День четырнадцатый, г. Иркутск

Филин заглушил двигатель на въезде на полигон. Стояла тишина — плотная, холодная, без единого звука. Хлопнула дверца — звук показался громким в этой пустоте. Снег скрипнул под берцами.

Полигон был пуст. Войсковой тир — открытая площадка, огороженная земляным валом. Бруствер — бетонная стена с вмерзшими в нее пулями. Следы от пуль — черные, глубокие, некоторые затянуло инеем. На дальних рубежах — ростовые мишени, человеческие силуэты с кругами на груди. Снег лежал ровно, нетронутый. Ничьих следов, кроме старых, присыпанных позавчерашним снегопадом.

Филин достал из багажника чехол с винтовкой, стрелковый коврик, два магазина. Проверил — магазины полные, патроны снаряжены штатно, по десять в каждом. Закрыл дверцу багажника, пошел к огневому рубежу.

Подошвы берцев оставляли четкие отпечатки на снегу. Температура держалась около минус десяти, безветренно, солнечно. Низкое зимнее солнце висело над горизонтом, слепило, отбрасывало длинные тени. Снег блестел — мелкие кристаллы искрились, переливались. Филин прищурился, достал очки — обычные, солнцезащитные, купленные в обычном магазине. Надел. Положил коврик на снег — зеленый, потертый, с пятнами от пороховой копоти и застарелыми потеками смазки. Расстелил, поправил края. Встал на колени, расстегнул чехол.

АС «Вал» лежал внутри — темно-серый, матовый, с интегрированным глушителем. Оптический прицел ПСО–1 — потертый, но чистый. Сошки сложены. Филин провел пальцем по ствольной коробке — металл холодный, сухой, без капель конденсата. Винтовка после ремонта, мастер в оружейной мастерской сказал: «Ствол заменили, пристреляй».

Достал винтовку. Проверил — ствол чистый, патрона в патроннике нет. Дернул затвор — механизм работал плавно, без заеданий. Передернул еще раз, прислушиваясь к щелчкам металла. Вставил магазин. Короткий щелчок — встал до конца. Поставил винтовку на сошки, прильнул к прицелу.

Мишень — на двухстах метрах. Человеческий рост в прицеле занимал треть поля зрения. Солнце светило сбоку, слева, бликовало на линзах. Подкрутил диоптрийную подстройку — резкость стала четкой, края мишени проявились без размытия. Перевел прицел на другую мишень — справа, на ста пятидесяти метрах. Затем на третью — триста метров, на самом краю полигона, у бетонной стены.

Лег на коврик. Упер приклад в правое плечо. Рана зажила, но он все равно чувствовал глухую, ноющую боль — память о касательном ранении. Кость не задета, мышцы срослись. Повел плечом вперед-назад — никакой скованности, подвижность полная.

Выдохнул. Плавно нажал на спуск. Раздался хлопок — приглушенный, короткий. Глушитель сработал штатно, звук рассыпался в морозном воздухе, не долетая до леса. Отдача — мягкая, почти неощутимая. В прицеле — пулевое отверстие. Правее центра, на два сантиметра.

Филин передернул затвор. Гильза вылетела, упала в снег. Легкий дымок пороховых газов повис на секунду, растворился на морозе.

Второй выстрел. Хлопок. Пуля легла левее, выше. Третий. Хлопок. В центре.

Филин перевел дыхание. Посмотрел через прицел на мишень — три пробоины, две рядом, третья чуть в стороне. Мысленно отметил поправку: первая — чуть правее, вторая — выше и левее, третья — в яблочко. Ветра нет, значит, дело в подаче. Или в нем самом — расслабился после третьего выстрела.

Стрелял еще — размеренно, без спешки. Патроны уходили один за другим. Гильзы падали на снег, чернели на белом насте, остывали, вмерзали в поверхность. Винтовка работала чисто — ни задержек, ни перекосов, ни осечек. Десять выстрелов.

Поднялся, отряхнул снег с коленей. Коврик сдвинулся вправо — поправил носком берца. Достал из кармана бинокль — маленький, армейский, с сеткой для определения дистанции. Навел на резкость, посмотрел на мишень. Все пробоины — в пределах круга диаметром восемь сантиметров. Кучность — нормативная. После замены ствола — отлично.

Пошел к мишени. Длинные тени тянулись за ним — на восток, к брустверу. Оглянулся через плечо — следы от берцев тянулись ровной цепочкой, без зигзагов. Ничьих других следов — только его.

Подошел, остановился в двух шагах от мишени. Пальцем потрогал отверстия от пуль. Края бумаги — ровные, без рванин и надрывов. Пули калибра 9х39 пробили картон чисто, не деформируя мишень. Десять пробоин — все в черном круге. Три — в центре, в яблоке. Провел пальцем по бумаге — холодная, жесткая, с тонким слоем инея по краям.

— Хорошо, — сказал он вслух.

Никто не ответил. Вернулся к огневому рубежу. Вынул магазин, дослал оставшиеся два патрона в ствол, передернул затвор. Еще два выстрела. Обе пробоины — в центре.

Филин встал, отряхнул коврик. Свернул его в рулон, затянул стяжки. Застегнул чехол. Поставил винтовку вертикально, привалив к плечу, проверил — не шатается.

Пошел к брустверу. Сел на бетонный край — холодный, сырой, с вмерзшими в него пулями и осколками. Холод почувствовался сквозь ткань формы, но он не поежился. Положил винтовку рядом, стволом вверх. Достал флягу с чаем, чуть горьковатым. Сделал глоток, задержал во рту, проглотил. Убрал флягу обратно в подсумок.

Посмотрел на снег. Белый, чистый, искрящийся. Без следов — только его собственные: от коврика, от мишени, от берцев — туда и обратно. Где-то далеко, в стороне леса, кричали вороны. Три каркающих звука, потом пауза, потом снова. Солнце поднялось выше, тени стали короче, но все еще длинные — зимнее солнце никогда не поднимается высоко.

Закрыл глаза. Война не закончится никогда. Это не пафос. Не лозунг для отчета. Констатация факта, как таблица Менделеева. Пока существует человечество, будут конфликты. Будут деньги, ресурсы, территории, идеологии. Будут приказы, которые нужно выполнять. И будут такие, как Смит — профессионалы, которые оказались по другую сторону.

Мы думаем, что победили в той операции. Да. Спасли три самолета. Предотвратили подрыв стратегических бомбардировщиков. Взяли пленного. Это победа — тактическая, локальная. Но завтра будет новый Смит. Новый план. Новый приказ. Другая точка на карте — Арктика, Сирия, Африка, может быть, снова Сибирь. Мое дело — не думать о том, когда это закончится. Мое дело — делать свою работу чисто. Без истерик. Без лишней крови. Без героизма. Профессионально, по уставу, с холодной головой, с учетом всех вводных.

И возвращаться. К тем, кто ждет. Есть люди, которые ждут именно меня. Не офицера Главного разведывательного управления, не Филина — позывной, полученный в первой командировке. А Артема. Их фотографии я не ношу в нагрудном кармане. Не смотрю на них перед боем. Это сентиментальность, которая убивает. Но эти люди есть — где-то там, за снегом, за горизонтом, в городе, в обычной квартире с центральным отоплением и горячей водой. И если я не вернусь — значит, так надо. Не судьба. Не рок. Не высший промысел. Просто так сложились обстоятельства. Пуля нашла меня. Растяжка сработала. Лед треснул под ногами. Винтовка отказала в самый неподходящий момент. Техника подвела. Противник оказался быстрее.

Не жалко. Жалеть — это про потери. А я не терял. Я выполнял приказ. Командир группы, майор Соколов, получил задачу — выполнил. С докладом по команде. С соблюдением всех протоколов. Погибшие — Ершов, охрана аэродрома, экипаж Ми–8, бойцы СОБР — они тоже выполняли задачу. Просто у них не получилось вернуться. А у меня — получилось. Сегодня. Завтра — неизвестно. Но я готов выполнить свой долг до конца.

Филин открыл глаза. Было около одиннадцати. Он встал, отряхнул форму от снежной крошки. Убрал флягу в подсумок, застегнул клапан. Взял винтовку — проверил, не осталось ли патрона в стволе. Дернул затвор — пусто. Магазин пуст — отстрелял все двенадцать. Гильзы собрал — двенадцать штук, медленно, нагибаясь за каждой. Сложил в карман — металл холодный, скользкий, звенит при каждом шаге.

Свернул коврик, засунул в чехол. Застегнул молнию — до конца, как положено. Пошел к «УАЗу». Солнце слепило в глаза, пришлось прищуриться. Вороны кричали все так же, далеко, со стороны леса. Оглянулся на полигон — пустой, белый, с черными мишенями на дальних рубежах. Бруствер — серый, в пулях, со следами копоти от старых стрельб.

Открыл багажник, уложил винтовку и коврик. Проверил — ничего не забыл. Закрыл. Сел за руль. Завел двигатель — с пол-оборота, на морозе заводится нормально. Отопитель загудел — теплым воздухом повеяло от ног, стекло начало оттаивать по краям.

Филин посмотрел в зеркало заднего вида. Полигон уменьшался, съеживался до размеров пятна на снегу. Включил передачу, выехал на грунтовку, потом на асфальт.

…Кафе «Теремок» на трассе Р 255 стояло там же, где и двенадцать дней назад. Только снега намело больше — крыша белая, козырек над входом обледенел, с крыши свисали сосульки — длинные, прозрачные, они блестели на солнце, переливались. Парковка расчищена — видно, что утром здесь проходил трактор. Стоят три машины: две легковушки — «Лада» и «Ниссан», один грузовик — «Кам-АЗ» с прицепом. У грузовика двигатель работал на холостых — из выхлопной трубы валил белый пар, оседал на снегу желтыми пятнами.

Внутри людно. Собрались местные жители — человек пятнадцать, может, двадцать. Дальнобойщики в форменных куртках, охотники в камуфляже, владельцы соседних кафе и магазинов. На стене — плакат, распечатанный на цветном принтере: «Спасибо за мужество!» — буквы синие, на белом фоне, с красной звездочкой в углу. Кто-то принес цветы — гвоздики, красные, в белой бумаге. Они стояли в стеклянной банке на подоконнике, рядом с геранью.

У стойки — Иван Петрович. Дальнобойщик стоял прямо, в чистой клетчатой рубашке темно-синего цвета. Волосы прилизаны, усы подстрижены. На правой руке — бинт, свежий, белый, поверх старой повязки. Левая рука сжимала кружку с чаем — пальцы побелели от напряжения.

Рядом — Михаил. Охотник — в грубом армейском свитере с высоким воротом, вязаном, сером, с потертыми локтями. Ростом ниже, плотнее. Руки в карманах, но видно — пальцы сбиты, в ссадинах, некоторые ногти черные. Он переглядывался с соседями, кивал, улыбался в усы.

У окна — Николай. Хозяин кафе — в белом фартуке поверх свитера, в тапочках на босу ногу. Лицо усталое — мешки под глазами, кожа серая, — но довольное. Разливал чай по кружкам — пар поднимался к потолку, конденсировался на холодных стеклах, стекал каплями вниз. Пальцы у Николая дрожали — не от страха, а от напряжения последних дней и бессонных ночей.

В дверь вошли трое. Майор в парадной форме — китель с погонами, награды на планке, фуражка с кокардой. Лицо серьезное, официальное, без улыбки. За ним — два солдата с коробкой в руках. Солдаты в шинелях, с автоматами за спиной — АК–74М, черные, стволами вверх. Остановились у входа, замерли по стойке смирно.

— Товарищи! — майор повысил голос, перекрывая гул голосов. — Прошу внимания.

Все замолчали.

Иван Петрович выпрямился, расправил плечи. Михаил вынул руки из карманов, встал ровно. Николай поставил чайник на стол, вытер руки о фартук.

Майор достал из коробки грамоты и медали. Белый металл блеснул под лампами дневного света.

— Приказом Министерства обороны Российской Федерации, — начал он, читая с листа, держа бумагу на вытянутой руке, — за мужество и отвагу, проявленные при пресечении террористической атаки на объекты военной инфраструктуры, награждаются…

Пауза. Тишина в кафе стала полной.

— Иван Петрович Тарасов — медалью «За отвагу».

Иван Петрович шагнул вперед. Сделал три шага — ровно, чеканя, как на плацу. Остановился перед майором, глядя прямо перед собой.

Майор прикрепил медаль к рубашке на его груди, поправил. Пожал руку — крепко, по-мужски, с хрустом пальцев.

— Спасибо за службу, — сказал майор.

— Спасибо, — ответил Иван Петрович. Голос дрогнул — сел на полтона, — но он сжал челюсть, сдержался. Глаза заблестели на солнце из окна.

— Михаил Сергеевич Воронов — медалью «За отвагу».

Охотник подошел. Шаг — спокойный, без суеты, вразвалочку. Медаль приколол сам, не дожидаясь помощи. Пожал руку майору.

— Благодарю, — Михаил качнул головой. Губы сжаты, лицо каменное, только желваки ходят.

— Николай Павлович Семенов — медалью «За спасение погибавших».

Николай вытер руки о фартук — несколько раз, нервно, — подошел. Фартук остался влажным. Прикрепил медаль. Майор пожал ему руку — крепко, но осторожно, не сжимая.

— Спасибо, — сказал Николай. Голос — сиплый, простуженный, с хрипотцой.

Майор повернулся ко всем, обвел взглядом зал:

— Ваш подвиг — пример для всех. Спасибо. — Козырнул — четко, по уставу.

В кафе зааплодировали — громко, радостно, нестройно. Кто-то крикнул «Ура!» Кто-то свистнул — пронзительно, по-деревенски. Хлопали долго, не останавливаясь, пока майор не поднял руку.

Иван Петрович стоял, смотрел на медаль. Белый металл блестел, отражал свет лампы. Улыбался — широко, открыто.

Михаил хлопнул его по плечу — ладонью, с размаху:

— Дед, ты герой.

— Мы герои, — ответил Иван Петрович.

Николай разлил чай по кружкам — всем, до кого дотянулся. Кто-то достал флягу с коньяком — старую, советскую, с выбитой звездой, — плеснул в каждую кружку по глотку. Горячая жидкость смешалась с коньяком, пар стал гуще.

— За победу! — произнес кто-то из гостей — незнакомый парень в камуфляже.

— За победу! — повторили остальные.

Зазвенели кружки — стекло о стекло, громко, весело. Женщина в углу вытирала глаза бабушкиным — в клетку — платком. Мужчина рядом с ней обнял ее за плечи.

Иван Петрович отпил глоток. Поставил кружку на стойку. Посмотрел в окно.

Трасса Р 255 — белая, снежная, уходящая вдаль, до горизонта. Грузовики шли медленно — фары включены, даже днем, как положено в снегопад. Один — «Вольво» с синим прицепом — притормозил у кафе, но водитель увидел толпу через стекло, поехал дальше, не останавливаясь.

— Не последняя это атака, — проговорил Иван Петрович тихо, ни к кому не обращаясь.

Михаил услышал. Встал рядом, тоже глянул в окно. Помолчал.

— Не последняя. Но мы готовы отразить ее.

Иван Петрович кивнул, не отрывая взгляда от трассы.

— Готовы.

Подполковник Морозов представлен к наградам. Убыл в командировку на Северный Кавказ.

Майор Ершов представлен к ордену Мужества посмертно. Доклад начальника гарнизона ушел в Центр. Центр ответил: «Запросим».

Группа «Филин» продолжает службу. Новых вводных пока нет.

Филин вел «УАЗ» по трассе. Снег под колесами взлетал белой пылью, оседал на заднем стекле. Стеклоочистители скребли по лобовому стеклу — снова пошел снег. Медленно, лениво, крупными хлопьями.

Трасса уходила вперед. Белая, бесконечная.