Вечером мне принесли письмо от Андрея.

Дуняша вошла с подносом, на котором лежал запечатанный конверт и небольшой костяной нож для разрезания писем.

— От супруга вашего.

Она произнесла это с таким торжеством, что я невольно улыбнулась.

— Спасибо, Дуняша.

Я взяла конверт. Внутри всё подрагивало от нетерпения. После сегодняшних разговоров о Петербурге и княжне Михайловой мне вдруг стало любопытно, что именно Андрей решит написать.

Интересно, он упомянет об этой встрече?

— Прикажете подавать ужин?

Дуняша топталась у порога, и глаза у неё горели совершенно неприличным любопытством.

— Нет. Я не голодна. Достаточно стакана молока перед сном. Проследи, чтобы Ванечка хорошо поел. А мне нужно отдохнуть…

— Как скажете, барышня, — Дуняша с видимым разочарованием вышла из комнаты.

Я подошла к окну. Разрезала конверт ножом. Развернула листок.

Почерк у Андрея был твёрдым и размашистым. Буквы крупные, ровные, без завитков. Почерк человека, который пишет быстро и по делу.

«Ксения Алексеевна! Надеюсь, что вы и Николай Петрович чувствуете себя хорошо. Дела в министерстве продвигаются медленнее, чем рассчитывал. Ориентировочно вернусь в конце месяца.

Если вам потребуется что-либо, сообщите моему поверенному. Все необходимые распоряжения уже даны.

А. Г.».

Ни слова об Ольге Михайловой. Все чинно, сухо и по-деловому.

Чего я вообще ждала? Он не обязан писать иначе. И уж точно не обязан объяснять мне, с кем проводит время в Петербурге.

Но внутри всё равно неприятно кольнуло.

«Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей» — всплыло в памяти, и я усмехнулась сама себе.

Ну вот и меня задело. Уязвлённое самолюбие — дело нехитрое.

Ничего. Работой вылечу. Погружусь в дела, выкину из головы и Головина, и Михайлову. И думать не стану, чем он занимается в Петербурге помимо министерских дел.

Пусть по операм ходит с кем хочет. Меня это не касается. Совершенно.

Если только самую малость.

Я села за стол и взяла перо. Написала ответ в таком же сдержанном тоне. Что всё у нас хорошо. Дедушка идёт на поправку. Мануфактуры требуют внимания, но я справляюсь. И мне ничего не нужно.

Ну вот совсем ничего.

Кроме швейных машин, опытных швей и лавки на проходном месте. Но Андрею это знать совсем не обязательно. С него будет разбить в пух и прах мои начинания. И то, что мануфактуры не женское дело я уже слышала.

Я запечатала конверт и отложила на угол стола.

Утром я с удвоенной силой взялась за свой проект.

Разослала обещанные косынки. Упаковала каждую в тонкую бумагу, перевязала лентой и написала короткие вежливые записки.

Потом отпросилась у дедушки съездить в Покровское.

Агафья Никитична заверила, что прекрасно справляется. Да и лекарь подтвердил, что опасность миновала и князь идёт на поправку.

Ванечка, конечно, напросился со мной. Учитель выдал ему задания по арифметике и чистописанию — простые задачки и несколько строк для переписывания. Мальчик, правда, больше радовался возможности побегать на просторе, чем учиться, но пообещал мне, что не будет отлынивать от уроков.

Мы выехали утром. Дорога была ровной, небо ясным. Не поездка, а одно удовольствие.

После позднего обеда в усадьбе я не стала откладывать дела на завтра, а пока позволяло время, отправилась к мануфактурам. Захар Петрович сразу же выскочил мне на встречу, как узнал, что хозяйка пожаловала. Бежал, вытирая рукой бороду, из-за чего я предположила, что оторвала его от трапезы. Первым делом повел меня в красильню.

Ремонт в цехе шёл полным ходом. Крыша была готова, на стенах лежала свежая побелка. Осталось привести в порядок оборудование, да наладить полки и стеллажи. Захар Петрович доложил, что всё идёт по плану и через пару дней цех заработает.

На складах лежала готовая ткань под покраску. Из запасов у нас остались натуральные цвета: серый, бежевый, бледно-голубой и охристый. Небогато, но для первой партии хватит. Но в перспективе нужно наладить производство набивных модных рисунков.

Осмотр ткацкой мануфактуры оставила на следующий день. Завтра же просила звать швей с готовыми изделиями. Дел намечалось много. Поэтому отпустила Захара Петровича и вернулась в дом. Решила лечь пораньше и с самого утра приступить к работе.

Вечером мы устроили чаепитие с самоваром. С вишневым вареньем и ватрушками. Ванечка оживился и болтал без умолку. Рассказывал о лошадях, о том, как помогал конюху, и о том, что хочет научиться ездить верхом.

— Ох, и неугомонный ты, — смеялась Дуняша. — Вырастишь, настоящим барином станешь.

Я улыбалась, глядя на них. Пила чай прямо из блюдечка, беря пример с Дуняши. Доставала вишенки из варенья ложечкой и по одной клала в рот.

Вкууусно.

И так уютно. Чувство такое, словно домой вернулась и так и должно быть в моей жизни.

Когда была выпита ни одна чашка чая, и разморенный Ванечка стал клевать носом, я их с Дуняшей отправила спать. Сама взяла свечу и пошла к себе.

В комнате было тихо. Я зажгла свечу, опустилась на край кровати. Кровать высокая, с горкой подушек и лоскутным одеялом. Я провела по нему рукой, ощущая пальцами ровные швы лоскутков.

Пальцы наткнулись на что-то бумажное. Из-под подушки торчал сложенный лист.

Я вытащила его. Развернула.

«Ксения Алексеевна.

Прошу вас о встрече. Это важно. Завтра на закате. Там, где мы виделись в последний раз.

Михаил».