В городе Фано жил некогда дворянин по имени Феликс, старинного рода и всеми уважаемый. Он имел одного сына, не достигшего еще шестнадцати лет, именем Антоний, о котором пекся с неусыпным прилежанием. Однажды за церковной службой Антоний заметил красивую девушку и влюбился без памяти, так что ни о чем другом не думал; узнав, какой она семьи и где живет, он нашел случай ей открыться и по немногом времени торжествовал, видя страсть свою небезответной. В отрадах первой любви они однако же были принуждены вседневно изощрять остроумие, изобретая способы видеться без чужих глаз. На одном из таких свиданий, явившись своему встревоженному любовнику бледная и заплаканная, Амата (так ее звали) поведала, что беда сошлась над их беспечной головою: что родители думают выдать ее за Дезидерия, прельщенные славою сего знатнейшего горожанина и гордые при виде настойчивости, с какою он добивался руки их дочери. Свой рассказ Амата ежеминутно перебивала слезами и увереньями, что ввек не отстанет сердцем от Антония, но лучше уйдет с ним в гроб, чем быть выданной за другого. Кровь закипела в Антонии; он решил отбить подругу у сластолюбивого старика. В пособники своему замыслу он взял друга своего, молодого Гвидона, который при объяснении, состоявшемся меж ними, посылал надменному Дезидерию самые крепкие проклятия, ценя возможность досадить знаменитому согражданину более всех удовольствий, ему знакомых. В монастыре, прилежащем к городским стенам, Антоний нашел одного престарелого монаха, именем Лаврентий, который, тронувшись его пылкой, заносчивой исповедью, обещался венчать их с Аматою втайне от родителей и вступиться святостию своего сана в те неприятности, кои неизбежно произойдут для Антония, когда дело раскроется. Ободренный благосклонностью, с какой глядели на него обстоятельства, Антоний назначил уже вечер, когда надлежало Амате тихо покинуть дом и с ним соединиться; однако же слуги Антониевы, посланные вперед, при дверях ее дома столкнулись с двумя слугами Дезидерия, отряженными к родителям Аматы с каким-то подношением; вспыхнула ссора, схватились за оружие; один из слуг Дезидерия пал на ступени, обливаясь кровью; дом всполошился, кликнули городскую стражу; буянам закрутили руки и повели. Антоний, по случайности замешкавшийся в дороге, издали видел драку и плачевные ее следствия, ― в замешательстве бежал и незамеченный вернулся домой; однако Гвидон был схвачен в гуще сражения и отведен в городское узилище, где, оставленный за крепкою стражею, должен был ожидать решения своей участи. Поутру город наполнился пересудами; указывали на Антония как несомненного виновника пролитой крови, обсуждали и умножали злодейство его несбывшихся замыслов. Следовало ждать, что градские законы, согласившись с общим мнением, поднимутся и схватят юношу в несговорчивые когти. В сей крайности Феликс решился прибегнуть к средству, его самого ужасавшему. Между его доверенными людьми был один, сведущий в лекарственных и иных травах; к нему обратился встревоженный отец, прося втайне составить снадобье, способное погрузить человека в сон, неотличимый от смерти, и травник исполнил его желание. Антоний, принявший из рук отца чашу с вином, должным его успокоить, упал на пол, не вымолвив ни слова, и посланные в дом Феликса приставы застали скорбящего отца над бездыханным телом. Распоряжения о похоронах были сделаны; негодование и пугливая мстительность расступились, давая дорогу смерти, и приутихший город впоследок пожалел своего гражданина, не умевшего пережить бурь молодости. Выказав безутешное отчаяние над пустою гробницею, Феликс объявил о намерении удалиться на время из города, где все напоминало о поразившем его бедствии, в отдаленную деревню; взяв с собой нескольких слуг, на коих мог положиться, оставил за спиной городские стены и ввечеру добрался до морского берега, никем не посещаемого, с большою пещерою, чье жерло было скрыто густым тростником. Явившись на место, заранее избранное, Феликс велел устроить ложе в глубине пещеры и упокоить на нем бесчувственного Антония, затем отпустил слуг, пригрозив страшными карами за болтливость, и в черном платье сел подле сына, наблюдая его забвение. Когда же Антоний, очувствовавшись, протер глаза и увидел наместо родного дома каменистый сумрак вертепа и какого-то человека, в котором не узнал отца, Феликс, нахмурив брови, обратился к юноше с грозною речью: он-де умер противу небесных определений, не снеся, что в безрассудстве своем не преуспел, и по справедливости препровожден в преисподнюю; однако же, во внимание к молодости его и из уважения к его отцу, такового бесчестья не заслужившему, пожаловано ему было не в тяжелейшие круги ада, где безысходные муки, но на самом краю, в вечной памяти о том, как он напрокудил, и бесплодном сокрушении; а что до того, кто ему, Антонию, говорит об этом, то я-де твой ангел, к тебе приставленный при жизни и после смерти обязанный вседневно тебе напоминать, как ты искушал Бога и по какой Его милости сколь еще мало за то терпишь. Антоний выслушал его с тем изумлением, какое каждого наполняет при услышании своего посмертного приговора, и покорился безусловно, чему весьма обрадовался Феликс, рассчитывавший, что простодушие сына весьма поможет его хитрости; что его взгляд на вещи, отделенные от него мнимою гранью гроба, станет яснее и спокойнее; что однообразие занятий и ежедневные увещевания, производимые небесным посланником, уймут буйство крови и охладят прежние привязанности ― а между тем грозы, вызванные его беспутством, рассеются, и образумившийся молодой человек, узнав истину, воротится домой безопасно.

Между тем как Антоний жил мирной жизнью на уединенном берегу, а Феликс опекал его, повременно отлучаясь в свое поместье, откуда подвозили ему на берег съестные припасы, соперник Антониев, Дезидерий, явился в дом Аматы свидетельствовать почтение невесте и нашел в ней враждебность, отчаяние безутешное, жаркие слезы по покойнику, однако не смутился и приступил к правильной осаде. Он участил посещения и добился до того, что Амата преклонила к нему слух. Наконец она увидела, что Дезидерий не так уж стар и отвратителен; мало-помалу прислушалась к его речам и полюбила их; нашла в нем мужа брани, умеющего поведать о своих приключениях, не вызывая скуки; мужа совета, с тонкою проницательностию и обширным знанием людей; светского человека, с любезностью веселой и свободной; вздохнула напоследок о тени бедного Антония, вспоминая о нем с признательностию как о былом удовольствии, и примирилась со своим браком. Родители, видя ее перемену, себя не помнили от счастья и Дезидерия почитали волшебником. Он же между посещениями невесты, ждавшей его с каждым разом нетерпеливей, не упустил наведаться в монастырь: сыскал Лаврентия, в тревоге смотревшего, с какими упреками приступит к нему муж сильный и гордый, ― рассыпался в похвалах его житию кроткому и благоразумному, просил, как высшего дара, чтобы его, Лаврентия, десница совершила предстоящий Дезидериев брак, и без труда добился согласия у монаха, тем уж в глубине души довольного, что не вышло на свет божий опрометчивое согласие, которое дал он Антонию и за которое не уставал себя ругать бессонными ночами. Властям же города Дезидерий представил, что вины Гвидона в этом прискорбном происшествии еще сомнительны; что слуга, раненный в толкотне, с Божиею помощью поправляется; что городским уложеньям нечего взыскивать на юношеской горячности и что сам он, Дезидерий, менее всего хотел бы омрачать торжество своей свадьбы зрелищем утоленной мстительности: коротко сказать, ходатайствовал, увещевал и добился наконец до того, что Гвидон отпущен был на свободу как человек, ничем не запятнанный. Вскоре после этого Дезидерий явился к нему в дом, дабы свидетельствовать искренность своего расположения, и на каждое неприязненное движение Гвидона, в котором дышала не усмиренная тюрьмою запальчивость, отвечал с такой непринужденной любезностью, что нако-нец тот, побежденный и очарованный обхождением Дезидерия, с которым впервые познакомился накоротке, счел бессмысленным длить ненависть к Дезидерию из одной привязанности к его сопернику, конечно позабывшему свои страсти во гробе, и прекратил жертвы умершей дружбе, чтобы предаться душой человеку, которому считал себя обязанным и с которым что ни день сходился все более.

Между тем Антоний, обитавший в пещере, начинал скучать своею загробною жизнию, изо дня в день видя одного ангела, иногда отлучавшегося по делам, и слушая лишь шум пустынной зыби и птичий крик над нею; а приводя себе на ум, что такое состояние терпеть ему вечно, совсем унывал. Однажды, когда Феликс, как часто случалось, отлучился в деревню, Антоний помыслил, что доселе не видал и самых ближайших мест и что не худо бы ему прогуляться из любопытства. Он вышел на берег и пустился наудачу; перебрался через речку, прошел какою-то деревнею, где напоили его молоком; места казались ему знакомы, но, поразмыслив, он рассудил, что в мире мертвых всё подражает былой жизни, так должна там быть и тень самого Фано, стены коего уже перед ним поднимались. Всеми почитаемый за умершего, Антоний шел неузнанный по городским улицам, дивясь тому, как здесь пекутся, чтобы изобразить все подробности земного бытия. Случай привел его сюда в тот самый день, как совершалась свадьба Дезидерия и Аматы. Сначала шум народной толпы поразил его слух; он пошел вслед течению толпы, и наконец открылось ему зрелище торжества, при котором дух в нем едва не пресекся: он увидел Лаврентия, маститого старца, средь стройных хоров поднимающего персты, дабы осенить сей союз благословением неба, Гвидона, приемлющего кубок из рук Дезидерия, чтобы пить здоровье жениха и невесты, увидел и Амату в пышном уборе, при плесках толпы, стыдливо отвечающую на поцелуй Дезидерия.

Увидев все это, Антоний повернулся и опрометью пустился обратно, не останавливаясь, пока к вечеру не достиг до своего убежища. Завидя Феликса, в тревоге обыскивавшего окрестности, он упал ему в ноги и, обнимая его колена и называя милым ангелом, заклинал не отсылать его отсюда, поскольку теперь ему доподлинно ведомо, что все его ангельские речи были чистой правдой и что это самое спокойное место в преисподней, ибо видел он края, где людей немилостиво мучают, принуждая делать то, что им горше смерти. Так он говорил, а Феликс глядел на него в великом смущении, не зная, как теперь выбраться из своей затеи, устроенной с такою дальновидностью.