных сил, приписываемых нам невеждами, но те, кто полагает нас вовсе бессильными, невежественны вдвойне. Так примешь ли ты мое поручение? Я выпишу тебе охранный лист, дабы тебя не арестовали как дезертира.

– Разумеется, шатлена, если оно мне по силам.

Маннея коснулась моего плеча. Первое ее прикосновение оказалось столь неожиданным, что я невольно вздрогнул, будто задетый крылом пролетевшей совсем рядом птицы.

– Примерно в двадцати лигах отсюда, – заговорила она, – находится пустынь одного мудрого, праведной жизни анахорета. Прежде ему ничто не угрожало, однако с начала лета войска Автарха неуклонно отступают под вражеским натиском, и вскоре война во всей своей ярости докатится до его обители. Его нужно уговорить перебраться к нам – а если уговоры не подействуют, привести сюда силой. По-моему, сам Миротворец указывает, что гонцом должен стать ты. Удастся ли тебе исполнить сие поручение?

– Что ж, – отвечал я, – в дипломатии я не силен, но применению силы, скажу не хвастая, обучен с детства.