Реабилитация Николаса шла медленно, но неуклонно. Каждый день приносил маленькие победы: сначала он смог пошевелить пальцами, потом — сжать руку Анны, затем — произнести несколько слов хриплым шепотом. Он был похож на феникса, который возрождается из пепла, и каждый, кто видел его, чувствовал эту невероятную волю к жизни.

Спустя три недели врачи разрешили ему покинуть клинику. Но не для того, чтобы вернуться домой. Его ждал павильон киностудии.

Черный внедорожник остановился у служебного входа. Дилан, сидевший за рулем, заглушил двигатель и повернулся к заднему сиденью, где расположились Николас и Анна. Николас был все еще бледен, рука в гипсе покоилась на перевязи, но в глазах горел знакомый упрямый огонек.

— Ты точно в порядке? — в сотый раз спросила Анна, поправляя воротник его рубашки.

— Я в порядке, — он улыбнулся и поцеловал ее в ладонь. — Я не могу больше сидеть в четырех стенах. Мне нужно вернуться к работе. Это... — он кивнул на гипс, —...всего лишь реквизит.

Дилан фыркнул:

— Реквизит ценой в миллион долларов и пару сломанных костей. Ты псих, Ник. Но я рад, что ты снова с нами.

Они вышли из машины. У входа их уже ждали Трейси и Адам. Трейси порывисто обняла Николаса, стараясь не задеть больную руку.

— Не смей больше так нас пугать!

Адам лишь молча и крепко пожал ему здоровую руку. В этом жесте было больше, чем в любых словах.

Путь до павильона превратился в триумфальное шествие. Вся съемочная группа, от осветителей до гримеров, бросала свои дела и выходила навстречу. Не было ни криков, ни аплодисментов — лишь молчаливое уважение и радость в глазах людей, которые успели похоронить его и теперь видели живым.

Кроули стоял в центре павильона, скрестив руки на груди. Когда Николас вошел, он лишь кивнул:

— Рад видеть тебя на ногах. У нас график горит.

Это была высшая похвала от немногословного режиссера.

Съемки возобновились с той самой сцены, на которой они остановились. Но теперь все было иначе. Теперь это была не игра. Это была их реальность, их общая история, которую они проживали заново.

Николас играл с яростью человека, которому дали второй шанс. Анна отвечала ему с той же страстью. Когда прозвучала команда «Снято!», в павильоне повисла звенящая тишина.

Кроули медленно подошел к ним и молча обнял обоих по очереди. Это было равносильно получению «Оскара».

Вечером того же дня вся компания собралась в том самом баре на Сансет-Стрип. Дилан заказал бутылку дорогого виски.

— За возвращение блудного сына! — провозгласил он тост. — И за самую терпеливую жену в мире.

Все рассмеялись и подняли бокалы.

В разгар веселья у Дилана зазвонил телефон. Он взглянул на экран, и его лицо расплылось в широченной улыбке.

— Лизка! — воскликнул он так громко, что музыка на мгновение стала тише. — Как ты там, моя зеленоглазая?

Он вышел на улицу, чтобы поговорить без шума. Вернулся он через пять минут с совершенно другим выражением лица — счастливым и немного растерянным.

— Ну? — Трейси ткнула его локтем в бок. — Что она сказала?

Дилан откинулся на спинку дивана и мечтательно уставился в потолок:

— Она сказала «да».

— Да? На что? — не понял Адам.

Дилан посмотрел на него как на идиота:

— На все! На свидание! На жизнь! На то, что я самый неотразимый мужчина на планете!

Трейси закатила глаза:

— Ну конечно. А она случайно не сказала, что ты редкостный придурок?

Дилан лишь загадочно улыбнулся и снова набрал номер.

— Я перезвоню тебе через час, детка. У меня тут важное дело... Да-да, я тоже скучаю.

Он положил телефон экраном вверх на стол.

— Она прилетает через неделю. На пару дней. У нее какие-то дела с модным показом.

Анна сжала руку Николаса под столом. История закольцовывалась. Они все нашли то, что искали: любовь, дружбу, свое место в мире.

Но пока они праздновали победу, в тени соседней улицы стоял черный автомобиль с тонированными стеклами. Из окна за ними наблюдал Себастьян Гарсия. Его лицо было холодным и непроницаемым, как камень.

Война не была окончена. Она лишь перешла в новую фазу. И следующий удар должен был стать решающим.