Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Не больничная, не стерильная, а живая, наполненная лишь их дыханием. Дверь номера закрылась, отрезая их от всего мира: от репортеров с их жадными вспышками, от ледяного презрения Себастьяна, от хаоса и боли последних дней. Здесь, в полумраке гостиничного люкса, существовали только они двое.

Николас прижал ее к двери, не давая сделать и шагу. Его губы нашли ее в жадном, почти болезненном поцелуе. Это был не нежный поцелуй примирения, а яростный, отчаянный голод человека, который был на волосок от потери самого дорогого и теперь заново обретал смысл жизни.

— Аня... — его голос был хриплым шепотом у самых ее губ. — Я думал, что потерял тебя. Клянусь, еще минута, и я бы сошел с ума.

Его руки были везде: в ее волосах, на талии, скользили по спине, задирая тонкую ткань блузки. Он целовал ее лицо, шею, ключицы, словно пытаясь убедиться, что она настоящая, что она здесь.

Анна отвечала ему с той же исступленной страстью. Она вцепилась в его плечи, притягивая ближе, чувствуя жар его тела даже сквозь одежду. Весь страх, отчаяние и боль последних часов трансформировались в дикую, первобытную потребность быть единым целым.

Он подхватил ее на руки так легко, словно она ничего не весила, и понес к кровати. Мир для Анны сузился до ощущения его сильных рук и бешеного стука его сердца у ее щеки.

— Я люблю тебя... — выдохнул он, укладывая ее на прохладные простыни и нависая над ней. — Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня самого.

Его губы снова накрыли ее рот, лишая возможности ответить. Да слова и не были нужны. Все говорили их тела, их прикосновения, их сбивчивое дыхание.

Он сорвал с нее блузку, пуговицы разлетелись по полу — ему было все равно. Его губы проложили огненную дорожку от ее шеи вниз, к кружеву бюстгальтера. Его здоровая рука справилась с застежкой в одно мгновение.

— Ты прекрасна... — прошептал он, глядя на нее затуманенным взглядом. В полумраке комнаты ее кожа казалась фарфоровой.

Он целовал ее грудь, дразнил соски языком, заставляя Анну выгибаться ему навстречу и тихо стонать от наслаждения. Его пальцы ловко справились с молнией на ее юбке, и через секунду одежда стала лишь ненужной преградой на полу.

Анна потянула его на себя, лихорадочно расстегивая ремень на его джинсах. Ей нужно было чувствовать его — всего, без остатка. Забыть обо всем, кроме этого момента.

Он вошел в нее одним мощным, уверенным толчком. Анна вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину. Это было острое, почти невыносимое чувство наполненности.

— Тише... тише... — прошептал он, замирая на мгновение и давая ей привыкнуть. — Я здесь... я с тобой...

А затем он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, словно смакуя каждое мгновение. Но постепенно ритм нарастал, превращаясь в яростный, бешеный танец страсти. Он брал ее сильно и глубоко, Анна встречала каждый толчок, поднимая бедра ему навстречу. Их тела блестели от пота в тусклом свете ночника.

— Смотри на меня... — хрипло приказал он.

Анна открыла глаза и утонула в темной бездне его взгляда. В этом взгляде было все: любовь, страсть, нежность и обещание вечности.

Оргазм накрыл их одновременно — мощной, сокрушительной волной, которая заставила их тела содрогнуться в сладких судорогах. Анна закричала, впиваясь зубами в его плечо, чтобы заглушить звук. Николас глухо застонал ее имя, изливаясь в нее и прижимая к себе так крепко, что стало трудно дышать.

Они лежали обессиленные, сплетенные в единое целое. Николас уткнулся лицом в ее волосы, все еще тяжело дыша.

— Я не отпущу тебя больше. Никогда.

Анна провела пальцами по его влажной спине:

— Тебе и не придется.

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее с такой нежностью, что у нее защемило сердце.

— Я люблю тебя, миссис Гарсия.

Она улыбнулась ему в темноте:

— А я люблю тебя, мистер Гарсия.

И в этой тихой комнате, вдали от шума и суеты мира, они наконец-то были просто собой — без масок, без притворства и без страха перед будущим. Они были вместе. И это было единственное, что имело значение.