Как-то раз, через много лет после того, как Малкольма Икса не стало, Мохаммед выступал на одном мероприятии в Лос-Анджелесе. Вдруг какой-то темнокожий мужчина, казавшийся старше остальных собравшихся, крикнул с задних рядов: «Тех, кто не верит в слова Элайджи и не распространяет его учение, ждет смерть!» Этот парень имел в виду убийство Малкольма. Мохаммед, который прервал отношения с Малкольмом за несколько лет до его смерти, ответил: «Нет. Даже если ты не веришь в слова Элайджи, ты не умрешь. Но есть люди, которые убьют тебя, если скажешь обо мне что-то плохое! И даже не нужно будет просить их об этом». По залу пробежали смешки, но мой брат вовсе не шутил. «Есть люди, которые могут тебя убить! – продолжил он. – Послушай-ка меня. Вот что я тебе скажу. Человеку, у которого есть власть, даже не надо говорить: “Уберите вот этого”. Опасно любое неосторожное слово в его адрес. Я знаю братьев из “Нации”, которые прихлопнут тебя тут же, если скажешь что-нибудь плохое об их матерях. Да от тебя мокрого места не останется! Попробуй, назови чью-нибудь мать чертовой шлюхой, и посмотрим, долго ли ты протянешь. Я знаю тех, кто укокошит любого за такое оскорбление! “Нация” расправится с тобой в два счета, и без всякого вмешательства Элайджи».

Но парень так просто не успокоился и настаивал, чтобы мой брат назвал виновников смерти Малкольма. В конце концов, Мохаммеду это надоело, и он бросил: «Я не убийца, что ты привязался ко мне?» Как бы ни вел себя мой брат, вопросы о смерти Малкольма прекратились не сразу. Отчасти в этом был виноват сам Мохаммед. Месяцев через восемь после убийства брат пришел на радиостанцию Чикаго, в программу Уэсли Саута. И откровенно заявил, что не сомневался: «Нация» «позаботится» о Малкольме. Некоторые потом говорили, что Мохаммеда нужно арестовать по подозрению в соучастии в убийстве бывшего члена организации. Но брат нередко делал откровенные публичные заявления. Таким уж он был. И его слова часто интерпретировали неправильно.

Когда пути Элайджи и Малкольма разошлись, и эти двое начали открыто враждовать, Мохаммед занял сторону своего наставника. Понять его можно, ведь Малкольм был один, а «Нация» к тому времени стала структурированной религиозной организацией, имела на брата психологическое влияние и была связана с ним тесными деловыми отношениями. Тогда Мохаммед твердо поддерживал Элайджу в его спорах с бывшим помощником. По словам брата, Малкольм утверждал, что от Элайджи забеременело 12 женщин, что этот почитаемый духовный лидер вовсе не святой, а имеет дюжину детей от разных матерей. По мнению авторитетных людей, Малкольм таким образом хотел переманить на свою сторону членов «Нации» и свергнуть Элайджу. Но на выбор брата повлияли и более практические причины. С одной стороны, человек, который в одиночку покинул «Нацию ислама» и хотел основать собственную организацию для защиты интересов афроамериканского сообщества в противовес существующей. С другой стороны, «Нация», в которой состояли сыновья Элайджи, – то есть управляющие делами брата, его промоутеры, пиар-менеджеры, секунданты и так далее, а также тьма духовных и финансовых обязательств, отказаться от которых было очень сложно. Если бы Мохаммед принял решение покинуть «Нацию», это означало бы, что он не только прерывает отношения со своей религиозной организацией, но и теряет тысячи, а может, даже миллионы долларов. Мало кто пошел бы на такое. Поэтому да, многие считали, что дело именно в деньгах. Но мне казалось, что Мохаммед просто не ушел бы из «Нации», даже если бы это не повлекло за собой никаких последствий.

Брат, конечно, по-прежнему невероятно уважал Элайджу Мухаммада и внимал каждому его слову как непреложной истине. Однако после ухода Малкольма Мохаммед не сразу решил, на чью сторону он должен встать, хоть и не показывал это окружающим. В «Нации» Малкольм играл огромную роль. Он проделал невероятную работу, и, наверное, был незаслуженно мало за нее вознагражден. Некоторые члены организации считали, что Малкольм просто предал своего покровителя. Порвав с Элайджей, он начал ездить по миру и рушить созданное им же самим, что, разумеется, не устраивало «Нацию». Он действительно стал угрозой для «Нации ислама», хотя многие в этом сомневались.

Сам же Малкольм утверждал, что проникся истинной исламской верой, когда совершал паломничество в святой город Мекку через пару месяцев после завоевания братом титула. По его словам, почерпнутые там знания противоречили учению Элайджи. Он не стал молчать – в этом-то и была проблема. Среди основных правил «Нации» есть правило под номером девять, суть которого в том, что никто не должен мешать деятельности организации. А Малкольм, конечно, мешал. Он утверждал, что оставит в покое «Нацию», если она оставит в покое его, но руководящая верхушка организации ему не верила. Малкольм постоянно общался с членами «Нации», постоянно пытался привлечь на свою сторону новых людей. Его деятельность раздражала и многими воспринималась как угроза. Мохаммед прекрасно это понимал. В какой-то момент Малкольм осознал, что зашел в тупик. Даже заявил, что устал от окружающих его клоунов, актеров и хотел бы вернуться в «Нацию». Он был зол и раздражен – человек обычно ведет себя так, когда его увольняют. Иногда даже сыплет проклятия в адрес своего босса. Может, Малкольм действительно хотел вернуться, но сделать это ему никогда не позволила бы гордость.

Наверное, он чувствовал, что разрыв отношений с Элайджей был ошибкой. В этом не сомневались ни мой брат, ни другие члены «Нации». Не будем забывать, что Малкольм появился в организации лет через 20 после ее основания, а мы с братом и того позже. Малкольм был помощником, но не лидером. Элайджа использовал его, как и моего брата, чтобы распространять учение. Малкольм вырос на улицах и свою работу выполнял хорошо. Элайджа его продвигал, поднял на самый верх иерархии, а тот трудился на общее благо, как положено.

Конечно, для многих Малкольм – герой. Он сделал много полезного, об этом всегда нужно помнить. И все же люди считали, что Малкольм поступил глупо, когда ушел от благодетеля, который дал ему все. Ни один министр не удостаивался чести пользоваться машиной Элайджи, кроме Малкольма. Ему платили зарплату. Тысячу долларов в месяц. Столько не получал никто. Малкольм всегда был на особом положении.

Однако, несмотря на все размолвки, смерть Малкольма стала для брата серьезным ударом. Мне кажется, Мохаммед никогда не вычеркивал друзей из своей жизни полностью. Глубоко в душе он продолжал за них переживать, что и стало понятно из слов брата позже, в 1975 году, когда умер Элайджа. После исключения Малкольма из «Нации» всем ее членам запретили с ним разговаривать. Но Мохаммеду было сложно соблюдать это правило, когда Малкольм звонил нам домой, ведь они дружили много лет и доверяли друг другу. Раньше мы часто ходили в гости к Малкольму и проводили немало времени вместе. И тогда, после исключения, Мохаммед ему сказал: «Ты знаешь, нам сейчас запрещено с тобой разговаривать. Нужно подождать, пока это закончится. Просто держись и не теряй веру». Именно так брат относился к Малкольму. В фильме «Али» показано, будто Мохаммед его ненавидел, но так нельзя говорить: он испытывал естественные чувства человека, который видит, что хороший друг сбивается с пути. Брат никогда не был категоричен по отношению к Малкольму – по-моему, в фильме это сделали неправильно. На самом деле, ненависти Мохаммед к нему не питал. Он просто должен был выполнять волю Элайджи. Брат не поносил Малкольма. Думаю, глубоко в душе он надеялся, что однажды они снова станут друзьями.

Однако мы предполагали, что рано или поздно с Малкольмом что-нибудь случится, ведь он нажил себе столько врагов. Поймите меня правильно: хотя его убийство стало для нас неожиданностью, в воздухе витало ощущение, что подобное может произойти. Не думаю, что в том убийстве замешаны члены «Нации ислама»: у Малкольма повсюду было много врагов, в том числе среди представителей власти. Например, многие считали, что Малкольм совершил глупость, позитивно отозвавшись о смерти Кеннеди. Такое не подобает мусульманам – нельзя молиться о том, чтобы кто-то умер, особенно если этот человек заботится о темнокожих.

Некоторые верят, что Малкольм инсценировал собственную смерть. Предчувствовал что-то и везде ходил только в сопровождении фотографа, который снимал все вокруг. Кое-кто думает, что именно так он хотел исчезнуть. Не знаю, насколько это правда. Малкольму приказали покинуть страну, подождать, пока затихнет шумиха вокруг его персоны, но он не уехал. С другой стороны, его грозились убить, и если он покинет Штаты. За неделю до убийства дом Малкольма забросали зажигательными бомбами. На следующий день он улетел в Мичиган. Потом – еще куда-то. А через день выступал на радио Нью-Йорка. Свою работу он не прекратил даже после атаки на его дом и сказал: «В это воскресенье я назову имена нападавших». Кое-кто думал, что он просто разыгрывает спектакль. По словам его жены, им каждый день звонили раз по семь-восемь и угрожали расправой. Но ФБР не нашло в их доме ни одной записи этих разговоров, чтобы по голосу вычислить звонивших.

Постепенно, после смерти Элайджи, брат перешел от его учения к более классической версии ислама, которую исповедовал Малкольм после ухода из «Нации». Мне кажется, Мохаммед тогда пытался обрести гармонию внутри себя. Много позже, на похоронах брата, дочь Малкольма сказала, что Мохаммед увидел путь, по которому прошел Малкольм от философии «Нации» до более ортодоксального ислама. К тому времени брат уже помирился с семьей Малкольма. Наверное, он понял, что сделал ошибку, отвернувшись от друга.

Почему Мохаммед не ушел из «Нации» раньше? Как-то раз брат сказал спортивному журналисту Дейву Киндреду: если бы такое произошло, его бы убили. Говоря о «Нации», Мохаммед часто повторял: «Умный может прикинуться дураком, но дурак умным – нет». Вот такая привычка была у брата – не показывать своих эмоций, – пусть другие ломают голову. Если верить членам «Нации», Мохаммеду ничего не угрожало в случае его ухода. По крайней мере, так они утверждают. Если бы Мохаммед не начал критиковать организацию, как Малкольм, он мог бы уйти спокойно, как уходили другие члены, которые, правда, не были столь заметными фигурами, как брат. Мне кажется, «Нация» бы и пальцем не тронула Мохаммеда, не говоря уже о покушении. Вся наша семья так считает. К тому же, хоть Герберт и имел финансовый интерес в делах Мохаммеда, они были как братья и действительно заботились друг о друге.