День первый, 17:50–20:15, поселок Средний

Стрелки на приборной панели показывали семнадцать пятьдесят. Патрульная машина — «УАЗ» «Патриот» с синими полосами на борту — въезжала в поселок Средний. Двигатель работал ровно, дворники скрежетали по замерзшему стеклу, смахивая снег в стороны. За окном мелькали редкие огни — поселок жил своей тихой жизнью, не подозревая, что на его окраине затаилась смерть.

Старший лейтенант Илья Ткаченко сидел за рулем, сжимая руль замерзшими пальцами. Сержант Павел Смирнов — на пассажирском сиденье, положив АКС–74У на колени, стволом в пол, палец на цевье, не на спусковом крючке — учили правильно. У Ткаченко за спиной на ремне висел такой же — складной, с коротким стволом, неудобный для дальней стрельбы, но в поселке, среди домов, дальность не нужна.

— Задача такая, — сказал Ткаченко, не отрывая взгляда от дороги. — Объехать поселок, опросить очевидцев, проверить нежилые дома. Если заметим что-то подозрительное — сразу докладывать. В бой не лезть.

— Понял, — ответил Смирнов.

Поправил бронежилет — легкий, второго класса. Автоматную пулю такой не держал. Но в Усолье-Сибирском другого не выдали.

— Стволы наготове.

— Вот и держи.

«УАЗ» свернул с трассы на улицу Центральную. Поселок выглядел тихим, заснеженным. Фонарных столбов мало, свет — только от редких окон, желтых, тусклых, пробивающихся сквозь заиндевевшие стекла. Деревянные дома, многие с заколоченными ставнями, крыши прогнулись под тяжестью снега.

Ткаченко остановил машину у первого дома с горящим окном. Выключил фары, чтобы не привлекать внимания. Выдохнул, облако пара растворилось в морозном воздухе. Вышел, хлопнув дверью. Смирнов остался в машине, не выпуская из рук автомат, но повернув голову, отслеживая обстановку.

Ткаченко постучал в дверь. Костяшки стучали по дереву — глухо, настойчиво. Открыла пожилая женщина в платке, кутавшаяся в теплую кофту. Сощурилась от света — даже тусклого, но после темноты дома режущего глаза.

— Здравствуйте, полиция, — сказал Ткаченко, показав удостоверение. — Не видели сегодня чужих в поселке? Подозрительных? Машины, снегоходы, люди?

Женщина покачала головой, придерживая дверь.

— Нет, сынок. У нас тихо. Только свои.

— А ночью? Не слышали ничего?

— Ночью сплю. Глухая уже.

— Спасибо. — Ткаченко убрал удостоверение. — Дверь запирайте.

Вернулся в машину. Смирнов сделал пометку в планшете — время, адрес, результат.

— Чисто, — сказал.

— Едем дальше.

Второй дом — мужчина чинил забор, несмотря на мороз. В ватнике, шапке-ушанке, с молотком в руке. Увидел полицейскую машину, опустил молоток.

— Здравия желаю, — сказал, вытирая рукавом пот со лба — от работы, не от страха.

— Здравствуйте. Чужих не видели?

— Снегоходы видел. Но наши, местные. У нас тут каждый второй на снегоходе. А чужих… — он задумался. — Нет, не видел.

— Если что заметите — звоните в полицию.

— Обязательно.

Третий дом — женщина выносила мусорное ведро. Увидела полицейскую машину, замерла на мгновение, потом выдохнула — свои.

— Здравствуйте. Чужих не видели?

— Нет, — ответила, поправила платок. — У нас тихо.

— Спасибо.

Четвертый — подросток возвращался из магазина, нес пакет с продуктами. Заметил «УАЗ», остановился.

— Слышал, вы тут ищете кого-то? — спросил он, пряча руки в карманы куртки.

— Ищем. Ты что-то видел?

Подросток оглянулся, понизил голос:

— На Заречной голоса слышал. Вечером, когда стемнело. Странные. Не наши.

— На каком языке?

— Не знаю. Не понял. Но не по-нашему говорили точно.

— А людей видел?

— Нет. Только слышал.

Ткаченко достал планшет, сделал пометку.

— Заречная, — повторил. — Окраина.

— Туда редко кто ходит, — сказал Смирнов. — Дома там старые, заброшенные. Еще до моего рождения построены, а теперь пустуют.

— Поехали.

«УАЗ» двинулся по узким улочкам, сворачивая с одной на другую. Дома здесь стояли глухие, без признаков жизни. Окна заколочены досками, крыши прогнулись, кое-где обрушились. Сугробы по пояс. Следов машин — никаких. Только лыжня, да изредка — следы снегоходов.

На перекрестке Заречной и Лесной Ткаченко заметил пожилого мужчину с лопатой. Тот расчищал дорожку от дома к калитке, не спеша, с передышками. Увидел машину, остановился, оперся на лопату. Ткаченко вышел.

— Здравствуйте. Полиция. Вы здесь живете?

Мужчина кивнул, тяжело дыша.

— Живу. Дом через два от меня. А этот, — он кивнул в сторону заснеженного здания, — заброшенный. Лет пять как никого нет. Хозяин умер, наследники не приехали.

— А сегодня чужих не видели? В том доме?

Мужчина нахмурился, почесал щетинистый подбородок.

— А вот сегодня утром я свет видел. В том доме. Красный такой, тусклый. Из-под досок. Думал, показалось. А сейчас, — он повернулся к дому, всмотрелся, — сейчас тоже вроде светится. Только слабо.

— Красный свет?

— Ну да. Не яркий. Как от фонарика с красной лампочкой.

— Людей не видели?

— Не видел. Но слышал. Голоса. Не наши. На чужом говорили.

— На каком языке?

Мужчина развел руками.

— Не знаю, сынок. Я в языках не разбираюсь. Английский, может? Или еще какой. Но не по-нашему.

— Спасибо, отец. — Ткаченко положил руку ему на плечо. — Уходите в дом и не выходите. Закройтесь изнутри. Поняли?

— Понял, — мужчина кивнул, закинул лопату на плечо и пошел к своему дому, то и дело оглядываясь на полицейскую машину.

Ткаченко вернулся в «УАЗ», захлопнул дверь. Посидел секунду, собираясь с мыслями. Смирнов молча смотрел на него.

— Красный свет, — сказал Ткаченко. — Голоса на английском. Это они.

— Те самые? С трассы?

— Те самые.

Ткаченко достал рацию. Нажал на кнопку передачи. В эфире — тишина, потом короткий шум и голос Громова — спокойный, деловой, без лишних эмоций.

— Гром, это Кедр, — сказал Ткаченко. — В поселке Средний, улица Заречная, заброшенный дом. Очевидец видел красный свет и слышал голоса. Говорили не по-русски, предположительно на английском.

Голос Громова ответил сразу:

— Понял, Кедр. Подъезжайте к дому, проверьте. Если обнаружите подозреваемых, не вступайте в бой. Доложите сразу. Повторяю: в бой не вступать. Вы поняли?

— Понял, — ответил Ткаченко. — Не вступать. Доложить.

— Ждем доклада. Конец связи.

Ткаченко убрал рацию в чехол на поясе. Повернулся к Смирнову. Тот уже передернул затвор АКС–74У, досылая патрон в патронник. Лязг металла прозвучал в тишине кабины резко, как выстрел.

— Готов, — сказал Смирнов.

Ткаченко достал свой автомат, снял с предохранителя, передернул затвор. Проверил — магазин полный, тридцать патронов. Еще два запасных магазина на поясе.

— Поехали.

«УАЗ» медленно поехал по Заречной. Дорога здесь почти не чищена — колея от редких машин, снег по ступицу. Колеса скрипели по насту, иногда проскальзывали, но машина шла — полный привод, резина шипованная. Смирнов смотрел по сторонам, держа автомат наготове, стволом в окно. Ткаченко вел машину, поглядывая то на дорогу, то на дома.

Из-за поворота показался дом. Одноэтажный, деревянный, с покосившимся крыльцом. Окна заколочены досками крест-накрест. Крыша просела, с углов свисают сосульки — длинные, тяжелые. Двор занесен сугробами, калитка сорвана с петель, валяется в снегу. Ткаченко остановил машину в тридцати метрах от крыльца. Фары выключил, оставил только габариты. Двигатель не глушил.

— Вижу свет, — сказал Смирнов, вглядываясь в щели между досками. — Между досками. Красный. Слабо, но есть.

— Я тоже.

Ткаченко потянулся за рацией. И в этот момент из окон дома ударили очереди. Хлопки выстрелов с глушителями — короткие, сухие, похожие на удары деревянным молотком по подушке. Стекла посыпались наружу, брызнули осколками на снег. Первая пуля пробила капот. Металл звякнул, из-под капота повалил пар. Вторая — попала в лобовое стекло, прошла в сантиметре от головы Ткаченко, вонзилась в спинку его сиденья. Третья ударила в зеркало заднего вида — пластик и стекло разлетелись по салону.

— В укрытие! — закричал Ткаченко.

Они вывалились из машины одновременно, две двери распахнулись. Упали на снег за открытыми дверьми — ледяная крошка забилась за воротник, обожгла шею. Смирнов, падая, уже вскинул АКС–74У и дал длинную очередь в сторону дома — не целясь, на подавление цели. Пули щелкали по кузову «УАЗа», по броне дверей, по асфальту под машиной. Одна рикошетом взвизгнула, ушла в сугроб.

Ткаченко нажал на передачу рации:

— Гром, это Кедр! Нас обстреливают из дома на Заречной, семь. Требуем подкрепление! Повторяю: мы под огнем!

Голос Громова:

— Принял, фиксирую. Держитесь! Высылаю СОБР. Ориентировочное время прибытия — двадцать минут.

— Понял.

Ткаченко убрал рацию. Выглянул из-за двери. Трое диверсантов вели огонь из дома. Один — из окна слева, второй — из двери, приоткрыв ее и стреляя в щель, третий — из-за угла сарая напротив, стоя на колене в снегу. Автоматы с глушителями — длинные стволы, матово-черные в свете уцелевшей правой фары. На головах — приборы ночного видения.

— Их трое! — крикнул Ткаченко, перекрывая стрельбу. — Автоматы, приборы ночного видения!

— Вижу! — ответил Смирнов и снова дал очередь, заставив диверсантов пригнуться.

Ткаченко скинул с плеча автомат и открыл огонь. Короткая очередь — три-четыре патрона — в сторону окна. Пули ударили в стену, выбили щепки, доски треснули.

Диверсанты ответили — плотно, зло. Очереди сливались в сплошной треск. Пули щелкали по кузову, одна пробила капот в другом месте, вторая разбила правую фару. Осколки стекла брызнули на снег, засверкали в свете уцелевшей левой.

— Береги патроны! — крикнул Смирнов. — Надо продержаться двадцать минут!

— Продержимся!

Ткаченко перекатился к заднему колесу, стреляя на ходу. Смирнов поднялся на одно колено, вскинул автомат, прицелился. Длинная очередь — почти целый магазин — в окно, откуда вел огонь диверсант. Пули крошили доски, выбивали щепки, одна зацепила диверсанта — тот вскрикнул, отпрянул от окна.

— Есть! — крикнул Смирнов. — Зацепил!

— Не расслабляйся!

Диверсанты не унимались. Двое из них попытались сменить позиции — один перебежал от окна к двери, второй — от сарая к углу дома. Ткаченко поймал его в прицел, дал очередь. Пули ударили в снег перед диверсантом, вздыбив фонтан ледяной крошки. Тот откатился назад.

— Сидят! — крикнул Ткаченко. — Не вылезают!

— Держи их! Не дай высунуться!

Они стреляли плотно, сменяя друг друга. Как только у одного заканчивались патроны, второй продолжал вести огонь. Ткаченко менял магазины на ходу, зажав автомат между коленями, доставая новый из разгрузки. Смирнов делал то же самое.

— Осталось два магазина! — крикнул Смирнов.

— У меня полтора!

Диверсанты попробовали выскочить из дома — дверь распахнулась, один высунулся на крыльцо, автомат на изготовку. Ткаченко ударил очередью — пули застучали по косяку, по доскам крыльца, вздыбили снег. Диверсант захлопнул дверь, отскочил внутрь.

— Не выйдут!

— Держи!

Прошло десять минут. Потом пятнадцать. Руки замерзали — перчатки промокли от снега, пальцы теряли чувствительность. Ткаченко перехватывал автомат то одной рукой, то другой, растирая ладони о куртку. Смирнов тяжело дышал.

Диверсанты вели огонь, но уже не так активно. Плотный ответ полицейских прижимал их к полу, не давал вести прицельную стрельбу. Пули свистели над головой, врезались в стены, выбивали щепки.

— Слышишь? — крикнул вдруг Смирнов.

Ткаченко прислушался. Сквозь стрельбу доносился гул. Тяжелый, мощный, с хрипотцой. Двигатели «Тигров».

— Слышу! — ответил Ткаченко. — Идут!

Гул приближался. Диверсанты в доме забегали, закричали на английском. Пытались организовать вылазку — двое одновременно высунулись из разных окон. Ткаченко и Смирнов ударили очередями. Диверсанты отпрянули.

— Не выйдут!

Желтые лучи фар пробили снегопад. Два «Тигра» вынырнули из темноты, бронированные машины с проблесковыми маячками. Остановились в ста метрах от дома, прикрыв позицию полицейских, — подставляя борта под возможный огонь из дома.

Из первой машины никто не вышел. Из люка на крыше высунулся пулеметчик — спаренный ПКМ на турели, ствол в сторону дома. Короткая очередь — контрольная, поверх голов.

Диверсанты притихли. Перестрелка замерла на несколько секунд. Только тогда из первой машины, со стороны, противоположной дому, открылась дверь. Из нее, пригибаясь, выскользнул подполковник СОБР. За ним — двое бойцов, прикрывая его со спины. Передвигались перебежками, используя броню «Тигра» как укрытие, и только когда достигли «УАЗа» полицейских, выпрямились.

Полковник присел на корточки за капотом патрульной машины. Бойцы рассредоточились по обе стороны. Он оглядел Ткаченко — окровавленное лицо, разорванный рукав куртки. Смирнова — с автоматом, прижавшегося к заднему колесу.

— Живы? — спросил полковник.

Диверсанты снова открыли огонь — но уже беспорядочно, наугад.

— Живы! — ответил Ткаченко. — В доме трое. Сидят, не вылезают. Мы их двадцать минут держали под плотным огнем.

— Потери?

— Ни у нас, ни у них.

Полковник качнул головой.

— Отходите за «Тигры». Дальше мы сами.

Ткаченко хотел возразить — но передумал. У него оставалось полмагазина.

— Понял.

Полковник дал сигнал бойцам. Те открыли плотный огонь по дому — длинные очереди из автоматов, плюс пулемет с «Тигра» ударил поверх крыши. Под этим прикрытием Ткаченко и Смирнов перебежками отошли к бронированным машинам. Упали за колеса «Тигра», тяжело дыша.

Полковник остался у «УАЗа» — пригнувшись, используя его как укрытие. Достал рацию.

— Всем группам: оцепление. Перекрыть все выходы из дома. Штурм — через две минуты.

Бойцы рассыпались. Четверо — в цепь, перекрывая выходы. Двое — к углам, на случай если диверсанты попытаются уйти через окна. Пулеметчик на «Тигре» продолжал держать дом под прицелом. Полковник подошел к бойцам, начал отдавать команды для штурма.

Ткаченко смотрел на дом. В окнах мелькали тени. Диверсанты перемещались, готовились к обороне. Красный свет изнутри падал на снег перед домом, окрашивая его в буровато-розовый цвет.

«Теперь дело за отрядом специального назначения, — подумал Ткаченко. — Мы сделали все, что могли».

Он перевел взгляд на Смирнова. Тот сидел на корточках, сжимая АКС–74У. Кровь на щеке засохла, превратилась в темную корку.

— Как ты? — спросил Ткаченко.

— Нормально.

— Руки трясутся?

Смирнов опустил глаза на свои руки. Пальцы дрожали мелкой дрожью.

— Трясутся.

— Это пройдет.

— Знаю.

Из дома — снова раздались крики на английском. Полковник поднял руку. Бойцы замерли. В рации прозвучал голос полковника:

— Кедр, это Лютый. Мы на позициях. Держитесь.

Ткаченко нажал на передачу:

— Держимся.

Убрал рацию. Прислонился к броне «Тигра». Полковник опустил руку.

— Всем группам — приготовиться к штурму.

Ткаченко закрыл глаза. Штурм начинался.