В жизни бывают минуты, когда в глазах

нет слез, а в сердце — целое море.

Марина Волнорезова

МИШИКО

— Мишка, Томи был ранен в сердце. Мы с Дмитаром ждем у реанимации вечность. Операция длится долго, еще не закончилась. — обрадовавшись, что я наконец-то примчалась в госпиталь, сбивчиво рассказывала Маре и промокала платочком слезы.

И мои глаза тут же наполнились влагой.

От происходящего ужаса и волнения за жизнь Томицы.

От встречи с друзьями, о которой я уже не мечтала...

И мои руки потянулись к смуглой красавице хорватке.

— Хвала пуно, солнышко! Я не могу передать, как рада тебя видеть.

— И я, Мишико! Ты чего так похудела? Диета или сложности жизни?!

— Всего понемногу.

Потом были короткие объятия с ее мужем, поделившимся важным инфо:

— Тут искали кровь, потому что он потерял много. Но у Томи редкая группа и отрицательный резус...

— Наша не подошла. Мы позвонили знакомым, но нет с такими показателями никого. Нашли врачи или нет, не знаем. Пока никто ничего вразумительного не сказал.

— Боже, хоть бы нашли! У нас с ним по резусу и по группе несовпадения. Если б могла, отдала бы ему свою. — пробормотала в отчаянии я...

Еще четверть часа назад мне пришлось преодолеть гонки по дороге в Новалю, после которых двое бодигардов Зхубина не оставили меня и сопроводили на нужный этаж в клинике.

Я и Маре с мокрыми от слез глазами обнялись. Реза и Али пожали мужу моей подруги руку.

— Мы потеряли счет времени. Но если так долго нет никакой информации, значит врачи все еще борются за жизнь Томислава! — сказал Дмитар.

Наконец-то через примерно полчаса ожидания дверь операционного отделения открылась и вышедший оттуда мужчина в медицинской форме, с именем на бейдже "Доктор Марин Якшич", объяснил нам:

— Пациент прооперирован, были проблемы с устранением пули из-за ее труднодоступного нахождения, есть повреждения в левом легком. Хотя нам удалось восполнить кровопотерю, больной будет оставаться в коме на аппарате искусственной вентиляции легких. Его состояние стабильно тяжелое. С кем из близких я могу поговорить отдельно?

— Со мной! Томислав — мой муж. — откликнулась я, нарочно не досказав "бывший".

— Хорошо. Пройдемте в кабинет.

Когда за мной закрылась дверь и только что прооперировавший Томи хирург предложил присесть, а сам устало плюхнулся в свое кресло за столом, я услышала неутешительное:

— При поступлении по "Скорой" мы получили пациента с диагнозом "проникающее огнестрельное ранение в сердце с большой кровопотерей". Осложнения вызвало не только отсутствие необходимого резерва группы крови с нужным резусом, но и ошибочный предварительный диагноз! Вы знали, что у вашего мужа правостороннее положение сердца?

— Конечно!

— А то, что у него в левом легком опухоль величиной с вишню?

— Правда? О, Боже!

— Говорят, что нет худа без добра. В данном случае это нам помогло. Новообразование в перибронхиолярной ткани и местоположение пули каким-то непостижимым образом совпали. Мне пришлось одновременно удалять не только застрявший в неудобном месте металл, но и опухоль.

— Как это? Томица никогда не курил, я даже сама при нем не дымила, пряталась всегда... - вырвалось у меня сомнение.

— Это сейчас не важно! Главное, что ранение послужило выявлению опухоли. Операционный материал уже отправлен на гистологическое исследование. Нужно подождать результат. Но и заживление тканей будет проходить не в том режиме, как мы предполагали заранее. Если оценивать тяжесть повреждения легкого, где выделяются опасная, угрожаемая и безопасная зоны, то у вашего мужа оказались задеты сразу две из трех. Это так называемый плащ легкого из "безопасной" части органа дыхания и сегментарный участок бронхов. Дальнейшая терапия рассчитана на исключение или сведение к минимуму развития напряженного пневмоторакса и, как неприятное последствие, профузного кровотечения.

— Я просто в шоке от услышанного. Но самое страшное, как я понимаю, опухоль? Это же не обязательно рак, может быть и доброкачественное образование в легком?

— Совершенно верно! У меня нет цели пугать родственников пациентов, но вы должны осознавать, что ваш муж все еще остается в тяжелом состоянии. Теперь о еще одном важном аспекте. Как только прооперированный выйдет из комы, полиция приедет взять у него показания. Но пока я попрошу вас никому не рассказывать о подробностях. В подобных случаях есть статистика повторного нападения. Я уже предупредил охрану в клинике. Они побудуту палаты, пока не приедет дежурный наряд.

— Можно мне оставить своего секьюрити?

— Сгласуйте этот вопрос напрямую с полицией.

Я поблагодарила доктора Якшича и вышла из его кабинета.

Самое трудное, что мне предстояло теперь сделать, это разыскать барбу Ивана и сообщить ему о ранении Томислава.

Нажав на нужный номер в контактах своего мобильного, я некоторое время слушала гудки.

— Да, Михаэла. Я понимаю, что ты не осталась равнодушна и позвонила, чтобы принести соболезнования.

— Я и правда очень сожалею. Только не застала вас, наверное, вы раньше меня уехали? Главное, что сердце не задето!

— О чем ты? Глупо такое мне говорить... - возразил мой бывший свекор. В его голосе я услышала обреченность.

— Мне доктор только что сказал, что его бригада хирургов сделала все возможное...

— Ты издеваешься? Тихану только готовили к операции на сердце, но она внезапно нас покинула! Ничего не смогли врачи больше сделать. Нет больше моей дорогой подруги...

Я услышала всхлипывания в трубке.

— Тиханы не стало?

Свекор плакал...

Я потянулась ладонью стереть свои неутомимые слезы на щеках.

Тихана умерла.

Как после такого найти слова и сказать о случившемся с Томи?

— Барба Иван, а вы где сейчас?

— Я в Новале, в клинике. У меня поднялось давление и медсестра вот тут дала лекарство. Чуть посижу и поеду домой к Томице. Мне надо заканчивать, она хочет снова измерить...

— Дайте трубку медсестре! — поспешила я попросить его, пока он не отключил телефон.

После недолгого разговора с понявшей меня, без лишних объяснений женщиной, я поторопилась к лифту и поднялась на три этажа выше, в кардиологию, категорически отвергнув сопровождение от Али и Резы.

— Мы обязаны... - начал один из бодигардов.

— Плиз нахер, парни! А то выскажусь покрепче. — заходя в кабину и нажимая нужный этаж, рявкнула я.

— Мишка? Ты разве не из Ирана мне звонила? Ничего не понимаю, как ты здесь оказалась? — не столько удивленно, сколько возмущенно спросил отец Томи.

Я не удержалась и подойдя к нему, сидящему на кушетке, обняла. В глазах, сейчас ничего не видящих, застряли пеленой слезы. Еле сдерживая всхлипы, попросила старика:

— Тата, не волнуйтесь! Мы поедем сейчас на лифте в хирургию и там поговорим. Только спокойно. Главное, постарайтесь не переживать.

— Как не переживать? Тихана скончалась от инфаркта, не приходя в себя. Даже попрощаться не смог с ней. Столько не успел сказать...

— Мы спустимся на другой этаж. К Томичке. Но сейчас он спит. Его жизни ничто не угрожает.

— О чем ты? Говори дальше! Я сегодня со всеми вами или ума лишусь, или сдохну.

Я подвела бывшего свекра к дверям реанимации и заглянув, подозвала дежурную медсестру.

— Здесь отец господина Зубича. Можно нам вместе его увидеть?

— Только через стекло палаты! Пациент в коме. Пройдите за мной.

— В какой такой коме? — вскрикнул барба Иван.

— Тише, нашего Томи прооперировали срочно. Но с ним все хорошо. Его хирург с уверенностью говорил. — приобняв за плечи, постаралась я быстрее успокоить старика.

— Что за день сегодня? Бог решил обрушить небо на мою голову и забрать самых близких? В конце концов, когда я дождусь от тебя вразумительного объяснения, почему ты здесь? Как узнала о Томице?

Я только вздохнула, даже не собираясь сообщать подробности, а особенно, о ехавшем на помощь к Томиславу Дражене, что попал в аварию и также, как его друг, борется теперь со смертью...

Некоторое время я и ссутулившийся от горя старик стояли у большого окна в реанимационном боксе и смотрели на подключенного к аппаратуре и к капельнице Томиславу...

— У палаты вам сегодня ночью не стоит оставаться! Больной пока в коме. Но если ваш сын придет в себя, мы сообщим по оставленному номеру телефона. — объяснила нам дежурная врач уже поздним вечером.

— Мы отвезем вас домой, барба Иван. А завтра снова сюда — к сыну.

Будто постаревший за несколько часов на много лет мой свекор лишь согласно кивнул головой.

— Мне с утра с Надицей надо поговорить и много успеть сделать! Похороны для Тиханы готовить... Кто эти мужчины, что им от тебя надо? Ни на шаг не отстают. — спросил меня, прервав свои рассуждения, барба Иван, когда мы все втиснулись в больничный лифт между этажами.

— Это... - я не успела найти правильные слова, потому что между этажами кабина снова остановилась и в раздвинувшуюся дверь к нам шагнули старший Божо и младший Лука Кнезовичи.

— Господи, спаси и дай всем остаться живыми! — прошептала я, подняв глаза вверх, но уткнулась взглядом лишь в потолок лифта.

Свекор тут же узнал об автокатастрофе и о тяжелом состоянии Дражена. А потом, схватившись за сердце, поделился с Божо и его сыном своей бедой. Как по команде, Кнезович положил руку теперь на свое больное сердце. Так, придерживая "моторы", старики делились горем.

Охи и ахи, слова поддержки я и мои спутники Реза и Али слушали долго.

— Михаэла, — уже на парковке позвал меня дядя Божо, готовую идти вместе барбой Иваном к машине, где ждали Реза и Али. — Я сегодня изменил о тебе свое мнение. Несмотря ни на что, ты примчалась, чтобы спасти, поддержать Томислава?

— Не сразу получилось. С пересадками. С рейса на рейс. Операция уже началась...

— Из Ирана летела?

— Да, дядя Божо. — кивнула ему, посчитав неуместным упоминать о пребывании до этого в Турции, в Сиде, о только что сделанном предложении руки и сердца иранским олигархом и, самое главное, о моем согласии выйти за него замуж.

— Подумай, если твое сердце так отзывается на беду, случившуюся с Томи, может быть ты сделала ошибку и стоит здесь остаться? Жить с мужем, детей рожать? Не зря же вы с ним венчались и прожили душа в душу отпущенное вам время в счастье?

— Нет, не зря. Барба Божо, мое сердце на разрыв сейчас из-за того, что случилось. Томица для меня родной человек и таким останется. Спасибо вам, за добрые слова!

Я хотела пожать руку старику, но он первый приобнял меня и похлопал легонько по спине.

— Ах, наша невестка, словачка Мишка! Ты сама не знаешь, что натворила. Видно ведь, любишь Томичку, а продолжаешь метаться и искать: к какому берегу пристать?! Все не находишь...

— Я уже нашла. Как только Томи поправится, объявлю. Скажу потом всем!

— Смотри только, чтобы не опоздала. Жизнь короткая. Сама видишь, Тиханы в один миг не стало. Иван сам не свой от горя... А наши сыновья? Страх какой! Побывали сегодня на волосок от смерти. Сам на одних сердечных сегодня только и спасаюсь...

Я попрощалась с Божо Кнезовичем и направилась к машине, где уже сидел свекор и слушал Резу.

— Ты как-то с акцентом мне говоришь. Сам-то откуда будешь? — перебил барба Иван моего бодигарда-переводчика.

— Я из Ирана, но жил и учился пять лет в Братиславе.

— Ясно. В Хорватии побудь и послушай, как правильно надо выговаривать! Практики тебе не хватает, парень! А так, респект! Я уже ваш персидский никогда не смогу выучить. — признался старик, а потом неожиданно спросил нас всех: — Вы когда прилетели?

— Днем. — ответила я.

— А где ночуете?

— Будем искать. Но сначала вас отвезем домой. Мы в Задарском аэропорту сразу взяли в аренду авто, чтобы Томислава найти. Некогда было о жилье думать. — ответил Реза.

— И нечего шляться по ночи искать. — вздохнул старик. — Мишка, запоминай! Ночуешь в хозяйских апартаментах. Заодно и собаки присмотрены будут. Томи в госпитале, а Гору надо инсулин утром и вечером колоть. Пес часто боится, прячется от меня, как только пора.

— Спасибо. Останусь. Но Горочки больше нет. — всхлипнула я. — Убили. Мы его с Али и Резой мертвого нашли... Завтра надо похоронить утром. Сейчас уже темно. А Морицу я закрыла в квартире одну. Бедная девочка, ждет. Приедем, погуляю с ней, а вы отдыхайте и обязательно примите свои лекарства.

— Отстань с лекарствами! — Горе какое! Собаку изничтожили? Гору тоже? О, Господи. — запричитал он.

Когда мы уже подъезжали к дому, старик, словно обдумав заранее решение, по-хозяйски напомнил мне, где лежат все ключи от квартир виллы.

— Хорошо. Ничего не изменилось. — кивнула ему.

— Ваша с Томи спальня свободна. Квартира А5 цела после погрома, там пусть парни разместятся. Кондиционер на тепло включат и нормально. Проверишь сама постель и, что им надо. — рассуждал невесело мой бывший свекор.

— Спасибо! Завтра вместе поедем в больницу. Томи проснется и надо, чтобы вы были рядом.

— Поехать-то поедем... А ты сама не показывайся. — буркнул свекор в раздумье, но настроенный серьезно.

— Почему? Он злится на меня или не хотите его волновать?

— Он-то злится, но из сердца тебя, дуру, никакой поганой кочергой выжечь не может. — проговорил с досадой старик. — Не надо ему знать, что ты здесь. Вообще. Распереживается...

— Мама, у меня разрывается сердце. Он такой беспомощный там, в палате. — плакала я, позвонив ей спустя время, когда Али и Реза были устроены в верхнем апартаменте, барба Иван ушел в свою комнату, а я коротко побыла во дворе с ничего не понимающей грустной ши-тцу, вернулась обратно и покормила собаку.

— Тебе надо быть сильной, доченька. — расстроенным подавленным голосом успокаивала она меня. — Приедешь потом домой?

— Не хочу пока ничего обещать. Еще днем я знала, как поступать дальше и вроде бы решила свой путь. А барба Иван наговорил столько, что хоть бы заснуть, пока все передумаю.

— Ты мне об Иране и как у тебя с Пайамом там — потом расскажешь. А то папа сегодня что-то меня тревожит.

— Да, иди к нему. И сама не переживай. Я справлюсь. Просто, полоса такая, мамичка. Черная. Норке там не распространяйся. Чтобы молоко у нее не пропало. А я постараюсь быть сильной, как ты наказала. Хоть бы все обошлось...

— Береги себя и не рыдай, детка!

— Мама, у меня в глазах уже почти нет слез.

— Ага. Только сердце расплескивается морем печали...