Окна в кабинете Барышева были нараспашку, в помещении гулял сквозняк. Сам же хозяин всего одесского угро мрачно рассматривал лежавшие перед ним бумаги. Документы эти на стол положил товарищ Дерибас, вежливо попросил Дмитрия Михайловича тщательно их изучить, а потом так же вежливо и тихо удалился, оставив меня и Барышева тет-а-тет.

За спиной Барышева висел плакат «Самогон – яд», на нём был изображён в обнимку со здоровенным бутылём высотой в человеческий рост наполовину красный, наполовину зелёный забулдыга. Должно быть так художник видел процесс отравления организма алкоголем.

Я сидел в углу, поближе к натопленной печке. Тут было тепло и сухо, а главное – никто не задавал вопросы, на часть из которых у меня тупо не было ответов.

Иногда так хочется побыть одному и в тишине…

Мысли унесли меня куда-то вперёд, в такие дали, куда я ещё никогда не заглядывал. Я внезапно нашёл врага из прошлой жизни, победил его и теперь где-то там замаячил горизонт, за которым. За которым – что?

Ход истории изменился, Троцкого больше нет, скоро не станет Ленина, Ягода – вернее, тот, кто занял собой его тело, пал от моей руки. Всё это неизбежно повлечёт за собой перемены. Что-то к лучшему, что-то обязательно к худшему.

Вряд ли удастся избежать большой войны, слишком многие в ней заинтересованы, но есть крохотный шанс, что к ней мы подготовимся значительно лучше.

Эх, дай бог! Только бы снова не вмешались пресловутые «корректоры».

Дмитрий Михайлович перевернул последний лист, устало вздохнул и посмотрел на меня. Я встрепенулся, ожил и отклеился от нагретой стены.

Сейчас начнётся.

– Ну что Григорий… простите, Георгий Олегович. Как будем жить теперь после этого? – скосил он взгляд на документы Дерибаса.

– Надеюсь, что дружно, Дмитрий Михайлович, – убеждённо произнёс я.

– А это возможно? – удивился он.

Я не знал, но догадывался, что в нём сейчас говорила обида. И понять его можно: мы проворачивали операцию фактически за его спиной, не поставив в известность. А ведь это не хухры-мухры, а самый главный сыскарь губернии. Тут даже святой оскорбится, а святых в нашей непростой профессии нет. Мы просто учимся…

И всё-таки он в первую очередь опер, должен прекрасно понимать расклады, а не устраивать разборки в нашем стеклянном доме.

– Зависит от вас, – твёрдо сказал я, пытаясь заразить его своей уверенностью.

– Неужели? – хмыкнул он.

– Дмитрий Михайлович, поверьте – это было вынужденным решением и его принимали там, наверху. Была б моя воля, я бы обязательно всё вам рассказал, – сделал новую попытку оправдаться и успокоить его я.

Получилось, но не очень. Обиду он проглотил, вернее – сделал вид, что проглотил, но какое-то время она будет жечь его изнутри, и это может повлиять на наши дальнейшие отношения. Мне, конечно, детей с ним не крестить, но долго или коротко (кто ж его знает?) придётся работать вместе, и это не та работа, при которой можно закрыть глаза на взаимную неприязнь. Рано или поздно всё обязательно проявится и даст о себе знать, причём даст знать больно.

– Давайте на чистоту! – попросил я.

– То есть вы до сих пор мне врали? – горько усмехнулся Барышев.

Я мысленно досчитал до трёх. Ох, как же нелегко порой бывает вести разговоры с умудрёнными жизненным опытом людьми. Они везде ищут подвох и не могут расслабиться даже на секунду.

Любой начальник, даже самый маленький, в первую очередь политик.

– Не надо так! Ну пожалуйста!

– А как прикажете поступить?

– Будь вы на моём месте, вели бы себя точно так же. На карту было поставлено слишком много. Мы не имели права рисковать. Если по-прежнему злитесь на меня – скажите прямо, я вас пойму…

– И что тогда?

Я пожал плечами.

– Поговорю с Дерибасом, что-нибудь придумаю. Переведусь из Одессы назад в Москву. В конце концов, там мои товарищи, мой спецотдел.

Барышев фыркнул.

– Ошибаешься, Быстров! Я ценными кадрами не разбрасываюсь.

Я вопросительно поднял бровь. Надо же как его зацепило.

Он продолжил:

– И коль тебя оставили под моим начальством до особого распоряжения – даже не дёргайся! Будешь пахать вместе с нами! Тем более фронт работы широкий. И спрашивать я с тебя буду как с любого другого моего сотрудника.

Барышев снова усмехнулся.

– Правда, пока их у меня стало меньше, но дай время, Быстров, про наше одесского угро ещё легенды начнут складывать. Я сюда таких орлов наберу – мама, не горюй!

У меня словно камень с сердца упал.

– Только рад! С чего начнём, Дмитрий Михайлович?

– Да почти с самых низов. Кабанов сейчас под следствием. Думаю, если выйдет на свободу, то очень нескоро. Так что принимай его дела и должность. Дальше будет видно. По рукам, Быстров?

– По рукам!

– Тогда я тебя не держу. Вот тебе ключи от кабинета и сейфа Кабанова. Владей. Вечером доложишься.

Я вышел от Барышева и сразу наткнулся на моего «ментора» – Савиных. Он стоял в коридоре и мял в руках фуражку. Лицо у него было крайне тревожное. Ну как же – чекисты Дерибаса налетели на угро, как Мамай, и увели с собой половину народа.

Думаю, такая же чистка сейчас идёт и в городском управлении ГПУ, может, и похлеще.

– Гриша…

Я покачал головой.

– Георгий. Привыкай.

Рома встрепенулся. В его взгляде засияла надежда.

– Привыкай?! Хочешь сказать.

Я кивнул.

– Хочу сказать, даю тебе второй шанс. Хоть ты и порядком дров наломал и вопросов к тебе накопилось много, но. В общем, работай, Рома, и помни: ещё один косяк – вылетишь из угро турманом и пойдёшь под суд. Больше жалеть я тебя не буду.

Савиных просиял, приложил ладонь к сердцу.

– Гриша… то есть Георгий Олегович, да я… – его глаза увлажнились, – я ради вас – землю жрать буду! Прикажете – голыми руками врага рвать буду!

– Я бы предпочёл, чтобы на врага ты шёл с табельным оружием. А насчёт остального – посмотрим. И да, я теперь вместо Кабанова – передай нашим, что через полчаса встречаемся в его бывшем кабинете. Труби общий сбор.

– Принято! – Савиных собрался убегать.

– Погоди!

– Что-то ещё?

Я подошёл к моему новому кабинету, посмотрел на табличку «Без доклада не входить», потрогал её. Так просто не снять, приколочена на два сапожных гвоздика.

– Ножик есть?

– Как у всех. Финка, – удивился он.

– Одолжи на секунду.

Взяв финку, я аккуратно отодрал табличку от двери вместе с гвоздями, передал Роману.

– Держи, это тебе!

Он удивился.

– Зачем?

– На память о прошлой жизни! Теперь у нас всё будет по-новому. Заходить и днём, и ночью, и с докладом, и без!

Савиных умчался, а я открыл кабинет и зашёл внутрь.

– Дом… Новый дом…

Как и любой сыскарь, всеми фибрами не люблю бумажную работу и кабинетные посиделки, но придётся соответствовать новому уровню. Значит, чаще придётся находиться тут, чем на земле.

Интересно, и чем тогда буду отличаться от Кабанова? Ну… как минимум тем, что взяток не беру и врагам народа не прислуживаю.

В тесненьком помещении половицы всё так же скрипели под ногами, а обои не только выцвели, но ещё и отсырели. Тут всё было пропитано запахом прежнего хозяина, смесь дешёвого табака и каких-то кисло-приторных ароматов дико раздражала.

Я подошёл к окну, взглянул на улицу расцветающего города и распахнул форточку, вдыхая ароматы весенней и такой красивой Одессы.

Что ж, придётся знакомиться с тобой заново. Принимай, Одесса-мама, меня в другой ипостаси. Думаю, мы сработаемся. Нет причин не сработаться!

Вдоволь надышавшись свежим воздухом, я сел за стол, провёл руками по холодной обшарпанной столешнице, едва не поймав занозу.

Не понял, Кабанов тут бутерброды кромсал, что ли?!

Что ж, наступило время перемен. Надо ж с чего-то начинать.

Я достал из кармана бумажник, пересчитал купюры и со вздохом выложил несколько червонцев. Настя меня поймёт.

По телефону вызвал завхоза. Долго ждать не пришлось. На зов явился немолодой мужчина в стиранной-перестиранной красноармейской форме, яловых ботинках с обмотками и тростью с тёмным изогнутым набалдашником: завхоз заметно прихрамывал.

Он удивлённо посмотрел на меня.

– Слушаю вас э-э-э.

– Мы незнакомы. Георгий Быстров, новый начальник уголовного розыска третьего района.

– Чем могу помочь, товарищ Быстров?

Я обвёл взглядом помещение.

– Такое дело. Прежний начальник угро района порядком запустил не только работу отдела, но и свой кабинет. Надо бы поправить дела. Нужен ремонт.

Завхоз печально вздохнул.

– К сожалению, ни средств, ни фондов нет. Обеспечение почти на нуле. В следующем году обещали выделить деньги, но я бы не надеялся. Они каждый год только и делают, что обещают.

– Знакомо.

– Вот видите.

– Вижу, и это мне не нравится.

Я протянул ему червонцы. Завхоз напрягся.

– Что это?

– Деньги. Берите. Надеюсь, хотя бы на «косметический» ремонт хватит?

– Какой ремонт? – удивился он.

– Хотя бы на скромный. Обои переклеить. Пол перестелить. Если можно – стол поменяйте.

– Стол поменять. – он задумался.

– Пожалуйста.

– Я погляжу на складе. Был там у меня одни стол – на нём, правда, ножка одна подломилась… почти как у меня, – невесело хмыкнул он, – но, в отличие от моей, справить можно. И насчёт обоев и пола не беспокойтесь. Сделаем.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся я.

– Только ремонт времени потребует. Неделю, может, полторы… Где это время находиться будете? Сразу скажу: свободных помещениев у меня нет.

– Ничего страшного, пусть ваши работают, а я со своими всё это время посижу. От меня не убудет. Когда планируете начинать?

– Так чего тянуть? С завтра и начнём! – обрадовал меня завхоз. – Может, у вас насчёт обоев какие пожелания будут?

– Главное, чтобы не розовые, а остальное на ваше усмотрение.

Отпустив завхоза, я вскрыл сейф. Слава богу, чекисты не стали его опечатывать и даже не забрали с собой документы из него, иначе был бы у нас конкретный геморрой.

Кроме полудюжины папок с завязками, в сейфе нашлась початая бутылка коньяка, грязная залапанная стопка и засохший лимончик. Понятно, чем лечил нервы совсем нам не товарищ Кабанов.

Не станем ему уподобляться.

Пить на рабочем месте мне доводилось и в той, и в другой жизни – тут спорить не стану, грешен, но начинать с этого новую деятельность на новом месте – увольте!

Стопку и лимончик отправил в мусорное ведро, а коньячок вернул в сейф. Пусть там побудет, может, и до него руки дойдут. При нашей работе зарекаться нельзя.

Сел за стол, открыл первое из дел и погрузился в чтение, чтобы вынырнуть из него, когда кабинет стал заполняться новыми подчинёнными.