В тот же миг за окном хлынул дождь – холодный ливень, замолотивший по грубо отесанным серым камням замка миллионами ледяных кулачков. Усевшись, я стиснул между коленями «Терминус Эст», чтоб унять дрожь в ногах.

– Рассказывая о маленьком человеке, заплатившем за строительство этого замка, – изо всех сил сохраняя внешнее самообладание, сказал я, – островитяне, насколько я понимаю, говорили о докторе. Однако, по их рассказам, ты, «великан», появился после.

– Маленьким человеком был я. Это доктор появился после.

В проеме окна мелькнуло и тут же исчезло кошмарное, залитое дождем лицо еще одного какогена. Возможно, он о чем-то сообщил Оссипаго, хотя я не услышал ни звука.

– У роста, – не оборачиваясь, заговорил Оссипаго, – имеются свои недостатки, однако для ваших, местных видов процесс роста – единственный способ восстановления.

Доктор Талос пружиной взвился с кресла:

– Мы одолеем их! Он сам отдался в мои руки!

– Я… вынужден был, – сказал Бальдандерс. – Другого-то не имелось, вот и пришлось самому сотворить себе лекаря.

Лихорадочно приводя в порядок мысли, я перевел взгляд с одного на другого. Нет, никаких изменений во внешности или в манерах обоих мне обнаружить не удалось.

– Но ведь он бьет тебя, – напомнил я. – Я сам видел.

– Как-то раз я подслушал, как ты откровенничал с той маленькой женщиной. О том, что погубил другую женщину, которую любил… хотя и был ее рабом.

– Я, видишь ли, должен был поднять его с постели во что бы то ни стало, – пояснил доктор Талос. – Ему нужны физические упражнения, и это одна из моих забот. Слыхал я, будто у Автарха – чье здравие есть счастье подданных – в спальне имеется изохронон, дар другого автарха, из-за рубежей мира. Возможно, господина вот этих вот благородных, не знаю. Так вот, опасаясь кинжала в горло, он воспрещает кому-либо входить к нему, пока спит, и посему ночные стражи отсчитывает для него это устройство. Оно же и будит Автарха, когда наступает рассвет. А ведь, казалось бы, как он, владыка всего Содружества, может позволить, чтоб его сон тревожила простая машина? Да, Бальдандерс создал меня, нуждаясь в услугах врача, как он тебе и сказал. Ты, Севериан, знаком со мною не первый день… скажи, свойственен ли мне бесславный порок ложной скромности?

Я, вымученно улыбнувшись, покачал головой.

– Так знай же: все мои достоинства, какие ни есть, – отнюдь не моя заслуга. Бальдандерс весьма разумно наделил меня всем, чего не хватает ему самому, дабы я уравновешивал его недостатки. К примеру, мне совершенно неведома любовь к деньгам. Для пациента сия черта в личном враче просто бесценна. Вдобавок я верен друзьям, так как он – из них первый.

– И все же, – заметил я, – я уж который раз поражаюсь, как он не прикончил тебя до сих пор.

В комнате царил такой холод, что я поплотнее закутался в плащ, хоть и чувствовал, что все это обманчивое спокойствие продлится недолго.

– Ты должен знать, отчего я держу нрав в узде, – сказал великан, – так как видел меня потерявшим самообладание. Сидя напротив них, под их взглядами, будто медведь на цепи…

Доктор Талос коснулся его запястья. В этом жесте чувствовалось нечто женственное.

– Дело в его железах, Севериан. В эндокринной системе – особенно в щитовидке. Все это требует предельного внимания, иначе он начнет расти слишком быстро. Еще я должен присматривать, чтоб его кости не треснули под тяжестью тела, и за тысячей прочих вещей.

– Мозг, – пробасил великан. – Мозг – вот что самое скверное… и самое лучшее.

– Разве Коготь тебе не помог? – удивился я. – Если нет, быть может, в моих руках подействует. Мне в довольно короткий срок удалось добиться от него такого, чего Пелерины не добились за многие годы.

Видя, что на лице Бальдандерса не отразилось ни единого свидетельства понимания, доктор Талос пояснил:

– Он говорит о самоцвете, присланном рыбаками. Этот камень якобы обладает чудесными целительными свойствами.

Тут Оссипаго наконец-то повернулся к нам:

– Как интересно. Он у тебя здесь? Позволь взглянуть на него.

Встревоженный, доктор взглянул в сторону Бальдандерса и вновь устремил взгляд на бесстрастную маску, заменявшую какогену лицо.

– Полноте, ваши Милости, это же сущий пустяк. Всего лишь осколок корунда.

С тех самых пор, как я вошел в комнату, ни один из какогенов не сдвинулся с места более чем на кубит, но в этот момент Оссипаго вперевалку, слегка косолапя, засеменил к моему креслу. Должно быть, я, сам того не заметив, подался назад, так как он сказал:

– Тебе незачем опасаться меня, хоть мы и принесли твоим собратьям немало вреда. Мне хотелось бы подробнее узнать об этом Когте – что, по словам гомункула, представляет собой лишь образчик определенного минерала.

Услышав это, я всерьез испугался, как бы он со спутниками не забрал у Бальдандерса Коготь и не увез самоцвет с собой, в родной мир, невообразимо далекий от нашего, но рассудил, что для этого им придется заставить великана достать его, а в таком случае у меня появится возможность завладеть камнем – ведь другой-то вполне может и не представиться. Посему я рассказал Оссипаго обо всех чудесах, сотворенных Когтем с тех пор, как он попал ко мне в руки, – и об улане на древней дороге, и о людях-обезьянах, и о прочих проявлениях его силы, описанных мною выше. Слушая мой рассказ, великан мрачнел на глазах, а доктор, по-видимому, тревожился все сильней и сильней.

– Ну а теперь мы должны сами взглянуть на это чудо, – сказал Оссипаго, выслушав меня до конца. – Будь добр, принеси его.

Бальдандерс, поднявшись с кресла, побрел в противоположный угол. В сравнении с ним все его машины казались просто игрушками. Наконец, выдвинув ящик небольшого белого столика, он извлек изнутри самоцвет. Настолько тусклым я не видел Когтя еще никогда: в руках Бальдандерса он вполне мог сойти за осколок простого синего стекла.

Приняв камень, какоген взвесил его на ладони (ладони перчатки, раскрашенной под человечью кожу), поднял над головой, однако лица кверху, как поступил бы человек, не повернул. Озаренный сиянием желтых ламп, свисавших вниз с потолка, Коготь вспыхнул чистой лазурью.

– Очень красиво, – сказал какоген. – И весьма интересно, хотя приписываемых ему чудес он совершить не мог.

– Очевидно, – пропел Фамулим с еще одним жестом, живо напомнившим мне движения статуй в садах Автарха.

– Камень мой, – сообщил им я. – Жители берега отняли его силой. Могу я получить камень назад?

– Если он твой, где ты взял его? – осведомился Барбат.

В ответ я принялся пространно описывать встречу с Агией и разрушение алтаря Пелерин, но вскоре он оборвал меня:

– Все это только домыслы. Ты ведь не видел камня на алтаре и не почувствовал, как девушка подсунула его тебе, если так все и было. Где ты взял его?

– Нашел в одном из отделений собственной ташки, – отвечал я, не зная, что тут еще сказать.

Барбат словно бы в разочаровании отвернулся.

– А ты… – С этим он перевел взгляд на Бальдандерса: – Сейчас самоцвет у Оссипаго, а он получил его от тебя. Где взял его ты?

– Ты сам видел, – пророкотал Бальдандерс. – В ящике вон того столика.

Какоген кивнул, качнув маску руками:

– Вот видишь, Севериан, его притязания ничем не хуже твоих.

– Но камень-то мой, не его!

– Разбирать споры меж вами – не наше дело; спор вам придется уладить самим, когда мы отбудем. Однако из чистого любопытства, терзающего даже столь странных созданий, какими нас полагаете вы: Бальдандерс, ты хочешь оставить камень себе?

Великан решительно покачал головой:

– Подобного монумента суеверию я в своей лаборатории не потерплю.

– Значит, достичь согласия вам труда не составит, – объявил Барбат. – Севериан, хочешь посмотреть на взлет нашего корабля? Бальдандерс всегда выходит нас провожать, хотя он не из тех, кто будет петь оды красотам – рукотворным или природным. По-моему, это зрелище стоит внимания.

Отвернувшись, он одернул белые одеяния.

– Почтеннейшие иеродулы, – заговорил я, – на взлет корабля я посмотрю с удовольствием, но, прежде чем распрощаться, хотел бы кое о чем спросить. Когда я вошел, вы сказали, будто для вас нет радости большей, чем радость встречи со мной, и даже преклонили передо мною колени… так вот, всерьез ли вы это все? Не перепутали ли меня с кем-нибудь?

Как только какоген заговорил об отлете, Бальдандерс с доктором Талосом поднялись на ноги. Теперь же, хотя Фамулим и задержался, чтоб выслушать мой вопрос, остальные двинулись к лестнице, ведущей наверх: Барбат как раз занес над ступенькой ногу, а Оссипаго, так и не вернувший Бальдандерсу Когтя, шел за ним по пятам.

Опасаясь потерять Коготь из виду, я устремился следом, а Фамулим пошел со мной рядом. Его голос казался пением какой-то дивной птицы из недосягаемого леса, преодолевшим бескрайнюю пустоту.

– Хоть испытания нашего ты и не выдержал, я говорил совершенно серьезно. Как часто мы держали с тобою совет, о государь! Как часто исполняли мольбы друг друга! С водяными девами ты, полагаю, знаком? Ужель и я, и Оссипаго, отважный Барбат не столь разумны, как они?

Я шумно перевел дух:

– Не понимаю, о чем ты, но отчего-то чувствую: с виду и ты, и тебе подобные ужасны, однако душой вы добры. А вот ундины – нет, хотя они столь прекрасны, и в то же время столь устрашающи, что даже смотреть на них стоит немалых трудов.

– По-твоему, весь мир – война добра и зла? Разве тебе никогда не приходило в голову, что в мире не все так просто?

Действительно, подобных мыслей мне в голову прежде не приходило, и с ответом я не нашелся.

– Да, и, будь любезен, уж потерпи мою настоящую внешность. Не прими за обиду, но… позволь мне снять маску. Мы оба знаем, что это лишь маска, а в ней очень уж жарко. Бальдандерс ушел вперед и не увидит.

– Как пожелаешь, высокородный, – ответил я. – Но разве ты не объяснишь…

Неуловимым мановением руки, словно бы с облегчением, Фамулим сорвал маску. Лицо под нею оказалось не столько лицом, сколько одними глазами посреди сгустка гниющей плоти… однако Фамулим точно тем же движением избавился и от него. На сей раз моему взору открылся лик, исполненный той странной, безмятежной красоты, которой лучились резные лица ходячих статуй в садах Обители Абсолюта, но отличавшийся от них не меньше, чем лицо живой женщины отличается от ее прижизненной маски.

– Разве тебе, Севериан, – заговорила она, – никогда не приходило в голову, что под одной маской может оказаться еще одна? Но я, носящая две, обхожусь без третьей. Клянусь: больше меж нами нет никакой неправды. Коснись же, о государь… Коснись перстом моего лица.

Мне сделалось жутко, однако она, взяв меня за руку, поднесла ее к собственной щеке. На ощупь щека оказалась прохладной, однако живой, прямой противоположностью сухой и теплой ладони доктора.

– А все устрашающие, чудовищные маски на наших лицах – лишь маски твоих соседей, жителей Урд. Насекомое, минога, прокаженный при смерти… все они – твои братья, хотя и могут внушать отвращение.

Приближаясь к верхнему из этажей, мы то и дело шли по обугленным доскам, следам пожара, выгнавшего из дома Бальдандерса с его доктором. Как только я опустил руку, Фамулим снова надела маску.

– Зачем же вам это нужно? – спросил я.

– Чтоб ваш народ ненавидел нас всех и боялся. В противном случае – скажи, Севериан, сколь долго простонародье терпело бы власть из тех, что не от нас? Нет, мы не станем лишать вас собственной власти: разве Автарх не держится на Троне Феникса, защищая от нас род людской?

Тут я почувствовал себя, совсем как порою в горах, пробудившись от сна, сев, удивленно оглядевшись вокруг и увидев вместо пригрезившихся во сне стен кабинета мастера Палемона, или нашей трапезной, или дверей камер вдоль коридора, где я сижу за столом дежурного возле двери камеры Теклы, зеленое блюдце луны, пришпиленное к небу сосной, и хмурые, мрачные лики гор, увенчанных ломаными зубчатыми диадемами.

– Тогда зачем же ты показалась мне в настоящем облике? – только и смог спросить я.

– Понимаешь ли, ты нас еще увидишь, а мы тебя – больше нет. Боюсь, здесь наша дружба начинается и в то же время заканчивается. Считай это приветственным даром от навсегда уходящих друзей.

В это самое время доктор, идущий первым, настежь распахнул дверь, и перестук дождя превратился в грохот, а в мертвенный холод башни ворвался леденящий, однако исполненный жизни ветер снаружи. Чтобы протиснуться в проем двери, Бальдандерсу пришлось нагнуться и повернуться боком, и я замер, ошеломленный мыслью о том, что со временем он, несмотря на заботы доктора Талоса, не сможет пройти в нее вовсе – хочешь не хочешь, двери придется расширить, и лестницы, пожалуй, тоже: ведь, упав с лестницы, он разобьется наверняка. Тут я и понял, отчего в этой башне – его башне – такие высокие потолки и огромные комнаты, а разрешив эту загадку, задумался: каковы же выдолбленные в скале подземелья, где он держит взаперти изголодавшихся пленников?