Нет беды тяжелее незнания удовлетворения.

Лао-Цзы

У вечно недовольных — все остальные вечно виноватые.

Илья Родионов

Раздражение — признак душевных страданий от царапин нежданных, но ранящих душу, разгоняющих волны излишних терзаний, из которых так хочется выплыть на сушу...

Галина Шканвронская

ХАНУМ ШАХЛА

Будильник перечеркнул своим резким звуком её муторное хождение, поездки на машине по кривым и тесным улицам какого-то незнакомого древнего города, рискованные разъезды впритык с другими авто и, наконец, недостигнутую цель этой кутерьмы — постоянный поиск кого-то или чего-то непонятного. Так и не найденного.

Из-за нескончаемой маеты в длинном надоевшем сне женщина проснулась уставшей и с плохим настроением.

"Единственная надежда — хорошие новости. Они точно спасут мой сегодняшний день". - подумала ханум и неохотно поднялась с кровати. Отнюдь не супружеской. Односпальной.

Ничего нового в распорядке не случилось и не могло произойти.

Омовение.

Минутное глядение в зеркало — на лицо и круги под глазами, на морщины и ненравящийся оттенок кожи, неумолимо, как бы не сопротивлялась, выдающие возраст под пятьдесят.

Убирание волос с истонченными концами и сединой, то там, то здесь проскакивающей, как бы её не закрашивала хной.

Вздыхание начинающей очередной, пусть и выходной, свободный от поездок, но такой же, как все, скучный день.

Ворс коврика для молитвы примялся от ее тяжести и движений.

Сомкнутые и раздвигаемые ладони, с вознесенными робкими благодарностями и настойчивыми просьбами Всевышнему.

Как бы там ни было, желания и планы не иссякали, а прибавлялись. Шахла то поднимала руки вверх, то опускалась вся, сгибаясь, касаясь лбом шерстяного узора на полу, не обращая внимания на мешающие складки полноты на животе, сонное состояние теряющего привлекательность тела, на снова непуслушно выбившуюся прядь из вроде бы прочно скрепленного пучка...

Одна.

Никто не смел и не собирался мешать госпоже во время утренней короткой молитвы.

После свадьбы Шахла вынужденно привыкла не покидать без лишней надобности отведенную ей комнату в женской половине — андаруни*. Повиновалась свекрови и первой жене мужа — безропотно, но с затаёнными обидами, со скрываемым, а потому разрушающим её изнутри, раздражением и быстро растущей, как ворох собираемого на поле хлопка, ненавистью. А выплескивать это всё было не на кого и некуда.

Так она жила.

Одинокими ночами.

Месяцами терпения.

Бесконечными накручиваниями себя из-за догадок, что брат мужа Джавед (тот самый, что работает в правительстве) снова отвалил с широкого плеча тому подарок — подложил под него очередную любовницу.

Годами притворства, будто её все устраивает и более чем — она счастлива!

Пока не умерли одна за другой от старости и внезапной болезни свекровь и первая жена. Никто не удосужился проверить обстоятельства смерти скоропостижно скончавшихся женщин. Все казалось естественным для беспрепятственных похорон.

Вот тогда-то Шахла и развела бурную деятельность.

Продвинулась по службе в совете закрытого, вернее, засекреченного предприятия, где занимала раньше лишь место машинистки, а теперь, получив более высокий уровень доверия и доступ к старой, еще пятидесятилетней давности документации, перешла в архив. Именно содержание кое-каких папок последнего натолкнуло женщину на мысль провернуть дело. А в нём, если не добиться справедливости для себя, всегда униженной и недолюбленной в браке, то хотя бы взять немалые отступные — компенсацию из-за тайн рода Рахнамы. Их прошлого.

Параллельно женщина захотела подправить и неудавшуюся личную жизнь. Шахла попыталась нагнать уже ушедший состав с вагонами молодости, безмятежного состояния души и упругости тела, радости от каждого прожитого дня...

Взятый ею, по рекомендации одного из коллег в совете, на работу наёмный "специалист", крепкий качок с наглой уверенностью в движениях и с непрошибаемым взглядом холодных глаз, вызвал в ней забытое ощущение предвкушения телесного контакта с мужчиной.

Она возжелала его.

Прошло время и ханум заполучила желаемого.

Даже позволила раскошелиться.

Само собой разумеется на любовника, но щедрее — на чувства, отпустив себя, зажатую многие годы консерватизмом мужа.

Стала более прежнего осторожна и внимательная к Говаду, чтобы ни в коем случае не лишиться стабильного уклада жизни — в богатом тегеранском особняке, пусть и с раздражающими в его стенах устоями.

С новым мужчиной Шахла обрела счастье.

Покупное.

Пусть.

Не страшно.

Она схватилась за него и, забываясь, зачастуюревновала любовника — молодого парня к выдуманным ею другим женщинам, очерняя и без того темную как смоль свою душу мыслями о мести. Потому что смола от содеянного зла быстро застывала и не размягчала на добро, даже в самых искренних к ней побуждениях — от невестки старшего сына мужа, от иногда приходящей в себя больной матери, от редких похвал на очень ценимой ею работе...

Шахла нанесла макияж. Иранка приучилась уже с утра, подавая аге завтрак, иметь маску красоты — с желанием, как галочкой в сделанном деле, получить от равнодушного к бездетной жене не комплемент, а хотя бы беглый взгляд в ее сторону.

Ни разу за все годы совместной жизни Говад не разрешил ей присесть вместе с ним за накрытой софре, ломящейся всегда от еды!

До тошноты консервативными казались устоявшиеся взгляды и непоколебимые правила в андаруни и во всём фамильном особняке мужа.

И это — по меркам Тегерана, а не какого-нибудь глухого далёкого села, где даже во двор нельзя выйти без хиджаба, не пользуются за едой приборами, готовят долго на очаге, который каждый раз надо разжигать, ждать, чтобы не только сварить, но и испечь...

— Не смей больше подавать мне купленные лепешки! Аллах видит, я не позволю их выбросить. Пусть прислуга заберет в качестве премии бартером. Но мой рот не прикоснется к хлебу и выпечке, тесто в которые замесил неизвестно кто. Грязными или не очень руками! — разорался Говад однажды, когда она, простудившись, еле встав с температурой и слабостью в теле, попросила помощника по дому купить в пекарне готовые изделия к столу.

Шахла лишь кивала, соглашаясь.

Попробуй только не успеть выполнить порученное. Наказание неизбежными побоями настигнет и разворотит душу. Всё перечисленное, прибавленные картинки её детства и юности нет-нет да и всплывали в памяти, не позволяя вырываться на волю возмущению настоящим порядком жизни. Пусть и с неким улучшением быта, но не с обретением женского счастья.

Еще и поэтому ее шокировали и удивили первые присланные на тайный от мужа электронный адрес видеосвидетельства другой — совершенно открытой и свободной для любящих друг друга мужчины и его избранницы жизни. С совместными, а не разделенными по комнатам в частях бируни* и андаруни завтраками, обедами, ужинами, посиделками в кругу семьи и страстными подробностями в обще спальне!..

Она замирала, несколько раз возвращаясь в начало аудиозаписи, то на понятном ей фарси, то на английском: "Михаэля, ты моя печень, ты — моя жизнь! Я тебя люблю! Каждую клеточку твоего прекрасного тела, моя луноликая богиня!

— Почему печень? — спрашивала дурёха-иностранка, чужая и никчемная, пусть и с очень смазливым лицом, с непривычными по цвету пшеничными длинными локонами. — Можно взять желудок, легкие, шею или почки с селезенкой? Спасибо, хоть не мочевой пузырь! Так почему печень?

— Я с детства это слышал постоянно. Наш работник в особняке отца Фарханг — курд, часто так говорил своей жене, их дочерям и сыновьям. Эти люди дружной семьей жили в отдельном бунгало с северной стороны сада. Он и его жена между собой шутили, конечно. Но фраза закрепилась в нашем кругу..."

— Ненавижу. — прошептала тогда Шахла, в бессчетный раз прослушав аудиозапись...

Утро выходного дня для сорокашестилетней женщины началось на полчаса позже, чем в обычные дни — в 5:00.

Недавно сменившая их прошлую помощницу по дому, из-за постоянных болезней и лечения в клинике, младшая дочь кухарки — Арзу в это время уже хлопотала у плиты в ожидании хозяйки. Пританцовывала, слушая ритм музыки из наушников, крутя в свободных домашних брюках задницей, пусть и прикрытой поверх штанов тонкой вязаной туникой.

Шахла нервничала уже на подходе к пахнущей выпечкой кухне.

Пигалице, получавшей в последнее время слишком много похвалы от Говада, удавались разного вида лепешки и хлеб. Да, и другая стряпня тоже.

"Небось мать науськала, поделившись своими секретами, проверенными годами рецептами." — скрипя зубами констатировала ханум талант прислуги.

Ей не нравилась слишком уверенная и бурливая для неопытной в жизни восемнадцатилетней выскочки деятельность. Пусть даже и наученная матерью вкусно готовить, чисто убирать покои вместе с другим персоналом, девушка была хуже Гульшан.

Причина крылась в ее внешности. Арзу раздражала слишком яркой красотой, очень притягательной для мужского взгляда фигурой с упругими выпуклостями, крутыми изгибами при тонкой осиной талии и с огромными миндалевидными голубыми глазами. Пусть и не редкими для иранцев, но слишком обворожительного оттенка.

У ханум не раз проскальзывали сравнения: "Как "фирузэ*" — "камень счастья" или еще того хуже: "пируз" — "одерживающий победу". Я буду не я, если дам этой кухарке, одержав победу, просочиться в спальню мужа, став его третьей женой!"

(*Речь о бирюзе).

Сальные взгляды мужа на молоденькую прислугу Шахла заметила сразу.

Так он смотрел и на нее, когда-то совсем неопытную девочку, пока не состоялась помолвка и позже — их свадьба.

Первый год его интересовало ее тело, но спал он обычно отдельно. Второй год жизни Говад стал напрягаться из-за отсутствия детей от второй жены. Но его мать, слава Всевышнему, успокаивала, утверждая, что времени у Шахлы достаточно, да и три сына с его первой женой требуют внимания отца...

Теперь Говаду далеко за шестьдесят, совместной супружеской постели у них давно не было и женщина, думавшая, что муж угомонился, выходила из себя при мысли: он соблазнится и возьмет в дом эту смазливую Арзу — молодой и любимой женой!

Ревность, остервенелая и распаляемая ежеминутным раздражением видеть это смазливое и уверенное в себе отродье их многолетней и безотказной помощницы Гульшан в своем доме, бесило хозяйку. Любви в сердце Шахлы к мужу давно не осталось, но и мириться с перспективой вхождения в их особняк нимфетки она не собиралась.

Зависть вскипала, а боязнь оказаться на вторых ролях, в которой она даже себе опасалась признаться, портила настроение.

Девушка поприветствовала хозяйку, показав разложенные ею на блюдах нарезки сыра непременными кубиками вряд, свежих томатов, огурцов, перцев. Тут же ловко отставила дымящийся вскипевший чайник — для заварки разного вида чая, для сыновей аги и попозже — для ханум.

Заметив недовольную гримасу Шахлы-джан, уже не так радостно сообщила, что в мультиварке — хаши*.

— Скоро поспеет! Осталось лишь двадцать минут до готовности.

— Где свежая мята? Почему стебли лука не вытерла после мытья? Блюдо в брызгах! — придралась ханум к виду зелени. Кинза дохлая. — Забыла, что господин сердится, если найдет завядший листок? И взбитых сливок мало. Добавь. — Пойду сервировать.

Шахла, усвоив гнев мужа по любому поводу, всегда сама накрывала свежую ткань софре, строго соблюдая расстановку основных блюд в центре и второстепенных — по краям.

Иногда ей приходилось доносить недостающее, двигаясь на цыпках, чтобы не помешать Говаду и двум его сыновьям-подросткам от первой жены произносить перед трапезой молитву «Бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим» (во имя Аллаха. Милостивого. Милосердного).

И сегодня, уже во время завтрака Говада и ее пасынков, разрешив Арзу подать на границу женской половины с мужской поднос с чаем, женщина, забирая его из рук девушки, застыла и чуть не расплескала горячий напиток на служанку и на саму себя.

— В чем дело, Шахла? — неохотно отвлекшись от созерцания проступающих под туникой аппетитных и достаточно объемных холмов молоденькой кухарки, спросил ага, а потом опустил глаза на ее бедра, мечтая раздвинуть их убедиться, что эта штучка может оживить его будни.

Жениться снова и раскошеливаться он не собирался. Проблемой оставалась заболевшая онкологией мать девушки.

"Пока жива, подожду. А нет, так потороплю процесс". - пропустил он в голове мысль и, не сдержавшись, облизнулся на девичьи прелести.

Его жена, расставляя прозрачные стеклянные стаканчики с дымящимся ароматным чаем, делала вид, что все в порядке. Сама же превратилась в один сплошной слух.

В утренних новостях, касающихся событий в стране, как раз передавали репортаж о сорванном праздновании бракосочетания известного владельца сети отелей и общественного деятеля, "вклады которого в экономику государства, приносят значительную пользу Ирану и его народу..."

Выслушав пафосные фразы репортера, Шахла не удержалась и оглянулась на огромный, на всю стену экран домашнего кинотеатра, купленного мужем только для просмотра в бируни.

В женской части особняка не предусматривалось телевизора, чтобы обслуга и ханум в их числе не отвлекались от непрекращающихся даже в выходные дни домашней работы и забот о хозяине — аге Говаде.

— В йогурте сегодня мало огурца и меда. — заметил супруг, перебив на мгновение изложение подробностей о прерванной свадьбе на острове Киш. — Кто готовил?

— Я, как обычно. — опустив голову, призналась Шахла.

— А у меня попался гнилой инжир и джаджик* пересолен. — с полным ртом отозвался один из пасынков, не особо уважающий мачеху и ее старания. Напротив, использующий любой повод нажаловаться.

— Моя дыня несладкая. Давно надо сменить доставщика овощей и фруктов. — поддакнул средний совершеннолетний сын Говада, толстяк Кахраман, как и папочка, любящий не только поесть, но и покомандовать, изображая из себя султанского отпрыска.

— Хорошо. Арзу приготовит новый. — беря полную пашотницу с сервировочного блюда и в очередной раз сжимая в себе пружину раздражения, согласилась мачеха. — Если хотите, ага-джан, я принесу вам другой йогурт?!

Ее муж лишь отмахнулся, давая понять, что она никчемная, и исправление ошибок запоздало.

Услышать, наконец, такие важные для нее подробности об атаке дрона-камикадзе, о подозрениях полиции в свершившемся террористическом акте и, главное, кто стал его жертвами, женщина не смогла.

"Меня постоянно отвлекают! Хотя, именно на мои кровные произошли, мягко говоря, неприятности на свадьбе арбы Рахнамы с ханум, имя которой не называлось. Почему-то по этическим соображениям". - подумала Шахла, анализируя новости.

Хозяйка дома смогла уловить лишь концовку репортажа, в котором высказался а коротком интервью, данном журналистам, помощник и ответственный за связь с прессой господин Делшад Д.:

— Мы потрясены случившимся, несмотря на предпринятые серьезные меры по охране прилегающей территории и места организации свадьбы. Это вопиющие случаи террористических нападений. Как на площадке в шатре жениха и невесты, так и неподалёку — на берегу Персидского залива. Вопрос в том, насколько иранское общество в целом готово принять такую логику действий заказчиков, будто получающих официальную лицензию на убийство...

— Рафинад в сахарнице отсырел. — пробурчал муж и Шахла в ответ готова была запустить этой сахарницей ему в лоб, пытаясь и дальше вникнуть в суть.

А помощник Зхубина продолжал:

— Мы — штатные сотрудники команды арбаба Рахнамы, как и многие высокопоставленные гости сегодняшнего свадебного торжества, с такой постановкой вопроса не согласимся никогда. Как и в случае всех остальных подобных трагедий в Иране, будем настаивать на расследовании произошедших убийств здесь — на мирном курортном райском острове Киш, сделает все для привлечения виновных к ответственности и прекращения этой кровавой практики с шахидами, направляемыми запросто на гражданских людей, — раз и навсегда!

— В кои-то веки ты — глупая женщина интересуешься новостями? — гаркнул, не выдержав долгого присутствия возле себя Шахлы Говад. — Займись лучше домашними делами, лентяйка. А то снова укатишь в конце месяца на работу и поминай тебя как звали!

— Я всегда возвращаюсь домой ночевать и подаю тебе и сыновьям свежую пищу.

— А раньше?

— Тогда я обязана была стенографировать заседания. Ты же знаешь, мне приходилось выезжать заграницу. Не стоит, мой ага-джан, затевать этот ненужный спор при детях.

По только беззвучно задвигавшимся губам мужа Шахла сумела понять, что он имеет в виду, обозвав ее проституткой.

Вернувшись на кухню и подождав, пока кухарка приготовит новый омлет для аги и сыновей, в особенности ненасытного пасынка Кахрамана, его мачеха собственноручно отнесла пашотницу в бируни, а потом удалилась, распорядившись подать ей чай, хрустящий вид лепешек и порцию хаши — в ее покоях в андаруни. Там, где витал надоедливый и провонявший помещения запах невыветриваемого никаками стараниями прислуги парфюма Rasasi, которым ханум обливала себя перед каждым выездом на свободу — из особняка нелюбимого мужа.

В своей комнате Шахла уселась на коврик, подложив под ягодицы подушку, и открыла недавно просматриваемый старый альбом ее матушки.

Наткнувшись взглядом на искомое фото, ханум не заметила прислугу, расставившую для нее на софре заказанные к завтраку блюда, не удостоилась поблагодарить, а потянулась за очками, чтобы разглядеть до этого незамеченную ею деталь!

Кодадад — приближенное лицо арбаба Рахнамы, почему-то держал ее, тогда еще малышку, за руку. А вот сам хозяин особняка, во дворе которого было сделано фото, слишком близко, практически впритык стоял к ее матери.

Взяв дополнительно к своим очкам лупу, Шахла приблизила ее к мелко видимой фигуре на заднике снимка. Там женщина, по-видимому случайно попавшая в кадр, держала на руках мальчика.

— Афсун и ее воспитанник Зхубин! — догадалась ханум, вглядываясь в черты лица тогда еще молодой няни сына иранского миллионера. Тайного для всех. Но не для Шахлы, владеющей теперь очень ценной информацией, чтобы доказать свою принадлежность к этому старинному, исходящему от кага, персидскому аристократическому роду...

Поглощая завтрак, женщина проверила электронную почту, потом перевела обещанные исполнителю убийств на свадьбе Рахнамы 50 % от всей суммы, ожидая с нетерпением вторника, когда у нее выдастся свободное время для встречи с киллером и любовником — в одном флаконе.

Вздохнула. Не облегченно, а натужно. Ведь все равно не избавилась от раздражения! Непонятно, кто погиб, а кто остался жив среди гостей свадьбы и ее участников. Хотя, заказанная ею и спланированная наёмником катастрофа состоялась...

— Или уволить тебя к шайтанам за отсутствие немедленно написанного мне доклада о проделанной работе, или оставить удовлетворять дальше? Ума не приложу. Все нервы вытрёпываешь. Без остатку! — бормотала она себе под нос, закончив перевод денег на сохраненный в ее запароленном файле счет и захлопывая крышку ноутбука.

Сноски к главе:

Андаруни (перс. اندرونی — «внутри») — термин, который обозначает внутренние помещения дома в Иране:

здесь жены, дочери, другие родственницы по женской линии могут свободно передвигаться, не попадаясь на глаза посторонним (на махрам);

место, где они общаются со своими родственниками (махарим), не соблюдая дресс-код и не надевая хиджаб;

Если у главы дома более одной жены, каждой предоставлена своя секция в андаруни.

Единственные мужчины, которым разрешено находиться в этой зоне, — те, кто напрямую связан с хозяином дома (его сыновьями) и самим агой, а также гости, допускаемые при особых обстоятельствах.

*Хаши, хаш — блюдо из мяса и специй, которое подают с лавашем, часто дополняют лимоном и острым соусом. Традиционно к завтраку его варят из частей говядины или баранины, в состав которого могут входить голова, ноги, желудок (рубец) и другие внутренности. Готовят хаши, как правило, в холодное время года в Иране.

*Софре — специальная скатерть, расстилаемая иранцами на полу поверх ковра или на низком столике.

*Джаджик — яйца, в виде омлета, обжаренные с помидорами и специями.