Ардашев проснулся от яркого утреннего света, пробивавшегося сквозь щель в портьерах. Ночь прошла спокойно, но не принесла желанного отдыха. В голове, словно назойливые мухи, роились мысли о вчерашнем дне: визит в тюрьму, разговор с Чаплыгиным и туманные контуры ещё не до конца понятного дела.

Он принял ванну и, облачившись в строгий чёрный сюртук, идеально подходящий для траурного визита, спустился в ресторан отеля. Утренний Неаполь уже начинал шуметь, но вместе с суетой из открытого окна в залу проникал свежий весенний ветер.

Завтрак в «Бристоле» представлял собой не просто приём пищи, а целый ритуал, выверенный до мелочей. Официант в белоснежной куртке бесшумно сервировал столик: приборы с гравировкой отеля и тончайший лиможский фарфор[31]. Сначала подали кофе — тот самый, густой и обжигающий, в начищенном сосуде с длинным носиком. Затем принесли свежевыжатый сок из красных сицилийских апельсинов в запотевшем бокале.

Основное блюдо состояло из двух яиц пашот, идеально сваренных, с дрожащими, как желе, белками и жидкими, янтарными желтками. Их подали на поджаренном куске пшеничного хлеба с тонким слоем масла, рядом с несколькими ломтиками нежной ветчины и горстью свежей рукколы. В плетёной корзинке дымились тёплые булочки-сфольятелле[32] с рикоттой, а в хрустальной вазочке переливался на солнце густой инжирный джем. Ардашев ел неторопливо, наслаждаясь тишиной и безупречным обслуживанием, столь разительно контрастировавшим с тем миром, в который ему предстояло окунуться.

Закончив трапезу, он подозвал портье и попросил не только заказать коляску, но и объяснить извозчику, что его нужно доставить в похоронное бюро.

Через несколько минут у входа его уже ждал лакированный кабриолет с откинутым верхом.

Кучер, щёлкнув вожжами, направил лошадь вниз по склону холма.

Они ехали не по центральным проспектам, а по боковым улочкам района Кьяйя, где жили состоятельные неаполитанцы. Здесь не было нищеты и суеты старого города. За высокими коваными оградами виднелись сады, где глицинии свешивали лиловые гроздья, а на клумбах уже вовсю цвели ирисы и алые маки. Вскоре экипаж остановился перед витриной, задрапированной чёрным крепом. Над дверью висела скромная вывеска: «Похоронные почести».

Внутри было тихо. Вдоль стен стояли образцы надгробий, а на подставках красовались венки из искусственных и живых цветов. Хозяин, сухой старик в чёрном сюртуке, с лицом, словно обтянутым пергаментом, вышел из-за конторки.

— Мне нужен венок, — проговорил Клим на французском. — Большой, из свежих белых лилий. И траурная лента.

Климу повезло. Старик прекрасно владел языком Дюма и указал на пышный венок, источавший горьковато-сладкий аромат.

— Что написать на ленте, месье?

— «Париж скорбит о тебе, Винченцо», но только по-французски.

Хозяин, не задавая лишних вопросов, вывел золотыми буквами продиктованную фразу каллиграфическим почерком: «Paris te pleure, Vincenzo».

Расплатившись, Клим вернулся в экипаж. Венок занял соседнее сиденье.

— Теперь в переулок Семи Скорбей, к палаццо Монтесано.

— Это в Испанских кварталах, синьор, прямо за Виа Толедо, — уточнил извозчик. — Поднимемся вверх по склону.

Дорога в сердце старого города оказалась путешествием в другую эпоху. Коляска нырнула в узкий каменный проход, где дома теснились так близко, что, казалось, подпирали соседей. Солнечный свет сюда почти не проникал, оставаясь где-то в вышине, на уровне крыш. Экипаж с трудом лавировал между тележками торговцев, ослами, гружёными овощами, и стайками играющих детей. Наконец они вывернули на небольшую площадь и остановились перед массивным зданием.

Палаццо Монтесано представляло собой суровое четырёхъярусное строение из потемневшего от времени серого туфа. Оно выглядело древним и гордым, как старый аристократ, не желающий признавать бедность. Окна второго, парадного этажа были закрыты тёмно-зелёными ставнями, а одно из них занавешено чёрной тканью — знак траура. Внизу виднелась скромная, но изящная вывеска: «Антиквариат Монтесано».

Ардашев расплатился с извозчиком и, взяв венок, вошёл под своды тёмной арки. Швейцар в поношенной ливрее скорбно поклонился и указал на широкую мраморную лестницу, ведущую наверх.

Наверху его встретила почти полная тишина, нарушаемая лишь приглушённым покашливанием. Он оказался в просторной Большой зале под расписным плафоном, где нимфы и сатиры безучастно взирали на земную скорбь. Большую часть стены укрывала шпалера — вполне сносно сохранившийся старинный гобелен, детально изображающий сцену «Охоты Дианы». Из угла доносилось мерное, глуховатое тиканье напольных английских часов. Длинный стол, накрытый плотной скатертью, на время прощания переставили к самой дальней стене, а вдоль левой выстроились деревянные кресла с высокими резными спинками и подлокотниками — так, чтобы скорбящие могли сидеть, обратив взоры на покойного.

В самом центре залы, на специальном постаменте, утопая в цветах, стоял открытый гроб из тёмного полированного дуба. Горели длинные восковые свечи в бронзовых канделябрах, их пламя слегка колыхалось от сквозняка, отбрасывая на стену тени. Вместо фотографии у изголовья висел большой парадный портрет графа в полный рост — высокомерный пожилой господин с тонкими губами и холодным взглядом смотрел на собравшихся.

Клим, держа в руках котелок, медленно подошёл к гробу. Лицо покойника напоминало восковую маску. Ардашев поклонился и аккуратно приставил венок к подножию так, чтобы была видна надпись на траурной ленте. Расчёт был верен. По зале пронёсся едва слышный шёпот. Все взгляды обратились к нему.

Из группы скорбящих отделилась женская фигура и плавно двинулась навстречу. Судя по всему, это была вдова Аурелия Монтесано. Графиня в платье из чёрного муара, сшитом по последней парижской моде, поражала величественной красотой. Наряд выгодно подчёркивал её тонкую талию и высокую грудь. Глубокое декольте, целомудренно прикрытое прозрачной вставкой из тёмного кружева, скорее притягивало взоры, нежели скрывало прелести. Длинные перчатки плотно облегали руки до локтей. Под изящной шляпкой с вуалеткой горели большие тёмные глаза. Прямой, правильный нос и пухлые губы выдавали её чувственную натуру. Лицо контессы не выражало и толику грусти — лишь лёгкую скуку и живое любопытство. В ушах сверкали крупные бриллианты, ловившие отблески свечей. Весь её облик кричал не о горе, а о торжестве красоты и богатства.

— Monsieur, — её голос прозвучал как тихая музыка, с лёгким певучим французским акцентом. — Мы не имели чести быть представленными друг другу. Я контесса Аурелия Монтесано. Судя по надписи на траурной ленте, вы знали моего покойного мужа в Париже?

— Мадам, — Ардашев склонил голову, — позвольте представиться: Клема́н Ардаше́фф. Примите мои глубочайшие соболезнования. Я, к сожалению, не был знаком с графом лично. Я прибыл в Неаполь, прочитав в парижской газете объявление о предстоящем аукционе. Особенно меня заинтересовал один лот. Я надеялся сам засвидетельствовать почтение вашему супругу и попытать удачи на торгах.

На лице вдовы отразилось лёгкое разочарование, быстро сменившееся живым интересом.

— Ах, аукцион… Да, Винченцо возлагал на него большие надежды. Какая трагедия, что всё так случилось.

Она произнесла это ровным, почти безучастным тоном без капли печали.

Рядом с ней стоял высокий молодой человек, тот самый Доменико, известный по рассказу Чаплыгина. Он был примерно ровесником Ардашева, с тонкими усиками, чёрными кудрявыми волосами и заострённым, почти женственным подбородком. В его глазах читалась то ли грусть, то ли затаённая обида. Он смотрел на Клима с нескрываемым подозрением.

— Мадам, — продолжил Ардашев, немного понизив голос, — поскольку я иностранец и, к несчастью, совсем не владею итальянским, мне крайне необходим надёжный чичероне и переводчик на время пребывания здесь. Вы не могли бы порекомендовать кого-нибудь, достойного доверия? Боюсь нарваться на мошенников или, что ещё хуже, на людей, связанных с каморрой.

Аурелия бросила быстрый, оценивающий взгляд на Доменико, и в её глазах мелькнул хитрый блеск.

— Но зачем же искать кого-то на стороне, месье? Секретарь моего покойного мужа сейчас совершенно свободен. Он прекрасно владеет французским и знает город как свои пять пальцев. Он вам поможет. Правда, Доменико?

Она сказала это так, словно отдавала приказ. Ардашев понял, что вдова мгновенно ухватилась за возможность оставить при себе связующую нить с привлекательным иностранцем.

На лице Доменико вспыхнул румянец уязвлённой гордости. Его явно задело, что им распоряжаются как вещью.

— Мадам права, — ледяным тоном произнёс он, обращаясь к Климу. — Я могу вам помочь. Но должен предупредить: мои услуги стоят дорого.

— Не думаю, что это станет проблемой, — спокойно ответил Ардашев, давая понять, что готов платить.

Доменико нехотя кивнул, словно делая одолжение.

Рядом с вдовой всё это время находился статный господин лет сорока, с безупречно ухоженной бородкой в стиле Наполеона III и такими же холёными усами. Настоящий красавец, из тех, что легко покоряют женские сердца. Он не понимал французского, и, вероятно, поэтому бросал на Ардашева короткие, ревнивые взгляды, совершенно игнорируемые контессой.

— Когда и где состоится отпевание? — спросил Клим, возвращая разговор в подобающее русло.

— Завтра в десять утра в базилике Сан-Доменико-Маджоре. Это совсем рядом, в пятнадцати минутах ходьбы. Надеюсь, вы остановились не слишком далеко отсюда? — спросила она, и её взгляд задержался на нём чуть дольше, чем того требовали приличия.

— Отель «Бристоль», — ответил Клим.

Лицо Аурелии просветлело; она понимающе и с уважением кивнула.

— О, это лучший отель в Неаполе. Вы сделали правильный выбор.

— Я обязательно буду завтра на прощальной литургии, — пообещал Ардашев. — Ещё раз примите мои соболезнования.

Он поклонился вдове, кивнул Доменико и, бросив короткий взгляд на ревнивого красавца, направился к выходу.

Уже сидя в коляске, уносившей его прочь из этого невесёлого места, Ардашев перебирал в памяти увиденное. Кокетливая, не скрывающая своего торжества вдова и молчаливый ухажёр рядом с ней. Униженный, но гордый секретарь. Театральное горе и едва сдерживаемые страсти. «Безусловно, в семье покойного графа Монтесано спрятано слишком много тайн, — мысленно проговорил Клим. — Теперь следует отыскать главную. Именно её разгадка и приведёт к поимке убийцы».