Она лежала на спине, раскинувшись по постели, как выброшенная волной ракушка — пустая внутри, влажная, дрожащая. Простыня медленно остывала под лопатками, и только горячая точка между рёбер и бедра не отпускала — словно там, в самой глубине, осталось эхо его касаний.

Павел дышал ей в висок — ровно, размеренно, почти умиротворённо. Одной рукой он лежал на животе, другой обнимал её за плечо, не сжимая, но и не отпуская.

Она чувствовала, как в ней ещё ходит волна — не оргазма, нет, а чего-то другого. Больше. Глубже. Как будто что-то внутри сдвинулось. Как будто что-то внутри — сломалось.

Амелия прижалась к нему лбом. Хотелось остаться в этой тишине. Без слов. Без прошлого. Только сейчас. Только кожа. Только сердце.

— Всё хорошо? — Его голос — низкий, слегка охрипший, тёплый, как чай с лимоном, — скользнул ей за ухо.

Она кивнула. Не открывая глаз. Не двигаясь.

Но Павел этого не увидел. Он ждал ответа. Настоящего. Голосом. Доверия.

— Да, — сказала она. Тихо-тихо. Словно это слово давалось ей дороже признания в любви.

Он поцеловал её в висок. Осторожно. Не требовательно. Просто так. Буднично и бережно. Как будто она была чем-то родным. Как будто не был он ей клиентом. Как будто знал её всю.

А он ничего не знал.

— Ты иногда такая... — начал он и замолчал.

Она чуть вздрогнула. Он продолжил, с лёгкой усмешкой в голосе:

— Такая будто хочешь сбежать прямо из-под одеяла.

Она чуть приподняла голову. Он смотрел на неё. Чисто. Открыто. Никакой игры. Только вопрос.

— Может, всё-таки расскажешь? — Он провёл пальцем по её ключице. — Кто ты, Амелька?

Кто ты?

В горле что-то сжалось. Подступил ком. Мгновение — и всё внутри кричало: Скажи. Сейчас. Это твой шанс. Ему можно. Он не такой. Он поймёт.

— Павел... — она села, прикрыв грудь простынёй, смотрела в стену.

Пальцы дрожали. Она не могла найти взгляд. Он был слишком рядом. Слишком настоящий.

— Я не та, кем тебе кажусь. — Голос хрипел, как будто из неё вырывалось не слово, а крик.

Он сел рядом. Не перебивая. Не торопя. Ждал.

— У меня... у меня есть долг. — Начала не с того. — Это не просто так. Я... я не просто так с тобой.

Сейчас. Говори. Скажи, кто ты. Скажи, кем ты была. Кем тебя сделали.

И вдруг. Экран телефона загорелся. Она отвела взгляд — автоматом.

"ОСТАЛОСЬ 3 ДНЯ. ПОТОМ Я СДЕЛАЮ ЭТО САМА." — Л.

Всё. Весь воздух выдуло из комнаты. Как будто в лёгкие закачали лёд.

Павел заметил, как она побледнела.

— Всё нормально?

Она отмахнулась. — Ошиблись номером. Это по работе.

Он нахмурился, но промолчал.

И момент — тот самый, на краю, сгорел. В пепел.

Она снова лёгла рядом, но между ними теперь была пропасть.

А он ещё не знал, что именно в этот день она могла бы всё изменить. На кухне пахло чем-то тёплым и домашним — то ли молоком, то ли выдохшимся кофе. Павел сидел напротив, в одних трикотажных штанах, скрестив руки на груди. Его волосы ещё были влажными после душа, а взгляд — сосредоточенным, внимательным, как у следователя, что слушает показания. Амелия спрятала ладони между бёдрами, будто пыталась ими удержать всё, что готово вырваться наружу.

— Ты точно никому не рассказывала? — Павел тихо, почти шёпотом, но его голос звенел холодной сталью.

— Нет, — она мотнула головой. — Я вообще никому... Я с Луизой сегодня только разговаривала.

— Луиза. — Он будто прокручивал это имя внутри, примеряя его к образу женщины, которую он ни разу не видел. — Она могла?

— Нет. Она... Ну, она сказала, что я ей должна. Но угрожать так? — Амелия пожала плечами. — Гроб с птицей — это уже какой-то театр.

Павел молчал. Он сдвинул брови, провёл рукой по лицу.

— Венок... птица... Кто-то хочет тебя напугать. Заставить молчать или наоборот — говорить. Но почему именно сейчас?

Амелия отвернулась, глядя в окно. За стеклом дрожали уличные огни, и в этом мерцании было что-то нервное, будто город тоже не мог уснуть.

Она чувствовала, как внутри всё сжимается — не от страха, от вины. Она помнила дату. Помнила проклятый вечер. И его голос — чуть пьяный, почти равнодушный, когда он спросил: «Ты свободна сегодня?»

— Я выйду, — сказала она, резко поднимаясь. — Мне нужно проветриться.

Павел перехватил её руку. Осторожно, без грубости, но так, что она села обратно.

— Что ты не договариваешь?

Амелия не сразу ответила. В горле застрял ком, в висках стучало. Признаться — значит всё разрушить. Но молчать — значит предать. Его. Себя. Даже того павшего отца, имя которого теперь стало частью всего этого кошмара.

— Я хочу выйти из эскорта, — наконец выдохнула она. — Сама. Не потому что кто-то вытаскивает, а потому что мне самой тошно. — Она сжала кулаки. — Я просто... не могу больше.

Он смотрел внимательно. Молча.

— Я тебе верю, — сказал он после паузы. — Но ты врёшь. Или... не всё говоришь.

И в этих словах не было угрозы. Только боль.

Амелия опустила глаза. Слезы выступили, предательски защипали.

Она была на грани. Секунда — и всё. Но что-то держало её. Что-то внутри тянуло время, будто надеясь, что завтра всё изменится. Что это всё — не правда. Что тот вечер, тот звонок, тот номер — не он. Не Павел.

Но внутри уже шёл отсчёт.

Я смотрела на его лицо, на расслабленные черты, и в груди с каждой секундой росла паника. Павел сидел напротив меня, пил кофе. На столе уже остыл его недоеденный тост, но он этого не замечал. Говорил что-то — про венок, про гроб с дохлой птицей, про угрозы. А я почти не слышала.

Меня будто вывернуло изнутри.

Слова не складывались в предложения, они бились в горле о какой-то комок ужаса. Я не могла выдавить из себя ни фразы. Только кивала. Только делала вид, что понимаю, что обсуждаю, что думаю, что анализирую.

А в голове было одно: скажи ему.

Скажи ему, что в ту ночь, когда умер его отец, ты пришла к нему. С вызова. Как эскортница. По чужой прихоти. В чужой постели. Скажи.