Барселона, 15 апреля 1334 года

Бернат пересчитал деньги, которые ему заплатил Грау, и бросил их в кошелек, что-то бормоча сквозь зубы. Проклятые генуэзцы! Когда же разорвется кольцо, в котором они держат графство?

Барселона голодала.

Бернат подвесил кошелек к поясу и пошел за Арнау. Мальчик питался плохо. Бернат озабоченно смотрел на него и вздыхал. Тяжелое время, но они, по крайней мере, перезимовали. Сколько людей может сказать то же самое? Бернат сжал губы и провел рукой по голове сына, прежде чем положить руку ему на плечо.

Сколько их было, тех, кто после неимоверных страданий умер от холода, голода и болезней? Сколько родителей могли сейчас положить руку на плечо своему ребенку?

«Во всяком случае, мы живы», – думал он.

В этот день в порт Барселоны прибыл корабль с зерном, один из немногих, которому удалось прорваться сквозь генуэзскую блокаду. Зерно для города было куплено его властями за астрономическую сумму, чтобы перепродать его горожанам по доступным ценам. В эту пятницу зерно доставили на площадь Блат, и люди с самого раннего утра собрались там, ссорясь друг с другом и проверяя, верно ли распределили зерно официальные весовщики.

Вот уже несколько месяцев, несмотря на усилия городских советников запретить проповеди, один монах ордена кармелитов выступал с речью против власть имущих, приписывая им вину в организации голода и обвиняя в том, что они припрятывают хлеб. Обличительные выступления монаха будоражили умы прихожан, и слухи быстро распространялись по всему городу. Поэтому в ту пятницу люди, которых становилось все больше и больше, сновали в беспокойстве по площади Блат, спорили и время от времени подходили к столам, на которые муниципальные чиновники складывали зерно.

Власти подсчитали, сколько зерна нужно на каждого горожанина, и приказали полномочному коммерсанту Пере Жуйолю, официальному инспектору на площади Блат, обеспечить контроль над продажей.

– У Местре нет семьи! – закричал один оборванец через несколько минут после начала распродажи. Рядом с ним стоял еще более оборванный ребенок. – Все умерли во время зимы, – добавил он.

Весовщики отобрали зерно у Местре, но обвинения только множились: у того сын стоит у другого стола, чтобы получить меру зерна дважды, этот уже сам покупал и подошел еще раз, у кого-то нет семьи, а значит, это не его сын – он привел ребенка только для того, чтобы попросить еще…

Площадь превратилась в бурлящий водоворот.

Люди нарушали очередь, затевали склоки, доводы переходили в оскорбления. Кто-то гневно потребовал, чтобы власти выставили на продажу припрятанное зерно, и разъяренные горожане присоединились к этому требованию. Официальные весовщики видели, что людская масса, которая беспорядочно росла, тесня столы, где осуществлялась продажа, вот-вот сметет их вместе с пшеницей. Королевские чиновники вступили в перепалку с оголодавшими людьми, и только быстрое решение, принятое Пере Жуйолю, спасло положение. Он приказал отнести пшеницу ко дворцу викария, к восточному краю площади, и приостановил продажу до утра.

Бернат и Арнау вернулись в дом Грау, огорченные тем, что не смогли заполучить драгоценное зерно, и на самом дворе, перед конюшнями, рассказывали главному конюху и всем, кто хотел их послушать, о том, что случилось на площади Блат. Они оба были настолько взвинчены, что не сдерживались от выпадов в адрес властей и жаловались на голод.

Из одного окна, которое выходило во двор, за ними наблюдала баронесса, услышавшая шум. Изабель злорадствовала, зная о невзгодах беглого серва и его непокорного сына. Когда она смотрела на них, с ее лица не сходила едкая улыбка. Вспоминая о тех приказах, которые она отдала Грау, прежде чем он отправился в поездку, женщина удовлетворенно хмыкнула.

Она не желала, чтобы его должники ели, но…

Баронесса взяла кошелек с деньгами, предназначенными для обеспечения заключенных, посаженных в тюрьму за долги ее мужу, позвала мажордома и приказала ему поручить эту миссию Бернату Эстаньолу, которого должен был сопровождать его сын Арнау на случай, если возникнет какая-либо проблема.

– Напомни им, – сказала она, улыбаясь слуге-сообщнику, – что эти деньги предназначены для покупки пшеницы для пленников моего мужа.

Мажордом выполнил указание своей госпожи. Он позабавился, глядя, как изумились отец и сын, с каким недоверием слушали его. Их удивление возросло после того, как Бернат взял кошелек и взвесил в руке монеты, которые в нем были.

– Для заключенных? – переспросил Арнау, обращаясь к отцу, когда они уже вышли из дома Пучей.

– Да.

– Почему для заключенных, отец?

– Их посадили в тюрьму, потому что они должны деньги Грау, а он обязан оплачивать их содержание.

– А если он этого не будет делать?

Они продолжали идти дальше по направлению к берегу.

– Их освободят, а Грау не хочет этого. Он платит королевские пошлины, платит тюремщику и платит за питание заключенных. Таков закон.

– Но…

– Хватит об этом, сынок.

Тем вечером Арнау и Бернат отправились в тюрьму, чтобы выполнить это странное поручение. От Жоана, который по пути из церковной школы в дом Пере должен был перейти через площадь, они узнали, что людские волнения не успокоились, и уже на Морской улице, которая примыкала к площади, услышали крики толпы.

Горожане собрались вокруг дворца викария, где хранилась пшеница, которую утром вернули назад и где также были заключены должники Грау.

Люди хотели получить зерно, а власти Барселоны не располагали запасами в достаточном количестве.

Пятеро советников, собравшись у викария, искали выход.

– Пускай клянутся, – предложил один. – Без клятвы пшеницы не будет. Каждый покупатель должен поклясться, что количество зерна, о котором он хлопочет, действительно необходимо для пропитания его семьи и что он не просит больше соответствующей нормы.

– Будет ли этого достаточно? – засомневался другой.

– Клятва священна! – ответил ему первый. – Разве не клятвами подкрепляются договоры, заявления о невиновности и займы? Разве люди не приходят, чтобы поклясться на священных книгах?

О своем решении советники объявили с балкона дворца викария. Началось всеобщее обсуждение. Люди передавали из уст в уста услышанное предложение, и вскоре набожные христиане, толпившиеся на площади ради долгожданного зерна, принялись клясться…

Еще один раз в своей жизни.

Пшеницу вернули на площадь, к голодным барселонцам. Одни клялись, другие подозревали власти в подвохе, и в результате снова начались обвинения, крики, потасовки. Люди разгорячились и стали требовать зерно, которое, по словам брата ордена кармелитов, припрятали городские чиновники.

Арнау и Бернат еще находились в самом начале Морской улицы, когда в другом ее конце, выходящем на площадь, приступили к продаже пшеницы. Крик стоял невыносимый.

– Отец, – спросил Арнау, – а нам хватит пшеницы?

– Надеюсь, что да, сынок. – Бернат пытался не смотреть на сына.

Как им может достаться пшеница, если зерна не хватит и для четверти горожан?

– Отец, – снова обратился к нему Арнау, – почему заключенных обеспечивают пшеницей, а нас – нет?

Бернат притворился, что из-за гвалта не услышал вопроса. Он не мог отвести взгляд от сына: Арнау был голоден, руки и ноги мальчика превратились в тонкие плети, а на его исхудалом лице выделялись глаза, которые, казалось, стали больше.

– Отец, вы слышите меня?

«Да, слышу, – подумал Бернат, – но что я могу тебе ответить? Что все бедняки вынуждены голодать? Что только богатые могут быть сыты? Что только знать может позволить себе содержать должников? Что мы, простые люди, ничего для них не значим? Что дети бедняков стоят меньше, чем один из заключенных, который находится во дворце викария?»

Бернат предпочел промолчать.

– Пшеница есть во дворце! – неожиданно крикнул он, присоединяясь к общему гаму, царившему на площади. – Пшеница есть во дворце! – повторил он еще громче, когда стоявшие рядом с ним горожане замолчали и повернулись, чтобы посмотреть на него.

Внимание многих людей тут же переключилось на человека, который уверял, что во дворце есть зерно.

– Если бы ее там не было, как бы могли кормиться заключенные? – продолжал кричать Бернат и поднял кошелек с деньгами Грау. – Знатные и богатые оплачивают еду заключенных! Откуда тюремщики берут пшеницу для заключенных? Разве они тоже ходят покупать ее, как и мы?

Толпа расступилась, чтобы дать дорогу Бернату, который был вне себя от гнева. Арнау шел за отцом, пытаясь остановить его:

– Что вы делаете, отец?

– Разве тюремщики обязаны клясться, как мы?

– Что с вами происходит, отец?

– Где тюремщики берут пшеницу для заключенных? Почему мы не можем накормить наших детей, а заключенных – да, пожалуйста?!

Толпа взорвалась от слов Берната.

Муниципальные весовщики не успели вовремя убрать пшеницу, и люди набросились на них. С Пере Жуйолю и викарием толпа едва не расправилась на месте. Они спасли свою жизнь только благодаря нескольким охранникам, которые защитили их и сопроводили до дворца.

Не многим из присутствующих на площади удалось удовлетворить свои потребности, поскольку пшеница была рассыпана и растоптана толпой, а некоторые несчастные, напрасно пытавшиеся собрать ее, были сбиты с ног своими же соседями. Кто-то крикнул, что виноваты советники, и толпа бросилась за старшинами города, которые спрятались по своим домам.

Бернат был охвачен общим помешательством и кричал, как никогда прежде, давая себя увлечь потоком разбушевавшихся людей.

– Отец, отец! – звал его Арнау.

Бернат посмотрел на сына безумными глазами.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, не останавливаясь и продолжая неистовствовать.

– Я… Что с вами происходит, отец?

– Уходи отсюда! Здесь детям не место.

– Куда?..

– Держи.

Бернат отдал ему два кошелька с деньгами: свой собственный и тот, что был предназначен для заключенных и тюремщиков.

– Что мне делать с этим? – спросил Арнау.

– Уходи, сынок. Уходи.

Арнау смотрел вслед удаляющемуся отцу, который через мгновение затерялся в толпе. Последнее, что запомнил мальчик, – горящие от ненависти глаза…

– Куда вы идете, отец? – крикнул он, когда почти потерял его из виду.

– На поиски свободы, – ответила ему одна женщина, которая тоже смотрела, как толпа рассыпалась по улицам города.

– Мы и так свободны, – осмелился возразить Арнау.

– У голодного нет свободы, сынок, – с грустью произнесла женщина.

Рыдая, Арнау побежал наперерез толпе, натыкаясь на людей и получая от них пинки.

Беспорядки продолжались два дня.

Дома советников и многих других знатных особ были разграблены, и люди, охваченные яростью, ходили с одного места в другое – сначала в поисках пищи, а потом… в поисках мщения.

В течение двух суток Барселона была погружена в хаос, пока посланник короля Альфонса, благодаря достаточному количеству войск, не положил конец смуте. Сто человек были арестованы, а многие другие оштрафованы. Из этой сотни десятерых казнили на виселице по решению чрезвычайного суда. Среди вызванных на суд жителей, которым предстояло дать показания, мало кто не узнал в Бернате Эстаньоле с его приметной родинкой у правого глаза одного из главных зачинщиков городского бунта на площади Блат.