Хочется думать, чтотывсехсчастливейвмире, естькомуговорить, чтоутебянасердцевсерыедни, моялюбовьтебе, какпальтонавырост, ивыброситьжалко, исмысланетхранить.

Анна Захарова

МИШИКО

Наутро, после полученного известия о смерти моей Катки и внезапного возвращения Зхубина, я проснулась уже не с таким тяжелым сердцем, как накануне.

Нет, грусть никуда не ушла.

Чуть-чуть улеглась острая и болючая тоска.

Безысходное понимание давило сутью — мы с Каткой больше никогда не встретимся. Не проедимся, не покатаемся на великах в сторону Карпат, ловя ветер в лицо, пытающийся то и дело заглушить, унести обрывки наших с ней разговоров. По душам.

Вчера Зхубин расстроился из-за меня. Утешал. Спросил:

— Это на днях случилось?

— Нет. Два месяца назад. В тот самый день, когда меня оперировали. Под наркозом я видела сон. Катка мчалась на велике впереди, а мне, немного отставшей на моем стареньком "Келлисе" она кричала: "Мишико!"

— Во время операции, говоришь? — спросил и его губы прошептали ругательство, что я давным-давно с помощью Резы записала, выучила и употребляю всуе.

Но не при Рахнаме.

— Да! Будто картинка сейчас перед глазами и ее голос, зовущий, чтобы я не отставала. Я даже знаю, вернее, думаю, что знаю, что с ней случилось!

— Как?

— Во сне мое колесо съехало с дороги и я кувыркнулась вместе с велосипедом в пропасть. Прямо в облако над долиной далеко внизу. Падала, падала. Погибала.

— Перестань! — попросил он меня.

Взглянув повлажневшими голубыми озерами глаз. Его плечи еле видимо подрагивали. Значит, так умеют ничем непробиваемые сильные мужчины, сдерживать в себе рыдания, рвущиеся наружу, но не пускаемые силой волей!

Прильнула. Говорить что-то, типа, не плачь, — глупо. Все равно не поможет.

— Не могу даже слышать, — начал он вполголоса, — боюсь думать, что тебя у меня заберет Всевышний. Ты живи, не бросай меня! Ты — смысл моей жизни. Слышишь?

Я отодвинулась на постели, чуть освободившись из его объятий, удивленная, чтобы увидеть его глаза.

— Ну, ты чего? Не стоит расстраиваться.

Погладила его волосы, коснулась мокрого носа. Он прикрывал, смыкая ресницы, и слезы текли по щекам в щетину.

Я взяла в ладони его лицо. Целуя соленые щеки и губы, искала слова утешения уже не для себя, убитой горем, а для мужа, боящегося меня потерять.

— Помнишь, ты сам мне постоянно повторял: "Не позволяй плохим дням внушить тебе, что плоха вся оставшаяся жизнь!"

— Ты, моя умница, Михаэля. Да, ты права. Не буду позволять! Испугался за тебя, упавшую в пропасть... Слишком явно представил.

Так, в тот момент, через слезы и признания, ко мне вернулось чувство любви к своему мужу и желание жить дальше.

Не тратить время.

Полноценно ощущать каждый новый день.

Вместе с нашим малюткой-сыном.

В семье с моим неотразимым иранцем...

И полетело время счастья.

Зхубин иногда отлучался. Часто в рабочие поездки заграницу брал меня с малышом, и мы совмещали бизнес с культурной программой, экскурсиями и отдыхом. Поездки по Ирану тоже были. Наполненные поражающими меня интересными видами, рассказом нанятых гидов и заботой моего любимого. Бахрам восседал в коляске, пил воду, пользовался памперсом или топал рядом.

Но мы не злоупотребляли, чтобы не сбивать детский распорядок и питание, оставляли его нередко на няню во главе с Афсун, Голшифтех и неизменных бодигардов, охраняющих наследника своего босса.

Наш сын подрастал. Постепенно учился говорить на фарси и немного на словацком.

Как-то утром, на вилле острова Киш, спускаясь по лестнице в гостиную, в зону столовой, я услышала читающего на фарси Зхубина. Немного странным тоном, с расстановкой и с проговариванием каждой фразы. А после притормозила на ступенях, чтобы не помешать.

Картина открылась уморительная.

Бахрам сидел сбоку от папы, у стола, на высоком детском стуле с закрывающейся перекладиной и подставкой для его ног. Одна из двух сменных нянь находилась в стороне и не мешала.

Обычно помогающая с воспитанием Бахрамчика Афсун оставалась пока в Тегеране. Её не интересовал жаркий зной и размеренный шум волн Персидского залива.

Мои мужчины, занятые семейным чтением, никого не замечали! Сын слушал отца, словно тот читал ему не сегодняшнюю свежую газету, а персидскую сказку в лицах, имитируя нужные голоса.

Тарелочка с кашей и с фруктами перед малышом, держащим ложку, почти опустела, так аппетитно на него действовали интонации Зхубина.

Я очнулась нескоро, умиляясь идиллией семейного завтрака папы и его первенца. Но когда вникла в суть текста из иранской газеты, удивилась и решила вмешаться.

Речь шла о разрешении продажи микрочипов с идентификационным кодом и вживлении человеку под кожу. Бахрам завороженно внимал инфу, когда его отец делился из статьи изысканиями мировой науки, на тему, каким образом высокотехнологичные трекеры смогут пополнять свою зарядку и не выходить из строя на протяжении лет.

— В обществе неоднозначно воспринимается использование GPS-маячков. Существует много желающих буквально сегодня и сейчас произвести процедуру вживления, но аппоненты, скептики по отношению к науке и мистически настроенные видят в чипе-имплантанте "знак шайтана", подтверждающий приближение конца света.

— Доброе утро! Что ты ему втолковываешь? Не наполняй пацану мозг всякой фигней! — наконец-то спустившись к моим мальчикам, вякнула незлобно на Зхубина и дотронулась до его руки, приветствуя.

Взяла с заботливо накрытого нашей Голшифтех стола сок из нескольких фруктов и потрогала лоб Бахрама. Просто по привычке.

— Нормально! Можно в космос! — отчиталась перед сыном и пожала его пальчики, испачканные едой. — Привет, мое солнышко!

— Ahoj, mami! (словац. «Привет, мама!»). - выразился он, чтобы сделать мне приятное, и добавил задорно: — Čauko!

— Почему "покасик"? — удивилась последней реплике ребенка.

— Мы с папой читаем. Заняты.

— А, ну, конечно. Куда я лезу своим неученым рылом и недавно защищенным на "отлично" дипломом Шафарика? — проблеяла шутя и взяла кусочек лигванского сыра*.

— Очень полезная тема. — на полном серьезе заговорил муж, не понявший словацкий. — Я даже подумал, чтобы мы все слетали в названную в статье клинику и...

— Даже не продолжай! — попыталась перебить Зхубина, но он слишком увлекся.

Стоило только в глаза посмотреть. Они светились от вскружившей идеи.

— Представь семьи, в которых, не дай такое позволить, Аллах, есть тяжело больные взрослые и дети. Например, страдающие аутизмом, церебральным параличом или синдромом Дауна, пожилые люди с синдромом Альцгеймера, с деменцией.

— И что? Подвергать их мучению? Ввождению постороннего предмета в организм? Нет!

— Просто под кожу. На запястье или куда-нибудь, где не будет мешать, но сможет помочь.

— Как? Не впихивай мне в голову ерундень!

— Ты до сих пор не поняла? Встроенный чип, передающий медицинские показатели самочувствия, даст без задержки информацию в место ее мониторинга, а значит, возможность вовремя оказать медицинскую помощь.

— Хорошо. Поняла. Но ни себе, ни Бахраму, не разрешу сделать эту фигагулину.

— Как ты выражаешься, "фигагулина" передает не только сведения о самочувствии, но и работает также как геолокационный маяк. Потерялась старушка со склерозом, не могущая найти дорогу домой. Маленький имплант в виде чуть утолщенной короткой проволочки может спасти ее.

— Согласна. Иногда старики не могут рассказать врачам о своем состоянии после перенесенных диагнозов, не говоря уже об адресе и собственном имени.

— Давай, сделаем?

— Никогда! Это только опытные образцы, о которых ты тут уже полчаса втираешь сыну. Не позволю никаких рисков! Забудь! Слышишь! А то разлюблю!

Зхубин доел завтрак и ушел в кабинет, сославшись на срочные дела, звонки по работе. Но я поняла, он отстранился из-за ненайденного понимания. Лицо держал. Не дулся. Но даже этот его игнор, надетый на физиономию, подбешивал и ронял сейчас из меня смесь из моей полиглотной языковой практики!

— Свихнусь конгда-нибудь, складывая сгоряча кир с кокотом! — буркнула и махнула рукой с досады.

Прошел месяц после того разговора. К теме подсадных трекеров иранец ни разу не возвращался. И я успокоилась.

Но однажды, проходя мимо кабинета недавно вернувшегося из стамбульского офиса мужа, застыла. Прислушалась, поняв, что здесь и сейчас кто-то врёт за моей спиной.

Через неприкрытую плотно дверь различила беседу явно на тему GPS-трекеров. Уверенные нотки моего хитреца и его подтверждение, мол, всю сумму перевел, заставили меня поскребтись в дверь.

Врываться нахально, нахрапом пытаясь поймать не пальцем сделанного восточного мужчину на горячем, не захотела. Мир и теплая атмосфера в семье, без острых, искусственно наперченных конфликтов, давно победили ненужные встряски, грёьаное состояние вонючей неопределенности с партнёром, на грани разрыва, и психологические качели.

Многое усвоила. На некоторую информацию заставляла себя закрывать глаза, оберегая стабильную и в совершенном достатке жизнь собственной семьи, а главное, нервы и здоровье.

— Входи! — услышала знакомый, но чем-то огорченный баритон.

— Можно? — растянув губы в дежурной и одновременной хитрой женской ужимке, спросила я, играя робкую овечку, но собираясь, как волчица вытащить, рассекретив, из иранца здесь и срочно его секретные секреты!

Умножила тайну, троекратно повысив ранг важности!

— Аzizam, labkhandet aftaab-e ruz-e man ast!*

— Снова твои сиропные фонтанчики... Прости, что беспокою... Мне показалось, что ты от меня что-то хочешь скрыть!

— Ты правильно решила, тебе показалось!

— Ёб тебя, моя прелесть! — вплетая незнакомый для Зхубина русский и комбинируя его с сахарным подлизыванием на фарси, я продолжила: — Нет, моя печень! В моем роду была ведьма, ну, не совсем она, а такая... знающая много всего о вас, мужиках, женщина... - пробуксовывала я, потому что, этот наглец начал расстегивать свои голубые запонки из какого-то драгоценного камня на манжетах рубашки, многозначительно поерзал на сидении коричневого кожаного кресла, и скомандовал, почти рыча:

— Поверни ключ в замке!

Мои глаза выпучились и тело напряглось пружиной перед отстреливанием.

— Подлети на своей метле сюда, поближе, моя любопытная ведьмочка!

— Ага! А хи-хи не хо-хо? Щаааз, только разбег сделаю...

— Назвалась ведьмой, лети!

— Сам, ты — ка-ка-ду!

Пробормотав, действовала все с точностью до наоборот! Попятилась избушкой к лесу, блин, к выходу и решила слиться.

— Стой, Михя-джян... Признаюсь тебе! Так и быть.

Просекла, что уловка и меня сейчас подцепят на крючок, но пришлось притормозить и дать иранцу шанс выдвинуть все свои признательные показания.

— Давай увеличим состав нашей семьи?! — подмигнув, выдвинул он неожиданное рацпредложение, закрывая лэптоп, откатываясь от стола в офисном кресле на колесиках, и добавил. — Если мы не будем много болтать, то я успею тебя здесь, в кабинете... на столе и на ковре... приласкать, а еще, как ты любишь, на весу... Помнишь, однажды проворчала, мол, пилишь меня во все дырки! Хочуууу так!

— Грубиян и развратник! Сам беременей, страдай тошниловкой во время токсикоза, а потом тужься до красных глаз. А? Все? Сдулся? Не ссы! Рожай! — успела отстреляться уже вплотную, потому что его губы овладели моими и возбуждение в теле перекрыло кислород возражениям.

Властное движение руками, сжавшими мои ягодицы через платье, сблизило наши тела. Твердость и готовность мужа вызвали ответное желание.

Вещи полетели или фиксировались на полпути.

Платье, поднятое до подбородка.

Его рубашка — с молниеносно расстегнутыми пуговицами.

Трусики, из-за мягкого кружева, не снятые, не порванные, а с пощадой отодвинутые в сторону.

Брюки, приспущенные до щиколоток.

Словно нас кто-то подгонял...

Его пальцы вошли в меня и заскользили, возбуждая.

— Ты уже готова, хочешь меня, моя любовь! Как я скучал в поездке по тебе, там, внутри...

— Сними совсем! — это я о брюках.

— Вот, сейчас!

— Подожди, я смогу, сам расстегну. — это он на нервах — о кружевном бюстгальтере.

А потом пошли лишь эмоции.

— Да, так хорошо! Ласкай! Ааах!

— Дай мне твои ноги, на плечи, вверх. Ты пахнешь божественно! Мой цветок!

— Хаа, я уже улетаю!

— Подожди меня...

— Оооо, дааа! Соскучилась по тебе такому страстному...

— Держись, дорогая, за шею, обхвати мои бедра ногами!

— Ты сегодня торопишься...

— Хочу всю! Моя любовь! Глубже!

— Проткнёшь до гланд.

— Говори на фаси! А то я думаю, что ты меня всякими твоими выражениеми обижаешь.

— Не болтай. Быстрее!

— Как сладко ты дрожишь в оргазме! Я кончаю. Моя луноликая девочка!..

Минуты потянулись, чуть-чуть отодвигая следующий старт.

У меня не было сил говорить. В отличие от слишком возбужденного сегодня мужа. Наверное, так подействовала на него отлучка из дома на три дня. Мои уши переполнялись привычным восточным сахаром комплиментов. На фарси.

— Хочу тебя еще так! Как ты прекрасна обнаженная! Моя луноликая богиня!

— Восхищаюсь твоим желанным телом! Свет очей моих!

— Возьми ртом, теперь легонько языком... Дааа!

— Встань спиной ко мне! Ох, ох, ох! Я тебя съем, моя печень!

— Ты — мое все! Аппетитная попка! Обожаю...

Мне было кайфово и волшебно. Но обилие текста доставало. Так хотелось выдать:

— Заткни фонтан, любимый! Задолбал комментами, командами и, вообще, бесконечным пи***-жом!

Но проснувшаяся в генах мама Дариа с ее драмой и сценическим мастерством, как предметом, читаемом для студентов, не дала материться в столь ответственный момент! Пришлось мурчать, ничуть не притворяясь из-за удовольствия, но слегка нагоняя пафосу.

— Это космос! Я чувствую твой гейзер спермы внутри.

— Ты — сплошное блаженство!

— Мой милый, ты делаешь мне нескончаемый рай!

— Я не знаю женщины, прекраснее и желаннее тебя, моя любовь!

Эти и другие мои и его слова перемежались между собой, а мы возносились в наше счастье под музыку, играющую фоном.

"Как заразительно восточное слащавое словоплетение?! У меня такой же диагноз!" — проскользнуло в мыслях, но я их прогнала.

Нефиг думать, когда в теле еще полно расслабленной неги и потенциала на следующий оргазм! Пора действовать!

— Во! Надо будет в дневник умную мысль накропать. А то забуду! Тьфу. Скоро разучусь материться и начну стихи рифмовать! — отвлеклась снова, рассуждая, сбиваясь с ритма — "вверх-вниз", "глубже-мельче".

Сингл какой-то в уши влип:

— Мааааая любоооофффь.... - затянула. Повторила снова. Других слов не знаю.

Не вслух трепалась. На своем родном. Словацком.

Но тут случилось неожиданное!

Видно, судьба смотрела-смотрела на весь наш сыр-бор, пыталась затыкать уши от сопутствующей болтовни, пока не накрывал многословных очередной сладострастный балдёж, а потом решила — баста! Мол, давно я этой Мишке — блонде не преподносила зашквары! Пора ей встретить гостя по имени на "П" с окончанием "ЕЦ"!

Добрая у меня она. Тётушка-злыдня — судьба...

В самый кайфовый момент, резко, как великанская шапка снега с крыши, целившаяся и прыгнувшая на голову, но тут же сбившая с панталыку и с ног, нас прервал резкий крик няни в детской.

Она верещала и ее голос почему-то прерывался.

Мы перепугались! Замельтешили, сталкиваясь в кабинетной тесноте, из-за мебели и шкафов, хватая кто что успел натянуть на себя, чтобы прикрыться. Через мгновение, обгоняя друг друга, включили неимоверную скорость и помчались в комнату Бахрама...

_______________

Сноски к главе:

*Один из традиционных солёных сыров, который часто едят на завтрак в Иране, — лигванский сыр (перс. پنیر لیقوان). Продукт полутвёрдый, рассольный, из овечьего (иногда с добавлением козьего) молока, который производят преимущественно в деревне Лигван на северо-западе Ирана.

*عزیزم Транскрипция: azizam.Перевод: «Моя дорогая».

لبخندت آفتابروز من است Транскрипция: labkhandet aftaab-e ruz-e man ast. Значение: «Твоя улыбка — солнце моего дня».

لبخندت آفتاب روز من استl abkhandet aftaab-e ruz-e man ast/ Перевод: «Твоя улыбка — солнце моего дня».