Софье Багдасаровой

Если бы те, кто распространяет пристрастие к благородным и похвальным сторонам своего дарования, даже, так сказать, на его рубцы и родимые пятна, прилагали усердие, с каким они заставляют других любить свои недостатки, к тому, чтобы изгладить из своего нрава и обычая все постыдное, мы видели бы вокруг себя лишь дивные успехи человеческого гения и ничего иного. Однако покуда все на свете идет обычными путями, нам придется привыкнуть, что истинное понимание искусства достигается медленно, всюду затемняемое леностью и самомнением, оттого что множество людей, как говорит Сенека, знают свои пороки, но любят их.

Паоло Беллаччо из Ареццо, щедро одаренный природой, от своих ранних успехов, а больше того от присущего ему легкомыслия, впал в такое самохвальство и своеволие, что загубил бы и то, что было ему отпущено, если бы судьба не озаботилась своевременно наставить и отрезвить его долгими невзгодами и тщетными ожиданиями.

Еще в молодости для одного миланского купца, заказавшего картину о всемогуществе любви, Паоло написал миртовую рощу и в ней распятого Купидона. С удивительным искусством изобразил он те воздушные поля, о которых говорит Вергилий, заросли камыша и молчаливый ручей; его неподвижность Паоло передал таким образом, что все предметы, кои над ним свешиваются, отразились совершенно без искажения, как в стоячей воде, не возмущаемой ни малейшим ветром. Еще он разбросал там и сям маки, нарциссы и другие цветы, выписанные с большой тщательностью и призванные представить царство сна, где бродят души героев. Справа изобразил он Купидона, совсем мальчиком, привязанного к дереву, так что видно, как скрученные веревки впиваются в его кожу, с боязливым взглядом искоса и полуоткрытым ртом, словно он хочет заплакать, а вокруг него женщины, коих его власть довела до безумия и гибели, несущие в руках орудия своей смерти. Тут Федра поднимает над головою петлю, а Дидона отстраняет ее одной рукой, держа в другой короткий меч. Там Семела, отлично написанная в великолепном и смелом сокращении, рвется вперед, простирая перед собою факел, и его дымным пламенем озаряется нежное тело бога, а рядом с нею Сапфо, указывающая на обрывистую скалу, которую видно в отдалении. Не желая выводить слишком много фигур ― ибо он старался о крепком и простом замысле, который потом можно обогатить изяществом в рисунке и разнообразием групп и движений, ― Паоло с великим остроумием собрал несколько героинь на заднем плане, где они, загораживая от зрителя туманное сияние со стороны ручья, выглядят на его фоне темными тенями, какими и положено им быть на том свете. Счастье, сопутствовавшее его таланту, помогло сделать колорит столь мягким, объединив цвета дымчатыми переходами, что мало кто в ту пору, по общему мнению, был лучше способен передавать свежесть и подвижность живого тела. Купец, однако, отказался платить обещанное, поскольку картина показалась ему лишенной должного величия и не вызывающей жалости, и Паоло, сказав, что коли так, жалость придется вызывать самому живописцу, приступил к купцу с горячими увещеваниями, которые нимало не подействовали; тогда Паоло, раздраженный тем, как отнеслись к его лучшему созданию, и приговаривая, что ломбардцы не смыслят в хорошей живописи, так их испортила немецкая манера, которой они предались, принялся после каждых переговоров с миланцем портить вещь, созданную с таким тщанием и ученостью, именно: в первый раз он начисто записал Федру, изобразив на ее месте ветвистый мирт, украшенный гирляндами, какие вешают девушки. Потом таким же образом он расчелся с Миррой, превратив янтарь, ею бросаемый, в стаю светляков, и поочередно поступил так с остальными женщинами, а под конец исчез и Купидон. К тому времени купец, видя, что все вокруг в один голос порицают его невежество и ослиное упрямство, переменил свои мнения и готов был заплатить Паоло, сколько он хочет, но тот все же закрасил Купидона, рассудив, что мальчик, привязанный среди пустынного леса, лишь заставит всех смеяться над его работой, а потом уж продал миланцу оставшуюся рощицу, с прекрасным колоритом, но навлекающую упреки по части освещения, ибо факел с картины исчез, а у Паоло недостало терпения пройтись заново по древесной коре и отовсюду убрать его отсветы. Эту историю он любил вспоминать, хвалясь, что Аполлон заставил покрыться корой одну только женщину, а он, Паоло, ― целых пять; поэтому его стали звать не Паоло Беллаччо, а Паоло делле Радиканти, каковое прозвище он слышал не без удовольствия. Впоследствии эта картина принадлежала феррарцу Доссо, который показал, что и в Ломбардии умеют ценить богатство выдумки и прелесть колорита, ибо, непрестанно глядя на эту картину и как бы советуясь с ней, он многое от нее воспринял в тех историях Геркулеса, кои во множестве написал вместе со своим братом для герцогского дворца, особенно там, где ему потребовалось выписать лунный свет на коре щелистого дуба.

Одно время Паоло пребывал в Королевстве, где работал в Аверсе, в монастыре Св. Доминика, и в других местах, но когда скончался Джованни, архиепископ Тарентский, который покровительствовал ему и обещал заказать много значительных вещей, ему вздумалось уехать в Палермо, куда его звали некоторые знатные знакомцы; и вот, будучи в Бриндизи, он взошел на корабль, отправлявшийся на Сицилию, но задул противный ветер, и они не смогли покинуть гавани. Через день-другой погода вернулась, и Паоло дали знать, что судно готово, но только он поднялся туда, как снова собралось ненастье, и такое же дело случилось и в третий раз, после чего Паоло вернулся на постоялый двор в прескверном расположении духа и с тяжелыми думами и опасениями, ибо скудные деньги, коими он располагал, подходили к концу, а до Палермо, где он рассчитывал подправить свое состояние, оставалось столько же пути, как было с самого начала. По этой причине, равно как потому, что волнение отбивало у него аппетит, он лег спать на пустой желудок, и той же ночью ему приснился сон, который можно назвать воистину чудесным и вне всякого сравнения, именно: явился ему седовласый старец божественного вида и сказал, многократно называя Паоло по имени, что он-де святой такой-то, некогда подвизавшийся в этих краях, где и поныне чтут его память в храме, мимо которого Паоло, верно, случалось проходить; однако меж тем как другие храмы в изобилии украшены росписями, что привлекает к ним не только верующих, но и знатоков искусства, посвященный ему храм не отмечен приличной кистью. Потому, видя, что Паоло здесь и готов покинуть Бриндизи, он-де, не жалея упускать счастливую возможность, и задержал его, насылая бурю на море, в намерении просить, не возьмется ли Паоло за эту работу. Я знаю, о каком святом идет речь, но не стану его называть.

Но в Паоло, едва он услышал таковые увещевания, возгорелась вся его несговорчивость, ибо он был таким упрямцем, что не позволил бы принуждать себя никому, даже и святому, и чем больше его нудили, тем изобретательней он был в доводах и средствах, чтобы уклониться от дела. И вот поутру, едва восстав от сна, он явился в указанный храм к настоятелю и выказал намерение завтра же взяться за работу, выговорив лишь, чтобы его кормили досыта, пока он тут будет, и плату запросив самую ничтожную, а сам рано поутру перенес свои вещи на корабль, уже готовый отплыть, и считал, что сыграл славную шутку со святым; однако стоило кораблю выйти в море, неся на себе Паоло, весьма довольного собой, как небо померкло, ударил ветер и понес их прочь. В мгновение ока они потеряли из виду берег, и хотя пытались держать управление, вскоре были унесены во среду пучины и потеряли всякую надежду поправить дело своей ловкостью и упорством. Тогда среди моряков поднялось жалобное стенание, ибо они бросили весла и снасти, думая, что все умрут и выплеснутся в море подобно воде, а в ожидании этого глядели на небо и рассказывали друг другу, кто чем согрешил, и между тем Паоло обмолвился кому-то о вчерашней проказе, ведь таково было тщеславие этого человека, что даже тут он не мог удержать язык, и слова его растеклись по палубе, как благовонное масло, передаваемые от одного к другому. Услышав, какого именно святого он обошел, моряки завопили еще сильнее, заглушая всех демонов бури, и начали спрашивать Паоло, где был его разум, когда он решил вздорить с человеком, стяжавшим такое благоволение в очах Божиих, что ему ничего не стоит потопить любой корабль со всем, что на нем, в мгновение ока, будто его и не было; и что впредь, если ему захочется сгребать угли себе на голову, пусть докучает какому-нибудь святому, который имеет власть над зубной болью или чем-то подобным, потому что всё лучше, чем кормить тунцов на морском дне.

Паоло, застигнутый, где не думал, видя и ярость ветров, налетевших со всех сторон, и напор волн, и поминутные зарницы, и весь корабль, гнущийся и стонущий от свирепого ненастья, а также и то, что иные из моряков приступают к нему с намерением выкинуть в воду, чтобы избавиться от этого проклятия, пригрозил им словами Иова, что Бог не дает уйти без отмщения: подлинно, сказал он, славно вы поладите со святым таким-то, если вместо того, чтобы вернуть ему живописца, ради которого он поднял против вас воду и воздух, утопите его, как котенка в бочке; тогда вы точно узнаете, сколь дивен Бог во святых Своих, и кое-что сверх того. От этой проповеди в моряках унялась кровожадность, и Паоло благословил свое красноречие, всегда приходившее на помощь его безрассудству, однако тут моряки начали требовать от него, чтобы он принес расторопное покаяние и умилостивил святого, покамест их не унесло в Турцию или в Берберию, где мавры закуют их в цепи и обратят в рабство; и сам Паоло, тоже имея мало желания попасть к туркам, ибо у них он лишился бы того единственного занятия, в котором, как ему казалось, он преуспел, крепко задумался, как ему выйти из нынешней тесноты, и наконец надумал. Он спустился вниз и, выбрав уголок борта между ребрами, немногим больше одной канны в высоту и двух канн в ширину, который показался ему пригодным для его затеи, велел растащить оттуда бочки и выстругать борт поглаже, а пока моряки этим занимались, промыслил в их запасах немного сыру, муки, соли, оливкового масла, и с их помощью худо-бедно сделал грунтовку и начал готовить краски; а чтобы моряки не роптали на то, как он разделался с их запасами, Паоло, вспомнив, что у него на пальце гемма из ляпис-лазури, без сожаления перетер ее у всех на виду, чтобы получить синий цвет. Так приступил он к делу, приговаривая, зачем живописцу жженая слоновая кость, когда есть корабельная сажа и истинное благочестие, и, кое-как вспомнив, какие подвиги прославили его покровителя, решил изобразить видение об участи некоего епископа: именно, когда этот епископ скончался, помянутому святому представился спор ангелов и бесов из-за его души, так что первые тянули покойника на небо, приводя свидетельства щедрости, с какою он украшал храмы, поновляя ветхие и возводя новые, и многочисленных дел милосердия, а бесы, повиснув на его ногах, кричали, что он был заносчив и превыше всего любил мирскую пышность, так что день напролет мог забавляться со своими собаками, племянниками, перстнями и конями, в суетах забывая самое имя Христово. Вспомнив эту историю, Паоло взялся за нее с легким сердцем, даром что промышлял там вроде апулийского ныряльщика, а когда ему говорили, что не пристало такими вещами расписывать корабль, он отвечал, что прежние живописцы не считали зазорным расписывать конюшни и подобные помещения, ничем не чище корабельного нутра.

Первым делом он изобразил святого, который, со скорбью взирая на происходящее, обращал очи к Богу, моля смилостивиться над душой епископа. Чтобы изобразить бесов, он зазывал к себе то одного, то другого моряка и писал с натуры, придавая каждому лицу печать того или иного порока, а иной раз совмещал черты нескольких моряков в одном демоне, как Леонардо, который, когда ему понадобилось изобразить чудовище, напустил в комнату ящериц, сверчков и тому подобных тварей, чтобы, взяв от каждого понемногу, составить из них нечто невиданное и воистину отвратительное. И хотя морякам не больно нравилось, как он их честит, Паоло при каждом случае угрожал им небесным гневом и, можно сказать, совсем заградил им уста, ходя между ними, как в львином рву. Среди прочих был на корабле мальчик редкой красоты, любимец капитана, всюду возившего его с собою, и вот этого мальчика Паоло выбрал, чтобы дать всем ангелам на своей картине тонкие нежные лица, и сделал их не только живыми по колориту, но и объемными благодаря ракурсам и тому тщанию, какое он вложил в изображение свивающихся и ложащихся складок на их одеяниях, придавая им разные выражения и позы, так что кажется, будто блаженные духи и ангелы на небе именно таковы, как он их изобразил, и испытывая при этом разные досады от капитана, который, не находя себе места от ревности, то и дело спускался посмотреть на них, под предлогом, чтобы не наделали пожара. В лице же епископа Паоло изобразил самого себя, окруженного хором ангелов, восторгающих его в небесную обитель, в ракурсе столь удачном, что кажется, будто его фигура проникает сквозь выгнутые доски борта; таковы же и ангелы, вьющиеся подле него в разных положениях, и все это распространяло чудесный дух тимьяна и базилика, из которых он делал зеленую краску. В чертах епископа читается ужас, смешанный с надеждою, и Паоло изобразил еще, как, исторгаемый из лап демонов, он, однако же, напоследок обращает на них пристальный взор, будто не в силах оторваться от соблазнов, в которых укоренился привычкой: тут Паоло превзошел сам себя, выразив нечто достойное скорее философа, нежели живописца. Завершив все это и видя, что у него остается краска, он в нижнем углу картины изобразил бочонок, из тех, в которых перевозят солонину, и так хорошо, что те, кто смотрел на картину, хотели отодвинуть этот бочонок, чтобы увидеть, что он загораживает. И покамест Паоло продолжал работу, буря над ними не уставала, гоняя их так, что они перестали гадать, где находятся, однако стоило ему счесть свою работу законченной, как тучи рассеялись и моряки увидели, что, незаметно миновав пролив Харибды, находятся теперь близ Липарских островов, откуда они, ободрившись, быстро и без огорчений добрались до Палермо.

Паоло почитал эту работу выше всего, что он сделал, и хвалился своим счастьем, ведь то, что могло его погубить, послужило его славе, дав ему сделать картину, которая не ждет, когда к ней придут, но сама путешествует из края в край. Вышло, однако, не так, как он думал, ибо корабль этот, придя в Палермо, больше не выходил в плаванья, люди с него разошлись, так что нам не доводилось видеть человека, который точно знал, где этот корабль и цел ли он, не говоря уж о тех, кто своими глазами видел это создание Паоло и мог о нем правдиво рассказать. А Паоло, хотя и понимал, что трюмная влага, из-за которой грунтовка и краски не могут просохнуть как следует, сделает так, что его картина не заживется на этом свете, если о ней не позаботиться, однако пальцем о палец не ударил, чтобы ее вызволить, а ведь это было нетрудно, поскольку с помощью деревянных брусьев и железных связей можно смастерить арматуру, благодаря которой даже стены с фресками переносят нетронутыми с места на место, ― но Паоло и сам не выказал такого желания, и другим не давал этого сделать. Я думаю, что теснота этого выгнутого места, коим он был ограничен, недостаток света и непрестанная качка, а также краски бог весть из чего и неимоверная быстрота, с какою он начал и совершил свои труды, привели к тому, что Паоло написал свою историю самым скверным пошибом с мелкими и пестрыми фигурами, вроде того, как в былые времена расписывали большие сундуки гербами и кентаврами, и вот, видя, что эта мазня не прибавит ему славы, он оставил ее в жертву плесени, а себя утешал баснями о том, как она хороша сверх всякого описания.

После всего этого, поработав на Сицилии и в иных местах и видя, что любовь к нему охладела, а прежней сноровки у него уже нет, он вернулся в Ареццо, рассчитывая, что его слава там обновится, подобно фениксу. То ли потому, что от пережитых бедствий самомнение в нем поубавилось, то ли потому, что он замечал вкусы аретинцев и хотел им польстить, только он проявил редкую склонность подражать манерам старых живописцев, в чем достиг большого искусства, будто бы наслаждаясь своей способностью равно усваивать и чужие успехи, и промахи. Действуя таким образом, в старом соборе Паоло написал фреской в больших тондо фигуры Смирения, Воздержности и Согласия, выполнил также кой-какие работы для монахов Свв. Флоры и Луциллы, в том числе над дверями в арке трапезной изобразил Св. Кассиана, которого истязают ученики, а в Сан-Доменико, во второй капелле слева от входа, ― Поклонение волхвов, большую и тщательную сцену со множеством народа, одетого по-восточному. Впрочем, некоторые считают, что это работа не его, а Лорентино д’Анджело, указывая на ее сходство с теми росписями, что Лорентино оставил в монастыре Санта-Мария делле Грацие, где есть четыре его сцены из жития Св. Доната. На одной из них Св. Донат и Юлиан, будущий император, вместе учатся в школе, а за их спиною в окне замечательный пейзаж, где Лорентино среди прочего изобразил двоих пахарей на поле. На второй картине показано, как святой возвращает вдове зрение, причем чудную подвижность обретают ее члены, доселе как бы скованные слепотой, так что кажется, что это живое тело. Позади них изображенный в перспективе языческий храм, с пилястрами и фасадом, украшенным мраморами; одна статуя изображена падающей со своего постамента, как бы от сильного сотрясения, а другая уже рухнула и лежит среди площади, раздробившись на куски, так что часть их в тени, отбрасываемой храмом, а часть на солнце, и далее еще показаны разные постройки, правильно удаляющиеся от глаза. На другой картине изображается, как святой избавляет Ареццо от дракона, поселившегося в колодезе, и очищает отравленную воду, и с удивительной верностью написана сухая почва под стопами епископа, иносказательно намекающая на название города и бесплодие языческой веры. На четвертой Лорентино написал чудо о чаше, где представлен Св. Донат, соединяющий осколки, стоя близ порфировой колонны, и толпа язычников, причем одни приступают к епископу с угрожающими лицами, а другие, пораженные увиденным, обращаются к христианской вере и сожалеют о том, что ими сделано; и все это прекрасно представлено с величайшей набожностью и важностью, как бывает, когда за священные предметы берутся люди истинно верующие и не ищущие своим искусством разжигать в зрителях дурные намерения; а чтобы показать торжественность всей истории, он изобразил сошедшимися на это богослужение многих знат-ных аретинцев, в числе прочих Бенедетто Аккольти с его братьями, Донато Росселли, который показан коленопреклоненным, Фабио Аламанни и некоторых других.