Июнь 2016 года, Манчестер

^«Нет! Стой! Вспомни о детях!»

Раздался визг тормозов, и мой Ferrari остановился. Сердце вовсю стучало. Я с трудом сделал вдох.

Автомобиль наполнился запахом жженой резины и выхлопных газов. Мои руки вцепились в руль. Меня всего трясло, а на глаза наворачивались слезы — я вспомнил о детях. Я не мог поверить в то, что собирался сделать, и находился в состоянии аффекта. Как я очутился в такой точке, где ничто больше не имеет ценности? Еще бы чуть-чуть и я бы отказался от всего: от жизни, от семьи, от стремлений. Меня мучали стыд и чувство вины.

.

В 2016 году, когда я попытался покончить с собой, я был лучшим боксером в тяжелом весе на планете. Но, когда речь идет о депрессии, совершенно неважно, кто ты такой. Депрессия не означает, что ты слабый или плохой человек, это просто болезнь, с которой некоторым из нас приходится бороться. В течение моей жизни этот недуг по-разному влиял на мое поведение. В какой-то момент, о котором речь пойдет чуть позже, мне казалось, что в меня вселились демоны, и я не мог контролировать свои поступки. Но кое-что оставалось неизменным — страх, появляющийся из ниоткуда, с которым я не умел справляться.

Будучи ребенком, я порой испытывал внезапное жуткое ощущение одиночества. Я начинал волноваться, нервничать, и само это ощущение еще больше наполняло меня страхом. Я вырос в общине путешественников, а там людей, у которых были личные проблемы, считали слабаками. Из-за такого отношения в течение долгого времени я понятия не имел, кому рассказать о своих эмоциях. Мне казалось, что я не в состоянии честно и прямо обсуждать то, что переживаю. Только в 2017 году, когда мне было почти 30, я осознал и принял тот факт, что имею дело с депрессией.

Оглядываясь назад, я понимаю, что в самом начале профессиональной боксерской карьеры принял решение, которое усугубляло преследовавшее меня чувство безысходности. В профессионалы я перешел после любительской карьеры, в течение которой сталкивался с проявлением расизма в отношении ирландских путешественников. Из-за этого я чувствовал себя аутсайдером, и, чтобы привлечь к себе внимание, стал играть роль нарушителя спокойствия. Мне приходилось делать громкие заявления, быть грубым и использовать врожденный талант шоумена, чтобы устраивать дикие выходки. Поймите меня правильно: мне и сейчас нравится развлекать фанатов до и после боя, вызывать у них ощущение, что они не зря потратили деньги, придя посмотреть, как я выступаю. Но в начале моей карьеры все было иначе. Я чувствовал себя обязанным играть определенную роль, чтобы привлечь внимание прессы, а для этого надо было вести себя скандально и шокировать людей своими заявлениями.

В каком-то смысле это сработало — я привлек фанатов и обрел сомнительную славу. Но, играя роль плохого парня, я дошел до точки, в которой не мог отличить реальность от игры. Было такое ощущение, что меня поглотил мой собственный экстравагантный персонаж реслинг-шоу — отсюда ругань в Twitter, а также надменность и заносчивость перед телекамерами. Я чувствовал, что скандал — это возможность попасть в заголовки и создать ажиотаж вокруг моей персоны, как это удавалось Мохаммеду Али, Крису Юбенку и Принцу Насиму Хамеду.

Многие не понимают, что профессиональный бокс — это не только спорт. Это бизнес. Промоутерам нужны бойцы, которые могут продавать билеты, телеканалам нужны персонажи, которые привлекают аудиторию. Можно быть боксером высшего класса, но получать гроши, по сравнению с кем-то более харизматичным, колоритным или скандальным, у кого больше фанатов, даже если этот кто-то гораздо слабее в боксе. Более того, талантливые бойцы, которые плохо смотрятся, регулярно оказываются на обочине. Это грязный бизнес, и нужно об этом помнить, нельзя прятать голову в песок. Так что я стал изображать отрицательного персонажа. Несмотря на весь мой талант, выбери я роль славного малого, вполне возможно, мне не удалось бы побиться за титул чемпиона мира. В конечном счете, мне пришлось за это расплачиваться своим психическим здоровьем, проблемы с которым назревали уже давно.

Все навалилось разом, после того как я удивил мир своей победой над Владимиром Кличко в Германии в ноябре 2015 года. Вместо того чтобы открыть золотой период моей карьеры, это событие положило начало двум годам, которые я провел в аду. Для начала, я рассчитывал, что дома меня встретят, как героя, в конце концов, я достиг большего, чем Фрэнк Бруно, выиграв не один, а несколько поясов, моя победа была на уровне достижений Леннокса Льюиса, как признал журнал The Ring, вручив мне пояс, который присуждают линейному чемпиону — наследнику великих боксеров прошлого: Джо Луиса, Мохаммеда Али, Джорджа Формана и Майка Тайсона.

Однако, вернувшись в Британию, я столкнулся с тем, что из разряда проказников перешел в разряд настоящих негодяев бокса. Я столкнулся с небывалой волной негатива. Большая часть прессы не собиралась отдавать мне должное за мою победу из-за моего сложившегося имиджа. Признаю, что в тот момент я реагировал неподобающим образом, и сейчас жалею, что выставил себя не в лучшем свете. Я был зол и чувствовал, что ко мне относятся несправедливо. Мне пришлось много усилий приложить, чтобы достичь этой точки в своей карьере, я с детства мечтал стать чемпионом мира в тяжелом весе. Но теперь, когда я наконец-то добежал до конца радуги, горшочка с золотом на месте не оказалось.

Мы постоянно слышим, что успех, вроде того, которого добился я, — это прекрасно, настоящая вершина счастья. Но у меня в душе была пустота, при этом окружающим постоянно было что-то от меня нужно. Через то же самое пришлось пройти и другим чемпионам-тяжеловесам. Все, чего я хотел, — снова стать отцом и мужем, но меня поглощала пустота и тьма.

Это ощущение усугублялось двумя мучительными событиями, которые произошли в год перед схваткой с Кличко: смертью дяди Хьюи и трагической потерей ребенка, которая случилась с Пэрис на шестом месяце беременности. Готовясь к поединку с Кличко, я не мог позволить себе оплакивать эти потери, и мне пришлось загнать боль поглубже. Но теперь она устремилась на поверхность, подобно вулканической лаве, переливаясь через край и унося меня туда, откуда, казалось, я уже не смогу выбраться.

2016 год я начал в плохом состоянии, и со временем оно только ухудшалось. Не помогало и то, что защиты титула в ближайшее время не предвиделось. Если бы была назначена дата следующего боя, я мог бы сконцентрироваться на тренировках и готовиться. Хотя и в этом я не уверен — мне было очень плохо. Мне хотелось устроить защиту поясов в Америке, может быть, снова в нью-йоркском «Мэдисон-сквер-гарден», такие варианты обсуждались. Но затем стало известно, что в ближайшее время ничего не планируется, даже добровольная защита титула, которую обычно проводят все новые чемпионы. Продолжались разговоры о повторном бое с Кличко, но и здесь не было никакого развития событий.

Победив Кличко, я выиграл три основных мировых титула (по версиям WBO, WBA и IBF), но спустя несколько недель пояс IBF у меня отобрали. Когда владеешь несколькими поясами одновременно, очень сложно управиться со всеми спортивными организациями, потому что у каждой есть основной претендент на титул, с которым тебе нужно драться. Но тут в дело вступает политика, и отдельным боксерам делают послабления. У меня было ощущение, что мне никто не собирается идти навстречу, несмотря на то что я только что стал боксером-тяжеловесом номер один на планете.

С Кличко существовала договоренность, согласно которой мы должны были провести повторный бой, так что я ожидал, когда это произойдет. Очевидно, это должно было стать значимым событием, на котором я мог хорошо заработать. В таком случае спортивная организация, как правило, позволяет сначала провести матч-реванш, прежде чем назначать бой с обязательным претендентом, но в этот раз, когда я отказался от боя с никому не известным украинцем Вячеславом Глазковым, IBF тут же отобрали пояс. После того как титул объявили свободным, Глазков выступил против американца Чарльза Мартина и проиграл. Ни тот, ни другой не дотягивали до высшего уровня, и победа Мартина открыла возможность претендовать на титул Энтони Джошуа, который на тот момент провел 15 схваток и был непобежденным. Он воспользовался этой возможностью и в апреле 2016-го нокаутировал Мартина.

Во время всех этих событий я опустился до того, что меня ничего уже не волновало. Не волновали жена, дети, жизнь или смерть. Ничего. Я болтался без дела. Часто я садился в машину и проезжал сотни километров. Я ездил из Ланкастера на мыс Лендс-Энд в Корнуолле или в деревню Джон-о’Гротс на краю Шотландии просто так, от нечего делать. Иногда я ни с того ни с сего садился на самолет и летел в Дублин, чтобы побродить по городу. Разговаривать мне ни с кем не хотелось. Я даже летал так в Америку. Если кто-то узнавал меня, здоровался и хотел сфотографироваться, меня это бесило. Хотелось заорать в ответ: «Отстаньте от меня». Я желал попасть туда, где меня никто не знает, где я буду в изоляции. Позже врачи объяснили мне, что при психических расстройствах пропадает чувство ответственности, потому что оно основано на рациональном мышлении. Но, когда мысли у тебя работают, как у меня в то время, тебя ничего не волнует. Мне было наплевать.

Кажется, за весь 2016 год я ни одни выходные не провел дома. Я полностью забил на свои обязанности. Чаще всего мы с братьями отправлялись в паб. В доме шел ремонт, мы с Пэрис жили в трейлере, там я ее и оставлял. Периодически мне становилось хорошо от выпивки, и я думал: «Ну все, Тайсон вернулся». Но это была ложь, на следующий день снова наваливалось осознание собственной никчемности.

Переговоры по поводу матча-реванша с Кличко продолжались — оказывается, это было одно из условий, на которых я получил шанс сразиться с ним. Наконец, стало известно, что второй бой назначен на 9 июля и пройдет в зале «Манчестер Арены». У меня был полномасштабный нервный срыв, но каким-то образом я должен был защищать титул против Владимира Кличко.

Несмотря ни на что, бой уже начали раскручивать. Первая пресс-конференция оказалась весьма напряженной, в какой-то момент Кличко даже сказал мне: «Отвали нах**». Я старался держать лицо, и со стороны, похоже, выглядел нормально, снова сказав ему, что отправлю в нокаут. Но все же было видно — со мной что-то не так. Один репортер спросил, какое наследие я собираюсь оставить, и мой ответ очень хорошо раскрывает мое тогдашнее состояние:

«Бокс меня особо не волнует, как еще объяснить, что я начинаю подготовку к бою с 30 килограммами лишнего веса? Вряд ли я бы сметал все пироги в Ланкашире и выпивал каждую пинту в Британии, если бы бокс для меня что-то значил, — сказал я. — Владимир говорит, что ему по-прежнему нравится боксировать, так вот, мне — нет. Я ненавижу этим заниматься и не хочу быть боксером. Я ненавижу тренироваться, выходить на ринг и сидеть здесь, разговаривая с вами, идиотами. Я бы с удовольствием оказался дома с детьми и ел шоколад и конфеты перед телевизором. Ненавижу бокс».

Вот уж действительно четкий отпечаток того, что происходило у меня внутри в тот момент времени.

Я уже был не тем человеком, который всего лишь пять месяцев назад вошел в ринг и лишил действовавшего чемпиона его объединенного титула. Теперь я сидел перед журналистами и выражал надежду, что у Кличко будет самый лучший тренировочный лагерь, что он отмотает время назад, достигнет идеальной формы, чтобы отправить меня в нокаут, а я после этого смогу закончить карьеру. После этого я заявил, что называть меня спортсменом — это позор, встал, снял футболку и продемонстрировал свое пузо, призывая полюбоваться на чемпиона мира. «Позор тебе, жирдяю проиграл», — подначивал я Кличко. Достаточно посмотреть видео с этой пресс-конференции, чтобы понять: со мной что-то не в порядке, для этого не надо быть психиатром, и все же присутствующие сочли, что это была очередная шутка. Если бы они только знали, что на самом деле творилось у меня в голове и как близок я был к краю.

Когда мы приступили к тренировкам, дядя Питер сразу заметил, что во мне больше нет такого запала, как раньше. Мы тренировались в Голландии, и мне было так паршиво, что я хотел уехать. Каждую ночь я отправлялся спать со словами: «Утром еду домой. Пора с этим завязывать». Спарринг-сессии были абсурдными: я просто давал оппонентам меня избивать, надеясь, что кто-то из них меня вырубит. Никаких шансов, что я подготовлюсь к встрече с Кличко, не было. В итоге, я получил травму лодыжки на тренировке, и поединок перенесли на октябрь, что отсрочило мою казнь. Была организована еще одна пресс-конференция, но туда я даже не пошел. В конце концов, я отказался участвовать в матче и отказался от прибыли, которую он мог принести. В таком психическом состоянии драться я не мог, к тому же я чувствовал, что устал от бокса как спорта, как бизнеса и от всего, что с ним связано.

У меня в голове был полнейший беспорядок. Меня преследовало ощущение, что окружающие хотят, чтобы я был «тем самым» персонажем, которого они видят по телевидению или в социальных сетях, что я должен уметь переключать свои личности, чтобы всем угодить. Они хотели видеть обезьянку, которая показывает трюки, образ, который я создал. Но нельзя все время быть этим раздутым персонажем — рано или поздно силы иссякнут.

Человек, который все это время был со мной и который знает меня лучше, чем большинство других, — это мой друг Дейв Рэй. Он уже давно замечал во мне признаки психического расстройства и присутствовал при одном из критических моментов.

Еще до того летнего дня в 2016-м в Манчестере, когда я сел в Ferrari, чтобы со всем покончить, Дейв видел предвестие этого события. В конце 2012 года он отправился вместе со мной в Бирмингем, чтобы забрать чудесный Mercedes, который я приобрел. Мы возвращались по шоссе на достаточно высокой скорости, когда я вдруг повернулся к нему и сказал:

— Знаешь что? Влететь бы на этой тачке прямо в кирпичную стену.

Дейв не знал, как реагировать и нервно пошутил в ответ:

— Лучше не надо, мне еще сына надо воспитать.

Но он заметил, что я неспроста об этом подумал.

Потом мы обсуждали эти мои слова, и я объяснил, что иногда просыпаюсь с ощущением, что все в порядке, а иногда — с отвратительным чувством. В тот вечер Дейв знал, как мне ответить. Он был рядом в течение всей моей карьеры, видел, когда я был на взлете, когда — в самом низу и когда — где-то посередине. Он знал, что я испытываю огромное давление и понимал особенность мира бокса, в котором ходит множество слухов и кривотолков. Там у каждого есть мнение по поводу всех остальных, и, если к ним прислушиваться, то мозг просто расплавится. Как сказал Дейв, «трудно жить в мире сплетен, где постоянно раздувают из мухи слона». Он всегда отлично понимал мое состояние и готов был по-дружески помочь. Он знал, что я трачу все свое время на окружающих, но не на самого себя.

Несколько лет спустя именно Дейву я позвонил, когда оказался как никогда близок к тому, чтобы угодить в психушку. Мы вместе смотрели недвижимость, после чего я собрался ехать домой, а он — ужинать. Но, когда я сел в машину и попытался тронуться с места, у меня не получилось, я не мог управлять автомобилем — тело не слушалось. Будучи в панике, я позвонил ему и сказал: «Дейв, я не чувствую рук, можешь приехать, помочь, пожалуйста?» Зная о том, как я люблю пошутить, он положил трубку, подумав, что я его разыгрываю. Но я перезвонил ему и сказал, срываясь на крик: «Нет, Дейв, я серьезно! Не могу ехать». Я был настолько потерян в пространстве и так сильно паниковал, что был уверен: смерть уже близко. В конце концов, мне удалось остановить проезжаю машину и попросил водителя отвезти меня к Дейву домой. Когда я добрался, Дейв предложил прогуляться до реки, но я стоял на своем: «Нет. Отвези меня в больницу», — сказал я, потому что у меня были параноидальные мысли — мне казалось, что Дейв хочет меня убить. Да, он мой лучший друг, но в тот момент я вообще ничего не соображал. В больнице оказалось, что пульс у меня — 220 ударов в минуту. Нормальная частота сердцебиения — от 60 до 100. Дейв позвонил моему отцу и Шейну, и они сразу же приехали в больницу. Взяв, как мне показалось, все возможные анализы, врач просто сказал, что я пережил паническую атаку и дал мне какие-то успокоительные таблетки. Шейн с отцом отвезли меня обратно в Моркам и остались со мной на ночь, но меня все еще не отпустило — я подозревал, что они собираются меня убить, и Пэрис с ними заодно. Это был ужаснейший момент для всех.

В итоге, в 2016 году мне поставили два диагноза: биполярное расстройство и синдром навязчивых состояний — которые объясняли резкую перемену настроения, а также мои настойчивые и тревожные мысли. Это произошло после еще одного нервного срыва в октябре, когда я решил сам отказаться от поясов, вместо того чтобы их у меня отобрали из-за отсутствия у меня поединков. Это была последняя капля. Все, ради чего я трудился, было потеряно. В то время мы с Дейвом были в Блэкпуле. Он вытащил меня в мое любимое кафе, где готовили рыбу с картошкой, чтобы подбодрить. Но когда принесли заказ, я отказался есть и заявил, что еда протухла. Это, конечно, была мелочь по сравнению с тем разом, когда я собирался покончить с собой летом или угрожал разбить машину с Дейвом внутри. Но я уже несколько дней подряд вел себя странно и совершал необъяснимые поступки. Дейв понял, что у меня не все в порядке с психикой. Он посоветовал мне обратиться за помощью. Я послушался его совета и так и поступил — отправился к врачу и получил свой диагноз.

В то время я был уверен, что моя карьера в боксе закончилась. Через компанию Мика Хеннесси я сделал следующее заявление: «Я получил титулы на ринге и убежден, что и потерять их должен был на ринге, но сейчас я не способен их защищать. Я принял тяжелое и болезненное решение официально освободить мировые титулы, которые я высоко ценю, и желаю следующим претендентам успехов, в то время как мне предстоит преодолеть еще одно большое испытание, но, как и в схватке с Кличко, я уверен, что выйду победителем».

Мик тоже сделал заявление: «Из уважения к спортивным организациям, боксу и тяжелому дивизиону Тайсон принял нелегкое решение освободить титулы. Это также позволит ему полностью восстановить здоровье, не чувствуя себя стесненным во времени и не испытывая внешнего давления, но с высококвалифицированной врачебной помощью и с поддержкой своей семьи».

Несмотря на то что мне оказывали профессиональную медицинскую помощь, до излечения было еще далеко. К Рождеству мне приелся не только бокс, но и сама жизнь. Я с облегчением проводил 2016 год, но с началом нового года ничего не изменилось. Я просыпался в слезах, и хотя теперь я знал, что это болезнь, все равно не мог понять, почему со мной это происходит. Дети смотрели на меня и спрашивали Пэрис: «Что случилось с папой?» Больно даже вспоминать об этом сейчас. Я глубоко завяз. Весил 170 килограммов и периодически думал о самоубийстве. Мне нужна была помощь. Я был у психиатра, но лечение мне не особенно помогало. Как оказалось, только Бог мог спасти меня от окончательного саморазрушения[2].