В ту пору, когда король Альфонс, оставивший осаду Бонифачо, плыл со своим войском к Неаполю, где его признали наследником престола, монах-минорит, называемый братом Джироламо Беневентским, прибыл в один калабрийский город для дел важных и прибыльных. Этот человек, видный собой и с сильным голосом, разъезжая по стране, всюду проповедовал и был в большой славе как благодаря своему красноречию, так и потому, что имел при себе множество реликвий, среди прочего завернутую в несколько слоев тафты подлинную руку Тита Ливия, которой тот написал свою «Историю» и совершил другие чудеса, а той рукой, что хранится у падуанцев, он ничего замечательного не сделал, ибо пользовался ею только по воскресеньям. Оказавшись в городе, где ему предстояло наставлять и исцелять людей по его обычаю, фра Джироламо узнал, что за несколько дней до его прихода здесь скончался один человек, знаменитый непорочной жизнью, в ком сограждане уповали обрести заступника перед небесным престолом; сведав об этом, фра Джироламо решил похитить его останки с кладбища, полагая, что они окажутся нетленными и будут весьма полезны, если ему удастся, все уладив по своему желанию, покинуть город поздорову. Ради этого он сошелся с человеком, сторожившим кладбище, и склонил к своему намерению, дав ему денег и обещав вдвое, если справят это дело в ближайшую ночь. Сторож показал ему, где упокоился святой, и они с миноритом простились до наступления ночи, которая, однако, не оправдала их надежд, поскольку фра Джироламо, из осторожности не взяв с собой огня, положился на свои рысьи глаза, издалека видевшие, где поживиться, однако в темноте миновал сторожа, задремавшего на каком-то камне, и прибрел к могиле, где несколько дней назад был погребен тамошний нотарий, по имени Никколо Гвидотти, человек смирного нрава и всеми уважаемый за благоразумие. Фра Джироламо, хотя и лишенный помощи сторожа, поскольку поднимать шум он боялся, был, однако, человек выносливый, так что не было еще и полуночи, как он дал серу Никколо увидеть небо раньше положенного. Взвалив покойника на закорки, монах выбрался с ним за кладбищенскую ограду, усадил подле нее мертвое тело и ушел за сторожем, чтобы вдвоем взяться за ношу, оставив сера Никколо на попечение случая.

На ту пору возвращался к себе домой один рыцарь. Этому человеку фортуна послала в молодости богатую невесту и тем умерила его беспутство ― ибо он стал жалеть деньги, когда они у него завелись, ― но не уняла его заносчивости и безрассудства. Заметив противу своего дома недвижно сидящего человека, рыцарь окликнул его и спросил, что он тут делает, а не услышав ответа, заподозрил в нем кого-то из местных повес, ищущего обольстить его единственную дочь. Тогда рыцарь спросил, кто он таков и для чего бродит вокруг его дома; а как сер Никколо ему опять не отвечал, то рыцарь, укрепляясь в своем опасении, велел ему убираться, затем что здесь и женщин, и засовы блюдут крепко и ночных гостей ничем вкусным не потчуют. Поскольку, однако, тот не двинулся с места, словно смеясь над угрозами, рыцарь вспыхнул от гнева и, подобрав камень, швырнул изо всей силы, да так удачно, что, угодив серу Никколо в висок, заставил его повалиться набок. Рыцарь хлопнул в ладоши и подбежал посмотреть, какого наглеца он наказал; он склонился над нотарием, и хотя не имел при себе фонаря, однако умел разглядеть, что у его ног мертвец. Это открытие заставило его протрезветь от гнева и взять попечение о своей судьбе, ибо, мыслил он, городские власти не пощадят его чести и головы, когда сделается известно, что он убил человека без причины. Рыцарь побежал к себе на конюшню, вывел оттуда вороную кобылу, которую думал продать, потому что она припадала на одну ногу, и с Божьей помощью постарался взвалить на нее покойника, остерегаясь звать слуг, из которых каждый мог стать против него доносчиком. Порядком поваляв сера Никколо с конского хребта то на одну, то на другую сторону, его убийца напоследок усадил его подобающим образом, дав ему в руки поводья, а затем хлопнул лошадь по крупу и пустил по улице. Нотарий тронулся, а рыцарь глядел ему вслед сколько хватало глаз, уповая этою выдумкою избежать тяжелых следствий своей горячности.

Между тем фра Джироламо, запыхавшийся в бесплодных поисках спящего сторожа, наконец почувствовал тревогу за брошенное им тело и побрел к калитке, из коей вышел как раз вовремя, чтобы застать хромой топот и удаляющуюся спину рыцаря, которую тот надсадил, обучая покойника верховой езде; и поскольку фра Джироламо не знал, что здесь творится, то рассудил за благо притаиться и переждать время, пока рыцарь скрылся, а сер Никколо отъехал достаточно далеко; тогда минорит пустился за ним, напрягая слух и стараясь пыхтеть тише.

А лошадь под сером Никколо, никем не понукаемая, прошла из одной улицы в другую и замедлилась подле дома, из дверей которого к ней тотчас выбежало несколько человек. Они обступили понурившегося сера Никколо, хватая его за колени и призывая сойти с коня поскорее, ибо здесь давно его ждут. В этом доме жил старый ростовщик, долго мучимый болезнью, который, наконец почуяв, что лучше поступиться частью своих денег, чем уйти туда, куда их с собой не утянешь, велел слугам призвать врача, твердо оговорив цену, выше которой он никак не мог поставить свое спасение, и велев им сперва предлагать половину и за каждую надбавку торговаться. Слуги ростовщика, благословляя в сере Никколо подоспевшее исцеление своего господина, возвестили ему, что больной готов заплатить ему столько-то, хотя болезнь его, по совести, пустячная и не стоит таких денег; однако сер Никколо не спешил с ними согласиться, и они, поколебавшись, прибавили одну восьмую от начальной суммы. Так, с горькими увещеваниями и жалобами, воздевая руки, они возвышали и возвышали цену, пока в частых спотыканиях не дошли до заповедной черты; видя, однако, что Бог послал их хозяину на исходе лет скареда, подобного ему, и ожесточаясь от смущения, они напустились на сера Никколо с попреками, что в нем-де, верно, совсем нет христианской крови, если он может обирать бедняка, пользуясь его тягостями, каковые речи нотарий сносил с редким равнодушием. Эти пререкания тянулись бы долго, если бы один из слуг, отряженный совещаться с хозяином, не вернулся из дому с вестью, что ростовщик только что отдал свой долг общей природе и его здоровью теперь ничто не угрожает. Рассерженные слуги подняли палки на сера Никколо, виноватого во всем, и одного-двух ударов оказалось достаточно, чтобы он повалился с коня, а в слугах гнев уступил место страху, затем что, обступив упавшего, они увидели, что спровадили его той же дорогой, по какой он пустил их хозяина. Недолго думая они подняли сера Никколо и бережно усадили в седло, а поскольку он кренился набок, то вынесли из дому копье, кем-то заложенное их хозяину, и связали копье, сера Никколо и его сбрую между собою, да так добротно, что мало кто на земле мог бы их развязать. Закончив с этим, они без долгих напутствий простились с новым знакомцем, и сер Никколо, испытавший на себе неусыпное рвение, с каким его земляки берегут добрую честь своих дочерей и невинность своих сундуков, потрусил прежним порядком дальше, воздев в левой руке копье, а слуги вернулись к своему покойнику.

Вышло так, что лошадь под сером Никколо, бредущая, как ей вздумается, оказалась наконец против его дома, где вдова, снедаемая унынием, оплакивала как мужа, в расцвете лет сошедшего в могилу, так и свое счастье, которое он увлек с собою; и вот, уверившись, что жизнь ей более не мила, она с глубоким стенаньем промолвила: «О Никколо, Никколо, где же твои обещанья, что ты всегда будешь моим утешением и радостью? Посмотри, нет у меня теперь горя больше, чем ты, не вижу я любезного твоего лица, не слышу сладостной беседы, а всего горше ― что ты не придешь исцелить рану, которую сам же нанес. Но недолго нам быть в разлуке, скоро я приду и лягу с тобой под смертной сенью, как лежали мы прежней ночью под одним одеялом».

С этой кроткою укоризной глянув в окно, которое у нее, невзирая на поздний час, оставалось открытым, она увидела на улице своего мужа, в том самом одеянии, как его схоронили, с подвязанной челюстью, на черном коне, на котором восседал он недвижно, с копьем в руке, при жизни не касавшейся никакого оружия. От этого чудесного зрелища она прикрыла рот руками и отступила назад, трепеща, как плотица на крючке, и еле сохраняя силы, чтобы не упасть без памяти. На ее счастье, в эту минуту подоспел фра Джироламо, обегавший полгорода за сером Никколо, и женщина, завидев, что на улице есть кто-то еще, и по платью различив в нем монаха, воззвала жалобным голосом:

«Святой человек, благослови вас Господь! Вы, верно, не откажете в помощи бедной вдове. Вон там перед вами мой муж, Никколо Гвидотти, ― тот, что восседает на коне так горделиво; он умер в прошлую пятницу, как подобает христианину, а теперь, видно, пришел за мною, как только раздобыл коня и копье, хотя могу поклясться чем угодно, что я всегда была честна и ему не в чем меня укорить; сделайте милость, уговорите и убедите его уйти обратно, не держа зла и не трогая меня пальцем, а я закажу поминанье в монастыре, как собиралась; и не медлите с этим, прошу вас, покуда страх не отправил меня за ним следом».

Фра Джироламо, видя, куда клонится дело, отдышался от беготни и важным голосом возвестил вдове, что он, недостойный, наделен от неба особым даром возвращать строптивых мертвецов туда, откуда они выходят, обманывая сторожей, и что, видя достойную женщину в такой тесноте, он приложит всю свою силу, хотя много потратил ее на прошлой неделе в Козенце и других местах. Вдова не знала меры в благодарностях и спустила ему из окна половину тех денег, что были у нее отложены на монастырь, а фра Джироламо отнекивался, говоря, что для него лучшая награда ― исполнить заповедь Христову: «Коли сделали вы одному из братьев Моих меньших, Мне сделали». Спрятав деньги за пазуху и провожаемый благословеньями вдовы, фра Джироламо взялся за поводья и повел коня за собою, тихонько понося сера Никколо в следующих выражениях:

«Несчастный, какой срам и поношение ты наводишь на себя, прикрываясь личиной святости, чтобы смущать людей! Посмотри же, посмотри ― тот краткий час, на который тебя выпустила земля, ты истратил, чтобы удовлетворить своей низменной мстительности и до смерти испугать бедную женщину, за которой, может, и есть кой-какие грешки, но ведь если б не я, ты напрокудил бы втрое больше! Вспомни, что наряд, в который тебя облекли помимо твоего желания, советует тебе плакаться о прежних грехах, если в этом еще есть польза, а не гоняться за новыми, и не пытайся взять с собой больше, чем можешь унести!»

Когда же навстречу им попадался прохожий, фра Джироламо тотчас менял тон и, обращаясь к своему всаднику с крайней угодливостью, говорил: «Не беспокойтесь, сударь, мы будем там в самом скором времени». С такими и подобными речами он торопился доставить сера Никколо к месту его упокоения, пока солнце не взошло и сторож не сделал какой-нибудь оплошности.