Амелька приехала по указанному адресу, сердце её стучало так, что отдавало в висках, как барабан. Лифт поднял её на нужный этаж, шаги гулко отзывались по коридору, а каждая секунда растягивалась, будто время издевалось над ней. Перед нужной дверью она на миг замерла, глотнула воздух — сухой, вязкий, с привкусом страха. Рука дрожала, когда она нажала на ручку.

Дверь послушно поддалась. Она вошла внутрь — и сразу же почувствовала, что с телом происходит что-то странное: ноги будто подрезало, подкашивались, как у куклы, у которой оборвали нити. Комната показалась ей мутной, слишком тёмной, с чужим дыханием в воздухе. В следующую секунду позади неё дверь с грохотом захлопнулась, и этот звук словно закрыл её жизнь в клетке.

Она не успела обернуться. Сильная, грубая ладонь — или кулак — обрушился на затылок. Удар был такой, что всё перед глазами поплыло. Мир рассыпался на крошки. Она почувствовала, как тяжёлое тело заваливается вперёд, руки не слушаются, сознание размывается, будто её окунули в ледяную воду. Последняя мысль, промелькнувшая в голове: «Я даже не видела его лица…»

А дальше — только туман.

Где-то там, в другом конце города, в то самое время, когда она проваливалась в бездну, детектив сидел перед монитором. Экран мигал файлами, папками, видеозаписями — сухими, холодными доказательствами чужой жизни. Он просматривал видео с флешки, ту самую, из-за которой всё завертелось. На записи — номера, девушки, клиенты, какие-то сцены, будто обрывки грязного фильма, из которых он пытался выстроить линию.

И он понимал: флешка — не вся правда. Да, доказательства были. Да, можно было прицепиться, сыграть на этом, построить дело, вытащить хотя бы часть — но этого мало. Луиза была умнее. Она хранила главное не здесь. Она слишком хитрая, чтобы все свои грехи держать в одной точке.

Детектив хмурился. На этих видео были следы эскорта, намёки на схемы, лица, которые можно поднять, но не было главного — ни одной зацепки той ночи, когда убили отца Павла. Он перематывал снова и снова, вглядывался, искал хоть тень, хоть отражение в стекле, хоть силуэт — но ничего.

Он откинулся на стул, протёр лицо ладонью и набрал номер Павла. Голос у него был хриплый, усталый:

— Павел… эти записи — да, они что-то дают. Но… этого недостаточно. Для суда мало. Для ареста Луизы — тоже мало. Но есть шанс. На этом можно сыграть, можно попробовать дернуть ниточку, чтобы вытянуть Амельку из эскорта. Есть с чем работать, но пока это — только полпути.

На том конце Павел замолчал. Он ждал совсем другого. Он хотел услышать: «У меня всё, дело закрыто, отец отомщён». А вместо этого — очередное «мало». В груди что-то сжалось, и голос его был тяжёлым:

— Значит, опять ничего.

— Не совсем, — спокойно ответил детектив. — Это начало. У нас нет убийства. Но у нас есть грязь. И если правильно её использовать, можно заставить Луизу ошибиться. Можно её подловить. Я буду дальше копать. Не брошу. Я докопаюсь до правды, Павел.

Павел кивнул, хотя детектив этого не видел. В груди была смесь горечи и злости. А где-то в другом конце города Амелька уже лежала во тьме, между сознанием и забытьём, не зная, что её жизнь зависла на тонкой нитке, которую два мужчины — детектив и Павел — пытаются удержать. Амелька открывает глаза — и на неё бьёт яркий свет, такой слепящий, как в операционной или реанимации. Голова гудит, тело ломит, будто каждую кость и мышцу кто-то тщательно отрабатывал ногами, но ни одной крови, ни одной явной раны — только жгучая, разливающаяся по всему телу боль. Она пытается пошевелить рукой, но не может; словно её конечности не принадлежат ей самой. Страх сразу обрушивается, как ледяная вода: она понимает, что она полностью беспомощна.

И вот в этом мёртвом, белом свете — перед ней Луиза. Сидит в кресле, развалившись, как главарь какой-то банды из тех фильмов, что Амелька когда-то украдкой смотрела по ночам. Сидит и смотрит — с той самой хищной усмешкой, в которой смешано всё: превосходство, издёвка, холодная жестокость.

— Ну что, девочка, — тянет Луиза тихо, будто смакуя каждое слово, — как себя чувствуешь, моя хорошая? Хорошо ли тебе было? Может, тебе ещё сверху добавить? Или тебе пока хватает?

Эти слова падают на Амельку тяжелее любого удара. Она чувствует, как её сердце срывается в безумный ритм, дыхание становится обрывистым, будто воздуха вдруг стало вдвое меньше. Губы дрожат, но слова не выходят. В голове пустота и паника.

Луиза делает паузу, чуть наклоняется вперёд, и её глаза начинают блестеть ещё злее:

— А я тут узнала... у тебя дома гости. Мамочка, папочка... и братик. Ай какая прелесть. Может, мне к ним прогуляться? Поболтать? Уж они-то будут рады знакомству.

У Амельки будто земля уходит из-под ног. Сердце мгновенно падает куда-то в живот. Образ родителей — добрых, ничего не подозревающих, приехавших повидать дочь, — и рядом с этим голос Луизы, обещающий самую страшную беду. Она хочет закричать, возмутиться, просить, но горло сдавливает так, что слова застревают.

Тело будто каменное: не шевельнуться, не прикрыться, не вырваться. Внутри только пустой, ледяной ужас. Она понимает: всё, что было раньше — это были цветочки. Настоящий кошмар только начинается. Амелька, едва приподняв голову, собрала в себе последние силы, как будто выдавила из глубины души остатки воли, и прошептала, хрипло, со сбившимся дыханием:

— Что тебе ещё нужно от меня?.. Я ведь и так работаю на тебя… обслуживаю тех, кого ты мне подсовываешь… я отрабатываю тот проклятый долг, который ты на меня повесила… Что ещё тебе мало? Чего тебе не хватает?..

Голос дрожал, слова путались, но в них всё равно слышалась какая-то отчаянная решимость. Она пыталась говорить, хотя каждый звук давался ей с болью.

Луиза сначала слушала молча, чуть склонив голову набок, а потом вдруг разразилась громким, звонким смехом, который будто ножом резанул по ушам. Смех был не весёлым — он был холодным, издевательским, наполненным таким удовольствием, что от него мороз бежал по коже.