Ночь ту мы с Пией провели на одном из плавучих островов, где я, так часто вторгавшийся в лоно Теклы, когда та была пленницей, но не в оковах, вошел в лоно Пии, свободной, однако по-прежнему скованной цепью. После, припав к моей груди, она расплакалась от радости – радуясь, полагаю, не столько близости со мной, сколько освобождению, хотя среди ее соплеменников-островитян, не имеющих никакого металла, кроме выторгованного или добытого грабежом у жителей берега, не нашлось кузнеца, который сбил бы с нее кандалы.

От людей, познавших множество женщин, я не раз слышал, что со временем за некоторыми начинаешь замечать сходство в манере любовной игры, и той ночью впервые убедился в их правоте на собственном опыте: ненасытностью губ и упругостью тела Пия весьма напоминала Доркас. Однако верным все это оказалось лишь до определенной степени, так как в любви Доркас с Пией походили одна на другую не меньше, чем лица родных сестер, и тем не менее я ни за что не спутал бы одну с другой.

Когда мы достигли острова, я выбился из сил настолько, что не сумел в полной мере оценить сего чуда, да и ночь была уже не за горами. Даже сейчас вспоминаю только, как мы втащили лодчонку на берег и вошли в хижину, где один из спасителей растопил плавником крохотный очажок, а я принялся смазывать «Терминус Эст», отнятый островитянами у пленного гетмана и возвращенный мне, но после того, как Урд вновь обратила лик к солнцу… Сколь же чудесно было, опершись ладонью на изящный ствол ивы, почувствовать, как весь островок покачивается под ногами!

Хозяева хижины приготовили нам на завтрак немного рыбы, но прежде чем мы покончили с нею, к островку подошла лодка с еще парой островитян, привезших нам еще связку рыбы и пучок каких-то съедобных кореньев, которых я никогда прежде не пробовал. Коренья мы испекли в углях и съели горячими. По-моему, вкус их больше всего напоминал каштаны. После этого к берегу причалили еще три лодки, а следом за ними – остров о четырех деревьях с туго надутыми квадратными парусами, растянутыми меж ветвей (увидев его вдали, я решил, что к нам движется целая флотилия). Капитаном – иных вождей у островитян не бывает – острова оказался преклонных лет человек по имени Ллибио. Когда Пия представила меня ему, старик обнял меня, как отцы обнимают родных сыновей, чего мне прежде испытывать не доводилось.

После того как мы разомкнули объятия, все прочие, включая Пию, отошли как можно дальше в сторонку, дабы нам удалось поговорить без лишних ушей, если, конечно, не повышать голоса. Часть гостей (к этому времени на острове собралось около десяти человек) скрылась в хижине, а остальные отошли к дальнему берегу.

– Я слышал, ты – великий воин, истребитель людей, – начал Ллибио.

Я ответил, что истребителем людей считаться вполне могу, но до величия мне далеко.

– Это так. В сражении всякий стремится покончить с врагами, однако победу рождает не убийство других, но истребление известных черт собственной натуры.

– Должно быть, ты, – отвечал я, показывая, что понимаю его, – истребил в себе все дурное без остатка. Твой народ тебя любит.

– На это тоже полагаться нельзя. – Сделав паузу, старик устремил взгляд вдаль, к горизонту. – Мы бедны и немногочисленны, а ведь послушай люди доброго совета в те самые годы, когда…

Оборвав фразу на полуслове, Ллибио сокрушенно покачал головой.

– Я шел сюда издалека и в странствиях не раз убеждался, что люди бедные обыкновенно куда мудрее, куда достойнее богачей.

Старик улыбнулся:

– Ты добр душой. Однако наш народ так достоин и мудр, что вплотную приблизился к грани гибели. Нас никогда не бывало много, а сколькие погибли минувшей зимой, когда озеро замерзло почти от края до края…

– Прежде я и не думал, как трудно приходится вам во время зимы без шерсти и шкур, но теперь понимаю: зимой вам не позавидуешь.

Старик покачал головой:

– Мы смазываем тела жиром, и это весьма помогает переносить холод, а из тюленьих шкур получаются плащи куда лучше, чем у жителей берега. Но когда озеро покрывается льдом, наши острова теряют возможность двигаться, а береговому люду не нужны лодки, чтобы добраться до них, и потому береговые могут выступить против нас всеми силами. Каждое лето мы бьем их, являющихся забирать нашу рыбу, однако каждую зиму они истребляют нас, приходя по льду за рабами.

– Береговой люд, – сказал я, вспомнив о Когте, отнятом у меня гетманом и отосланном в замок, – повинуется хозяину замка. Быть может, если вы заключите с ним мир, он велит им прекратить нападения?

– Во времена моей молодости все эти распри уносили по две, много по три жизни в год. Затем явился строитель замка… Знаешь эту повесть?

Я отрицательно покачал головой.

– Пришел он с юга, откуда, как мне сказали, пришел и ты. При нем оказалось множество желанных для берегового люда вещей – к примеру, тканей, и серебра, и всевозможных инструментов превосходной работы. По его указаниям они – отцы и деды нынешних жителей берега – выстроили ему замок. Нужные для строительства инструменты береговым дал опять-таки он, а после, по окончании работ, как обещал, оставил все это им, прибавив еще много разных вещей. В то время как они трудились на стройке, отец моей матери пришел к ним и спросил: неужто они не видят, что своими руками сажают себе на шею господина? Ведь строитель замка сможет сделать с ними все, что заблагорассудится, а после спрятаться за возведенными ими прочными стенами, где его никому не достать! Но береговые посмеялись над отцом моей матери и ответили: нас, дескать, много (что было чистой правдой), а строитель замка только один (и это тоже было чистой правдой).

Я спросил, видел ли сам Ллибио строителя замка, и если да, каков он собой.

– Однажды видел. Он стоял на скале и говорил с береговыми, а я проплывал мимо в лодке. Могу сказать вот что: ростом он был невысок – случись ты там, рядом, не достал бы макушкой тебе до плеча. Совсем не из таких, кто внушает страх.

Вновь сделав паузу, Ллибио устремил потускневший взгляд вдаль – на сей раз в давнее прошлое.

– Однако без страха дело не обошлось, – продолжал он. – Закончив внешнюю стену, береговой люд вернулся к своим делам – к охоте, рыболовным заколам и вершам, стадам. Но вскоре величайший из них пришел к нам и сказал: мы-де крадем у берегового люда детишек и скот, и если не вернем покражу, они истребят нас всех до единого.

Повернувшись ко мне, Ллибио крепко сжал мою руку. Ладонь старика оказалась твердой, как дерево. В глазах его словно бы замелькали образы ушедших лет. Должно быть, в то время они казались довольно мрачными, однако тогда он даже не подозревал, сколь мрачным станет порожденное ими будущее, то самое, в коем я, сидя напротив с мечом поперек коленей, слушал его рассказ. Впрочем, радости ему те года тоже принесли немало – ведь он был молод, силен, и пусть сам, возможно, даже не думал об этом, глаза его помнили все.

– Мы отвечали береговым, что не поедаем детей и не нуждаемся в рабах, чтоб те ловили для нас рыбу, а скотину нам просто негде пасти. Должно быть, они и сами уже понимали, что виноваты не мы, так как войной на нас не пошли, но когда наши острова приближались к берегу, мы слышали в ночной темноте плач их женщин.

– В те времена каждый день, следующий за днем полнолуния, был днем торговли – днем, когда всякий из нас, кто ни пожелает, мог сойти на берег за ножами и солью. Едва настал новый торговый день, мы увидели, что жители берега знают, куда подевались их дети и скот, и шепчутся об этом между собой. Увидели и спросили, отчего они не пойдут да не возьмут замок приступом – ведь их же много. Но вместо этого они взяли наших детей, и мужчин, и женщин всякого возраста и посадили на цепи подле своих дверей, чтоб похититель больше не брал никого из их племени, а кое-кого даже отвели к воротам замка и связанными оставили там.

Тут я рискнул спросить, давно ли так продолжается.

– Многие годы, со времен моей молодости, как я уже говорил. Бывало, береговые противились, но чаще – нет. Дважды с юга приходили воины, посланные гордым народом из высоких домов на южном побережье. Пока они оставались здесь, раздоры прекращались, но о чем толковали в замке, мне неизвестно. С тех пор как замок был завершен, его строителя, о котором я рассказывал, никто больше не видел.

На это Ллибио умолк, ожидая, что скажу я. У меня вновь возникло то самое ощущение, которое я нередко испытывал в разговорах со стариками, будто слова, им сказанные, и слова, мной услышанные, – далеко не одно и то же, будто вся речь Ллибио полна намеков, недомолвок, околичностей, остающихся для меня невидимыми, подобно дыханию, будто само Время есть нечто вроде незримого духа, парящего между нами и стирающего широким рукавом большую часть сказанного, прежде чем я успею ее расслышать.

– Вероятно, он умер, – отважился предположить я.

– Сейчас там обитает какой-то злой великан, но его вовсе никто ни разу не видел.

Я едва смог сдержать улыбку.

– Пожалуй, при нем береговые уж точно не рискнули бы брать замок штурмом!

– Пять лет назад они навалились на него гурьбой, будто мальки на утопленника. Замок сожгли, а всех, кого застали внутри, истребили.

– Так, значит, воевать с вами береговой люд продолжает попросту по привычке?

Ллибио покачал головой.

– В этом году, после таянья льдов, жители замка вернулись. Руки их были полны даров – всяких богатств и неведомого оружия, обращенного тобой против береговых. Время от времени приходят туда еще всякие, но как хозяева или как слуги, мы, озерные люди, не знаем.

– А откуда приходят? С севера или с юга?

– С неба, – ответил старик, указав вверх, туда, где мерцали поблекшие в великолепии солнца россыпи звезд, но я, подумав, что он имеет в виду всего лишь гостей, прилетающих в замок на флайерах, расспрашивать дальше не стал.

Озерные жители съезжались к нам целый день. Многие прибывали в таких же лодках, как те, что гнались за гетманской, но некоторые, по примеру Ллибио, явились на островах, так что какое-то время спустя мы оказались посреди плавучего континента. О походе на замок я никого напрямую не просил, но к концу дня осознал, что они сами желают битвы и понимают, что я готов их возглавить. По-моему, в книгах подобные вещи обыкновенно достигаются при помощи пламенной речи, но реальность порой совсем не такова. Островитяне наперебой восхищались и моим ростом, и моим мечом, а Пия сказала им, что я – представитель самого Автарха, а прислан затем, чтоб освободить их.

– Пострадаем мы, конечно, изрядно, – сказал Ллибио, – но ведь береговым замок взять удалось. Да, в войнах они сильнее, однако не все сожженное ими отстроено заново, а еще у них не было вождя с юга.

Расспросив его и остальных об окрестностях замка, я решил воздержаться от штурма до наступления ночи: в темноте часовым на стенах будет труднее заметить наше приближение. Еще мне (хотя об этом я вслух не упомянул) хотелось дождаться темноты, чтобы лишить противника способности к меткой стрельбе: снабдивший гетмана «колдовскими пулями» хозяин замка наверняка приберег для себя оружие куда более грозное.

К замку я отплыл во главе около ста воинов, хотя большинство их было вооружено лишь копьями с наконечниками из заостренной лопаточной кости тюленя, дубинками-пачо да ножами. Написав, будто согласился возглавить сию невеликую армию из чувства ответственности, из сострадания их горю, я изрядно потешил бы самолюбие… но и изрядно покривил бы душой. Не послужили тому причиной и опасения за собственную судьбу в случае отказа, хотя я сильно подозревал, что не облеченный в дипломатическую форму, не приправленный хитростью вроде долгих притворных раздумий либо «внезапно пришедшей в голову» выгоды воздержания от боевых действий отказ может выйти мне боком.

Истина же состояла в том, что меня гнало в бой чувство долга сильнее, неодолимее любых двигавших островитянами чувств. Ллибио носил на шее рыбку, вырезанную из клыка какого-то зверя, а когда я спросил, что это, ответил:

– Оанн, – и, зная, что в Оанна (вне всяких сомнений – божество озерного люда), я не верю, прикрыл фигурку ладонью, дабы взгляд мой не осквернил ее.

Действительно, в их бога-рыбу я не верил, однако чувствовал, что знаю об Оанне все хоть сколь-нибудь важное. Знал я, что живет он наверняка в самых темных глубинах озера, но во время штормов прыгает, резвится среди волн. Знал, что он – пастух подводного мира, наполняющий рыбой сети островитян, и что убийца не может бороздить его воды без боязни, не то Оанн появится рядом, откроет огромные, словно луны, глаза и опрокинет лодку.

Я в Оанна не верил и страха перед ним не испытывал, но, полагаю, знал, откуда он появился, – знал, что во вселенной есть некая всепроникающая, вездесущая сила, а все прочее – лишь ее тени. Знал я и о том, что в конечном счете моя концепция сей силы столь же смехотворна (и столь же серьезна), как и вера Ллибио в Оанна. Знал и о том, что Коготь принадлежит ей, причем сие знание исходило от самого Когтя – только от Когтя и ни от чего иного, сколько ни будь в нашем мире ризниц да алтарей. Множество раз держал я его в руках, поднимал над головою в Винкуле, касался им Автархова улана и хворой девчонки, живущей в хакале среди трущоб Тракса… и, обладавший самой бесконечностью, почувствовавший ее мощь, более не был уверен, что сумею смиренно вернуть ее Пелеринам, если когда-либо отыщу их, но твердо знал, что кому-либо другому Когтя уж точно не уступлю.

Мало этого, теперь мне думалось, будто я – неизвестно за какие достоинства, пусть на краткое время – избран хранителем этой силы. Из-за моей (ведь это я позволил Агии подбить нашего кучера на гонку) безответственности Пелерины лишились ее, а значит, на меня возложена обязанность заботиться о ней, и пускать ее в дело, и, может статься, вернуть, и уж тем более – спасти из лап (по всему судя, злодейских лап), в каковые она угодила по моей, опять же, беспечности.

Впервые усевшись за описание собственной жизни, я даже не думал раскрывать на сих страницах секретов нашей гильдии, в каковые был посвящен мастером Палемоном и мастером Гюрло перед тем, как меня, на пиру в честь святой Катарины, возвели в звание подмастерья, но один из них сейчас вынужден буду раскрыть, так как без этого тебе, читатель мой, не понять, что двигало мною в ту ночь на озере Диутурна. Секрет состоит лишь в повиновении, свойственном нам, палачам. В огромной ступенчатой пирамиде, именуемой правящим классом, пирамиде из множества жизней, пирамиде неизмеримо выше любой из материальных твердынь – и Колокольной Башни, и Стены Несса, и даже горы Тифона, – объединяющей самого Автарха на Троне Феникса со скромнейшим из писарей, корпящим над счетными книгами бесчестнейшего из купцов, тварью куда ничтожнее ничтожнейшего из нищих, мы являем собою единственный надежный камень. Истинно повинуется лишь тот, кто готов, повинуясь, совершить немыслимое, а к совершению немыслимого не готов никто, кроме нас.

Ну а теперь посудите сами: как же я мог отказать Предвечному в том, что по собственной воле отдал Автарху, отсекая голову Катарины?