Татьяне Анисимовой

Один человек из Аквилеи, живший торговыми делами, отправлялся по разным надобностям в Рим, где рассчитывал найти издавна живших там родственников жены. Вместе с несколькими земляка-ми, уговорившись о раскладке дорожных проторей и встретясь утром за городскими воротами, он беспрепятственно добрался до Равенны, где им нашлось покровительство в посланном по распоряжению экзарха в Рим воинском отряде, начальник которого согласился принять купцов под охрану своих солдат. Остановясь на постоялом дворе, встроенном в стену у Фламиниевых ворот, и потратив вечер на то, чтобы отдохнуть и разместиться в отведенном месте, аквилеец поутру, простившись со спутниками, отправился в город и много позже полудня, затруднившись по давней памяти поисками дороги, добрался до дома свойственников, где его нежданный приход встретили тесть и старший его сын. Отвечая на вопросы, вызванные несколькими годами разлуки без вестей, в особенности о жене, которую взять с собой по нынешним обстоятельствам было никак нельзя, рассказывая также о своем патриархе и о большом торжестве архиерейским служением, виденном недавно в соборе Святой великомученицы Евфимии, аквилеец, радушно принятый и готовый повествовать о многом, засиделся в их доме до темноты, когда уходить было опасно, и остался на ночь, которую почти всю провели они за столом в разговорах. Поутру, помня о своих делах, он, хотя тесть горячо его отговаривал, решился уходить; но покамест, договаривая и запрягая лошадь, он собирался, его шурин, человек заносчивого нрава, весь вечер боровшийся с неприязнью, какую внушала ему самодовольная словоохотливость гостя, к тому же воспаленный выпитым вином, ища сорвать свое раздражение, вдруг выбежал с обвинением аквилейца в краже его вещей. Смутясь его неистовством, тот отвечал, что готов открыть ему свое добро на осмотр, в сознании своей невиновности и чтобы не вносить меж ними вражды; но молодой человек, пренебрегая увещаниями отца и в каждом движении аквилейца видя несомненные знаки своей правоты, в ярости накинулся и поразил его несколькими тяжелыми ударами, от которых тот упал на землю, и обоим оттуда, где они стояли, видно было, что он умер. Гневные укоризны отца прервали молчание. Сын взвалил тело на подводу, запряженную аквилейцем, а сам, чтобы их препирательств не было слышно с улицы, пошел с отцом в дом. Покамест оттуда доносились их голоса, лошадь, нанятая аквилейцем у содержателя постоялого двора, переступила с ноги на ногу и тихо вышла из ворот. Никто того не заметил. Из небольшой улицы она выбралась на пустырь, по которому брела, подгоняемая духом мертвеца, пока наконец, при небольшой перемене ветра, не остановилась, успокоенная, у высокой травы подле паперти; но игравшие дети, прятавшиеся с криками в терновнике у церковных ворот, а также какой-то давний дух, тянувшийся из глубины церкви, снова ее встревожили, она вздрогнула и повлекла телегу дальше. Она прошла Константиновой аркой; череда императорских площадей перед нею открылась. В проломленных стенах прежнего рынка за ней было увязались обитавшие в камнях собаки, но поостановились, смущенные видом бывшего на телеге человека, пока она прошла между прореженным рядом идолов и, избежав опасностей, выбрела к берегу Тибра выше Гемоний. От новых дровяных складов дорога привела бы ее к мосту Святого Ангела, но в окрестностях Марсова поля, где еще виднелись следы чрезвычайного наводнения, задние колеса глубоко завязли, и она с трудом выбилась в другую колею. Знакомые ей места были близко, и, выйдя оттуда на Фламиниеву дорогу, она вскоре была близ постоялого двора, откуда ушла накануне, и когда подошла к воротам, то из-за собравшихся нескольких подвод, въезжавших на постоялый двор, замедлилась и стала за ними, чтобы дождаться войти. Общий ужас встретил ее, когда из сеней, чтобы заняться ею, был выпровожен задремавший в прохладе слуга. Хозяин и работники в смертной суете натыкались на безмолвных аквилейцев, которые, выгнанные из комнат шумом и замешательством, как раз выбежали и остановились на дворе. Пока по приказу хозяина, взявшегося распрячь лошадь, тело относили на погреб, аквилейцы меж собой решили, что земляка убили его родственники. Согласившись в необходимости отомстить, приезжие затруднялись тем, что не знали места, куда он направлялся, сказав только, что родня его жены живет за церковью Святого Стефана. Не однажды сбившись в болотистых огородах, не зная, о ком спрашивать, и при сомнениях часто не находя никого, кто мог бы их направить, они несколько часов потратили в поисках. Как уже смеркалось, они прошли мимо нескольких домов и, поскольку на вопрос, не здесь ли вчера потчевали приезжего из Аквилеи, услышали из-за одного забора неразборчивый и угрюмый ответ, враждебность которого показалась им обличением вины, то, благословляя свою удачу, тотчас зажгли и сильно метнули в дом и туда, где по их расчетам должна была быть за забором поленница, три смоляных факела. Услышав, что пламя занялось, и думая теперь о своей безопасности, они свернули в сторону и пошли, издали провожаемые воплями к соседям о помощи и ударами топора, которым пытались подрубить горящие стены.

К утру пожар, слабо препятствуемый сбежавшимися на общую опасность соседями, истребил то, что ему оставалось, и остановился, дойдя до пустыря. По счастью, даже в доме, где начался огонь, никто не погиб. Одно выражение, с каким они переходили от головни к головне, и одно общее побуждение было на лицах, и горестный женский вопль, донесшийся оттуда, где устояли обгорелые сени, заставил всех переглянуться. Толпа пошла; на ее пути молва выгоняла из домов людей, зараженных желанием мести; мужчины хватали топоры, женщины детей; кое-где вычищенная песком мелькала медь панциря. Среди римлян был один человек, которому состояние и известность рода давали первенствовать в важных делах и который дерзостью своих предприятий умел склонить к себе народное мнение. Его звали Литигий; заслышав о начале возмущения и его причинах, он поспешил и застал толпу, втекшую на форум, где она разлилась между разросшихся яблонь при Марсовом храме; он собрал людей вокруг себя и сильной надменной речью укрепил во взятом намерении. Аквилейцы, задержанные делами, ради которых сюда прибыли, оставались к утру, с упрямством несчастливого человека, в той же гостинице, ничем не предупредив отмщения и будучи слишком легко разысканы. Римляне шли к Фламиниевым воротам широкой дорогой, испытывая странную ревность к людям, жившим под тяжелой властью лангобардов, но для которых уже совершились те опасности и скорби, что тяготели над самими римлянами непереносимым ожиданием. Положение аквилейцев вблизи расчетливого короля, под защитой от самовластной герцогской расправы вчуже было завидно, а занятие торговлей казалось личиной ненавистного соглядатайства. Восставшие влились во двор и перекрыли ворота. Слуги попятились и стали у дверей. Литигий потребовал выдать аквилейцев. Хозяин вышел к ним. Осторожность, привитая ремеслом, при виде опасности его достоянию превратилась почти в мужество. Нечестивая расправа с чужеземцами, о коих пекутся небеса, и неуловимая враждебная молва, которая, отвадив от него паломников, впредь не доставит ему случая поступаться их жизнью и имуществом, равно представлялись его воображению. Он вышел на ступени крыльца перед теснотою сограждан, из которых многие были ему знакомы, и с вынужденной твердостью выговорил, что они могут жертвовать здесь своему гневу чем угодно, но пусть гостей его оставят в покое, а лучше Христа ради опомнятся и разойдутся по домам. Яростный крик его прервал. Окна забраны были ставнями; накинулись их выламывать. Хозяин, за наглухо заложенной дверью и поставив вдоль окон вооруженную челядь, на коленях препоручал свой дом скорому попечению небес, меж тем как трещали всаженные между досок багры и гневные голоса наперебой ревели ему в ставни. Слуга, замешкавшийся при конюшнях, не имел хладнокровия переждать там надвинувшуюся грозу; его увидели бегущим к задним дверям. Толпа втянула его; он еще вырвался, но брошенный камень угодил ему в висок, и бедный слуга упал в открытые перед ним двери. Передние из наступавших, видя убийство, стали в замешательстве.

Незадолго до того, при начале большой чумы, которой уведен был на тот свет прежний римский предстоятель, согласное мнение римлян возвело на епископскую кафедру, одолев его сильнейшее нежелание расставаться с жизнью созерцательной, Григория из рода Анициев, славного между римлян памятью предков, делами милосердия и той твердостью, с какой он в должности папского посланника отстаивал римские нужды при императорском дворе. Извещенный о мятеже, он с небольшой свитой добрался до Фламиниевых ворот. Смутив своим появлением толпу, любившую в нем человека, в чумное время, как говорит Писание, ставшего между живыми и мертвыми, и поднявшись на распряженной телеге, меж тем как в наступившей тихости, позади них, выглянув из дому, хозяин с унынием обходил разрушенный двор, ведя счет выломленному и потоптанному, ― Григорий, называя по именам то одного, то другого из мятежников, напоминал им с горькой укоризной те труды и затраты, которые приложил, чтобы выкупить их из плена, и имена церквей, которых драгоценные сосуды были перелиты ради этого. Его речь о милосердии к чужеземцу, которое должны бы иметь знавшие, что такое плен, оказала действие: из задних рядов многие искали украдкой выйти в выбитые ворота. Столбы в конюшне были подрублены, и кони, иные с сенными торбами на мордах, разбрелись по двору и дороге; в доме на полу дымились в лужах воды головни, пущенные в окна; и покамест одни из домашних занимались хозяйским сыном, легко раненным в руку, полумертвого слугу положили на кровати и без надежды над ним хлопотали. Наложив на всех соразмерное покаяние, Григорий выгнал толпу со двора и, вернувшись к себе, послал разыскивать скрывшегося Литигия как ведомого виновника всему учиненному. Между тем аквилейцы, привести которых послан был нотарий с ручательством в их безопасности, явились в епископский дом. Обеспокоенный той неприязнью, с какой они должны были покинуть город, Григорий склонен был заботиться о ней тем более, что сношения его с аквилейской церковью оставались затруднительными. Вследствие того, что ее патриарх противился императорским постановлениям о трех отцах, находя их осуждение неприемлемым на том основании, что нечестиво выносить таковые распоряжения о лицах, умерших в мире с Церковью и более не подлежащих ее суду, и из-за этого несогласия решительно отчуждаясь от римского престола, целое поколение воспиталось в этой суровости к мнениям римской церкви, так что искать согласия еще стало тяжелее, и Григорий с тревогой ждал увидеть дух вражды в представших ему аквилейцах. Он обратился к ним радушно, сетуя на безрассудство римского нрава и суля свое неизменное покровительство, а заговорив об обстоятельствах, при каких погиб их товарищ, обещал прилежный розыск и просил передать некоторую денежную сумму его вдове. Аквилейцы приняли деньги с сомнением. Угрюмость их прорывалась сдержанными угрозами, которые произносил младший из них и по которым было понятно, что их старшина, будучи среди избранных людей Аквилеи, в свойстве с семьею королевского референдария, много раз исполнял поручения павийского двора, обличавшие высокую доверенность. Старшина, впрочем, только осаживал товарища, недовольный его рассерженной откровенностью в вещах, которые скорее могли повредить их положению, чем придать ему силы; но Григорий, прямо обратясь к нему, спросил, как они думают быть с телом. Тот замялся, не желая оставлять погибшего в этой земле, но и не видя возможности доставить его в Аквилею; тогда Григорий взял на себя как заботу похоронить его по чести, что не мешает его товарищам озаботиться по возвращении церковным поминанием, так и попечение об их безопасности в Риме.

Тут его известили, что начальник воинского отряда, прибывшего из Равенны третьего дня, просит у него свидания. Григорий, которому надо было условиться с купцами об еще одной встрече, ибо он думал переслать через них некоторые письма патриарху и его совету, рассчитывая снискать доверенность аквилейцев искренним и твердым поведением, вывел их покамест в другую комнату и попросил обождать. Офицер, вошедший с изъявлениями учтивости, сказал, что потратил утро у Фламиниевых ворот, по слухам рассчитывая застать там первосвященника, и рад был видеть быстрые следствия распоряжений энергических; и что первое, с чем послал его экзарх, есть рассказ об обстоятельствах сделанного его отрядом перехода. Офицер представлял, что бывшее спокойствие в Италии ныне очень ненадежно; что Равеннская дорога в ее середине никак, видимо, не может быть пройдена миром и что в стенах Сполето, даже в отсутствие хозяина, к ним необычайно враждебны, так что со своим малочисленным отрядом он вынужден был сделать движение через Перуджу, благодаря сговорчивости ее герцога и под его покровительством. Однако военные обстоятельства позволяют надеяться, что сии опасности суть преддверие надежного и выгодного мира, так как силы лангобардов разобщены недавними ударами экзарха в Истрии и Эмилии. Чтобы не терять своих преимуществ, экзарх думает осадить Парму, пока войска его одушевлены, а лангобарды связаны сильными действиями франков около Вероны, и, чтобы обеспечить свои тылы, а вместе с тем дать кое-какие выгоды подначальным ему местам, рассудил за нужное препятствовать сполетскому герцогу в намерении взыскать на римских окрестностях за поражения, понесенные вдали от них. Ввиду того, что все эти действия прямо относятся до благополучия христианской республики города Рима, экзарх считает приемлемым для нее пожертвованием передать ему входящие в городской гарнизон отряды ветеранов, оставя городу Феодосиев полк, достаточный к отражению случайных опасностей. Видя изумление, с каким Григорий слушал этот приговор Риму, начальник отряда достал грамоту экзарха, из которой епископ мог убедиться в истине всего сказанного, и присовокупил, что тот, кому сослужат ангелы при великой жертве и покоряются возмущенные горожане, имеет способы защитить город, не снисходя до попечений политических. С городским префектом, добавил он, и военным начальником все уже обсуждено; но он оставил визит к первосвященнику напоследок не из пренебрежения, но зная, что его согласием скрепляется всякое решение в этом городе. Понимая, однако, трудность вывести гарнизон, офицер оставлял городу две недели на заботы, с этим связанные. Он собирался уходить, как в комнату впустили аквилейцев; при виде их офицер с улыбкою заметил, что едва ли решился бы распространить на них покровительство своего отряда, если бы предвидел, сколько хлопот Святому престолу доставит их появление. Из аквилейцев никто ему не отвечал. По уходе офицера Григорий спросил, много ли он взял с них; купцы отвечали, что ему жаловаться не на что. Поутру бедный аквилеец был отпет и погребен на римском кладбище в присутствии своих товарищей. Поручив их пребывание куратору монастырей и посольств, Григорий того же дня написал послание императору, жалуясь на самонадеянность равеннской власти, оставляющей город беззащитным в виду начавшихся враждебных приготовлений лангобардов, которым, вследствие нескольких военных дерзостей экзарха, никакие мирные условия не покажутся уже удовлетворительными. Затем он составил письмо военному магистру, стоявшему лагерем близ Сполето, с увещанием наблюдать распоряжения герцога и при возможности тревожить его тылы. Вызвав референдария, он хотел обсудить выплаты солдатского жалованья, ибо Феодосиев полк, по причине задержанных сборов из церковных поместий, не получил по расчету в последний квартальный день, согласясь ждать прихода тягловых денег из отдаленных мест, сицилийских и иных, но оттого было ясно, что на усердие его в нынешних обстоятельствах рассчитывать не приходится. Григорий хотел знать, можно ли чем пожертвовать на отплату полку, остающемуся в стенах города единственной его надеждой. Тут донесли ему, что Литигий, благодаря тому, что объявление о его розыске было доведено до старост всех римских концов, был опознан в доме одного кузнеца, где укрылся по старой дружбе, думая отплатиться помощью на кузне и рассчитывая, что в темноте и копоти его трудно будет признать. Так как раненый слуга поутру умер, дело Литигия требовало внимания, и под стражей привели его к обычному месту суда пред Латеранскою церковью Спасителя. Площадь наполнялась народом, и Литигий, полунагой и в кожаном обгорелом фартуке, как его взяли от кузнеца, вздернутый к копытам конного истукана, выдавался над толпой, озирая своих сотоварищей. Сначала вызывали хозяина гостиницы; но он сказался больным, из дома же его, где все были заняты его сыном, чья рука сильно воспалилась, прислали для требуемых показаний одного какого-то заику, родственника хозяйки, который наконец сказал, что никто из домашних, как они заперлись и предали себя на волю Божию, не видел убийства; из тех же, кто прежде не сомневался в виновности Литигия, никто не выступил, и глашатай прекратил их вызывать. И так как вина Литигия не была удостоверена, то среди собравшихся одни говорили, что он приведен ошибкою и нельзя на нем взыскивать, а другие ― что дело еще темно и надобно спросить с аквилейцев. Пока епископ колебался с решением, а всякий судил по-своему, ропот привязанных к недавнему вожаку и устыженных его пленением все возрастал, и наконец, разорвав окружение стражи и отстранив священников, народ, среди кликов угрюмого ликования, отбил Литигия, с судорогой на лице от боли в связанных руках, и, неся его над головами, ринулся в ближайшую улицу, а немногочисленные стражники не отваживались преследовать, пока, при безмолвии оставшихся, несколько человек, возвратясь из тех улиц, куда ушла толпа, не возвестили, что Литигий укрылся в церкви Святой Агаты в Субуре. Настоятель предложил ему оправдаться причащением Святых Таин, Литигий же смотрел на него, как бык, и только просил милости, какая ему следует по церковному обычаю. Остававшиеся на площади с удивлением наблюдали, как епископ, чье лицо при этих вестях прояснилось, поворотился и ушел в дом, велев огласить, что судебное заседание нынче не продолжится. Он затворился для молитвы, вскоре прерванной появлением настоятеля Святой Агаты. Старик, встревоженный нарушением храмового обихода и боясь навлечь на себя неприязнь епископа, пришел за распоряжениями по обстоятельствам, которые сам уладить не имел духа. Между тем как он допущен был к Григорию, пришедший следом начальник посланных за Литигием не решался беспокоить епископа и обратился к первому нотарию, что делать страже, оставленной при церкви. Нотарий отвечал, что дерзнет разрешить это не утруждая святителя, и советовал начальнику стражи показаться с его людьми в доме напротив, так чтобы видели их из церкви, где угнездился Литигий, а потом можно распустить людей по одному и впредь о том не беспокоиться. Григорий же встретил настоятеля словами: «Исторгай ведомых на смерть». Опасаясь какого-нибудь подвоха, настоятель, чтобы склонить к себе епископа, начал жаловаться, как трудно служить Богу в этих местах, Григорий же успокаивал его, говоря, что они в одном положении и соблазны их одинаковы; что он радуется тому, что Бог решил оставить человека, которого они судили, наедине с его сердцем; что настоятелю должно, ничего не боясь, но зная, что церковь не обрушится и от большего удара, соблюсти право убежища и по возможности выправлять обстоятельства милосердием и снисходительностью. Начальник охраны, задержанный нотарием, чтобы проводить настоятеля, довел его в наступивших сумерках до храма, где тот, сильно сбитый с толку, пожимая плечами и возвращаясь сам с собою ко всем обстоятельствам разговора, нашел утешение в долгой молитве, во время которой человек, рекомендованный теперь епископом его покровительству, показывался то здесь, то там и не находил себе спокойного места в опустелой церкви.

Принимая во внимание как множество народа, пред которым предстояло изъясняться, так и характер обстоятельств, в которые надобно было входить, Григорий рассудил за лучшее собрать людей на форуме Траяна. Описав счастливые предприятия экзарха на севере, он заключил тем, что завершение побед еще зависит от помощи, какую экзарх от них требует, впрочем оставляя городу Феодосиев полк; что, отдавая в распоряжение экзарха свой гарнизон, христианская республика нуждается в наборе ополчения и выборе войсковых чинов; что этим надлежит заняться безотлагательно, пользуясь дарованной им отсрочкой. Наступившая тишина его ободрила: он хотел в ней видеть мужество, но, обозревшись, увидел, какое поражение нанесли его слова. Неутомимая враждебность сполетского герцога, его грозные мучительства всем были ведомы. Плач послышался. Не заботясь утешать напуганных общею тревогою детей, люди видели, как их будут вязать как собак и продавать франкам, и того только и добьется экзарх ради своих коней и колесниц, что сбудет народ опять в рабство. Траянов столп высился над толпою. Кто-то, оглянувшись, в сердцах вымолвил: чего ты сто́ишь, медный? пропади! Эти слова проникли в толпу, от своих бедствий чувствительную к знаменьям. Траян был человек, память которого любили, забывая о его язычестве, и не упускали случая колоть глаза нелюбимым властям притчами о добром императоре; знали, что он сжег жалобы по фискальным делам, поддерживал дороги, не обременяя людей, судил царей, приходивших к нему за справедливостью, и по воле Божией получил новую область за Дунаем. Они, однако, быстро бы умолкли, чтоб не спорить попусту с силой времени, когда бы в конце толпы, где стоял подошедший позднее прочих приход Святых Маркиана и Мартирия, не раздалось: если бы его воскресить! Казалось, никто того не заметил; но вскоре в задних рядах поднялся ропот, побежал на все стороны и вмиг превратился в страшные вопли. Толпа зашевелилась, глядя на Григория, качая головою и ужасно крича: воскреси его! Иные обнимались, приговаривая, что Божьей милостью нашли средство против своих несчастий. Но покамест епископ, безмолвно глядя над восхищенною толпою, казался в недоумении, они глядели на него с нетерпением и злобой испуга, как бы из соображений своего приличия он не отказал им под какой-нибудь отговоркой. Избранные от разных городских концов, кланяясь, подходили к нему; прося воскресить Траяна на лангобардов и ради его славы не оставить его на поношение бесам и варварам, они присовокупляли, что просили бы Бога об этом и сами, если бы их грехи позволяли им полагаться на собственные силы. Пораженный влиянием этого удивительного безумия, подобного которому не бывало с римским народом, Григорий молчал, а когда обращения к нему поутихли, постарался умирить общую ярость, для чего бывшие при нем глашатаи поочередно призывали к тишине. Он предписал трехдневное покаяние и молитвенные бдения в церквах, по окончании которых обещал учинить крестные ходы, а потом заняться набором полков, и поспешил покинуть площадь, чтобы не видеть больше этого простодушия.

Определив надзирателей за сими делами, Григорий счел уместным теперь, когда внимание народное отвлечено от мелочной мести, послать за аквилейскими купцами, а между тем вызвал наконец референдария для разговора насчет Феодосиева полка. Тот донес о настоящем опустении церковной казны, частью ушедшей на контрибуции, частью на обычные нужды, и предложил на время сократить некоторые непременные статьи расхода, например ущемить в обычном пожаловании нищих собора Святого Петра, которые, впрочем, имели свои льготы еще в готские времена и любят о том вспоминать, хотя сами того не застали; потому референдарий угадывал, что согласия ему не будет. Действительно, епископ всячески отрицался и отказывался обсуждать это, отвечая на все представления, что ни на какую удачу не могут они рассчитывать, если начнут выгадывать на нищих и обижать тех, на ком выказывается благочестие. Референдарий сказал, что еще вчера поговорил с офицерами полка, которые, хотя сами находясь не в лучшем положении, имеют достаточную доверенность к Григорию, чтобы своею властью поддерживать его распоряжения и увещания, но просят о его личном прибытии и разговоре с солдатами, должном иметь важные следствия, в случае если необеспеченное существование или военные выборы ― благоразумное применение обычая, дающего выход честолюбию народа, ― произведут ропот в полку. Тут принесено было известие от куратора посольств, который, винясь в своем недогляде, доносил, что аквилейские купцы, со всей быстротой решив и заключив свои дела и дождавшись некоторых нужных писем, ушли с подворья, нарушив обещание епископу дать еще одну встре-чу, и едва ли не воспользовались, при выходе мимо кордегардии у Фламиниевых ворот, дружескими связями своего хозяина, видевшего в этой услуге средство уберечь свой постоялый двор и репутацию. С огорчением предоставив аквилейские отношения естественному ходу, Григорий занялся делами по военному набору и ободрению римлян; между тем волнение их, хотя развлекаемое воинскими приготовлениями, не прекращалось, ибо они находили в поведении Григория повод думать, что он не отказал им, и в ожидании, когда истекут сроки назначенного покаяния, питались среди прочих несуразностей слухом, исходившим от одного из доверенных клириков Григория. Один человек, впущенный ночью в Остийские ворота, для того, чтобы показать страже письма от епископа, требовал от людей в епископском доме допустить его к святителю, хоть и явился неурочный час. Узнав, что это посланный трех сицилийских обителей, умевший невредимым добраться с монастырской рентой до города, помянутый клирик пошел проводить его, радуясь случаю избавить епископа от этой печали, и, подошед к покою владыки, в полуоткрытую дверь увидел его бодрствующим при свете лампады, на коленах и в слезах, с молитвою, которую клирик расслышал и в которой тот просил небо помиловать Траяна. Это известие обошло город и укрепило народ в его предположениях. Между тем Григорий действительно молился за Траяна, не для того, чтобы уступить толпе, но поскольку находил справедливым ходатайствовать за душу, которая заслуживала бы познать свет Христов и войти в нетленную славу; но люди, от несчастья легкомысленные, считали дело решенным, а потому перемигивались, стоя вечерню на коленах, и встречали друг друга важными улыбками, как заговорщики, и их нетерпение возрастало от обоюдных ободрений.

Был один человек, живший с семьей в приходе Святого Климента, и он рубил однажды молодые деревья на пустыре, а когда устал, то прилег и заснул там; это был полдень, и он спал на самом солнце, а когда встал и пришел домой, то сначала забыл, зачем был на пустыре, и ничего не принес оттуда, а потом начали в нем выказываться явственные признаки безумия. Семья пыталась удержать его дома, но он вместе со своим безумием получил сильную тягу к проповеданию и обходил Рим, провозглашая то одно, то другое, пока к нему не привыкли и не начали его жалеть. Прошло несколько дней, как Григорий объявил всенародное покаяние, когда бесноватый пришел в сильнейшее волнение, и хотя домашние успели запереть его в сарае, он ухитрился выбраться. Пробежав по городу, он увлек за собою много людей, которые в другое время только распорядились бы его покормить. На форуме, став на подножии изваяния, у медных копыт, он затянул песню, перебирая пальцы и оглядываясь с лукавым видом; отчасти наскучив его сумасбродствами, отчасти боясь услышать вплетенными в его пение свои имена, люди сурово вопрошали, чего ради он их выволок; но тот, весь будучи во власти своего беса, не отвечал. Когда уже поднимались на него с кулаками, он остановился и с выражением радости на потупленном лице вымолвил им, что Бог, Который очень к ним милостив, согласился на просьбу их епископа; что Траян воскрешен и должно выйти ему во сретенье со всею пышностью, чтобы приветствовать, и другое в таком роде. Проникновенность, с какою выражается безумие, повернула сердца римлян. Им показалось спасительно, устремясь к церквам, выносить оттуда всех клириков, какие попадутся, дабы предводительствовать шествием, в начале которого колебались над головами исторженные из храмов большие распятия и старые хоругви неизвестно каких полков. Так как прошлой ночью были необычные явления ― прошел сильный дождь с тяжелым ветром, завалившим несколько деревьев, и при этом около сходней загорелись дровяные склады и дотла выгорели, ― возмущение совершилось очень быстро. В иных приходах клирики собирали сами народ, вместе с ним уверен-ные, что первосвященник поминал имя императора и за приношением великой жертвы. Те, кого в самом начале навел на эту мысль бесноватый, двинулись к Марсову полю и Элиеву мосту; другая толпа, шедшая со свечами от квартала Ослиных ворот, по всей дороге приказывая вывешивать в окнах цветные ткани, думала добраться до императорских форумов, полагая застать императора под аркою или подле столпа. Чем ближе было первое шествие к Тибру, тем более сомнения его замедливали; у моста с торговыми рядами, заколоченными вследствие бывшей чумы, они увидели, что никакого движения нет у стен замка и только на деревьях, разросшихся в вышине у зубчатого венца, порхавшие птицы качали далеко простертые ветви. Это смутило их особенно вследствие припомненного предания, что император завещал погрести себя у моста на Дунае, и пока кости его не были тревожимы, граница оставалась нерушимою, а также поскольку распространилась в это мгновение весть, что кого-то в заднем ряду ударило падучей; удрученная дурным знаком, толпа тихо остановилась; мост и замок были перед нею; словно судорога охватила ее, и она, не увлекаясь новыми желаниями и не упорствуя в прежних, распалась, оставив немногих несших кресты и знамена пред чередой изваяний на каменном помосте. Второе шествие не оказалось счастливее, ибо худший дух выгнал в этот день из дому какую-то глухую безумную, чтобы заставить ее, когда они натиснулись вокруг долгожданной колонны на форуме и посматривали уже с отвращением друг на друга, пробиться в самой гуще народа и начать во всеуслышанье спрашивать, когда будет император и где стоят его прекрасные кони; иные хотели ее унять, она же все просила, чтобы ей дали его приветствовать ради той учтивости, какую она знает, и все быв-шие при этом деле почувствовали стыд, тем более что их было здесь много, и в сердцах начали расходиться, кляня свою доверчивость, в ту пору как у Элиева моста лишь мелькали редкие оставшиеся, жалея уходить ни с чем и ища в незапертых лавках что-нибудь забытое устрашенными чумой торговцами. К тому же снова пошел дождь.

Тем временем Литигий, который не раз говорил, что слаще бы ему было спать на гравии, чем коротать время в церкви, понуждал клириков погадать для него на Святом Писании. Наконец они обещали и положили на престол Пророчества, Апостол и Евангелие, а Литигий стоял рядом и держался за престольный покров. Попросив Бога открыть им то, что касается Литигия, они уговорились развернуть во время службы каждый свою книгу и прочесть, что откроется, но по настоянию Литигия принялись за это, ничего не дожидаясь, и когда открыли книгу Пророков, то прочли: «Вот, уложу по порядку камни твои, и в основание твое положу сапфиры»; и он весьма обрадовался этому. Когда открыли Апостол, в нем нашли: «Если же он чем обидел тебя или должен, считай это на мне». А когда хотели разогнуть Евангелие, оно упало с престола, и клирики всячески просили Литигия не продолжать гадания; однако, вынужденные его упорством, развернули книгу и нашли следующие слова Господа: «Не говорите ли вы: „Еще четыре месяца, и будет жатва?“ Вот говорю вам: возведите очи ваши и видите пределы, кои белы на жатву». В это время от людей, расположенных к Литигию, послан был вестник сказать ему, что при общем замешательстве выход его из церкви никем не будет преследуем; что военная опытность будет для него лучшей порукой; что люди, которых отчаяние толкает воскрешать мертвых, благословят его доблести и что сам апостольский престол сочтет благодетельной ту случайность, которая не дала совершить над ним суд. Литигий решился немедля покинуть церковь, зная о смуте, поднятой торжественными процессиями, и рассчитывая в ней затеряться. Он простился с клириками, обещая не забыть их; они благословляли его с облегчением. На паперти, где слетались птицы, ему, быстро выходившему, ударил в лицо неловко взлетевший воробей; клирики были этим весьма устрашены, припомнив слова пророка: «Ибо голубь обретает себе дом, и воробей блюдет время входов своих», так как воробей обыкновенно обозначает внешние чувства. Литигий же, только тряхнув головою, сошел с крыльца, забрал коня у гонца и, в волнении честолюбия, застоявшегося в церкви, пустился прямо к Марсову полю, а на дороге столкнулся с одним из шествий, протянувшихся с пением и стягами; он еще проехал на коне за крестом, привлекая внимание могучим сложением и горделивым видом, однако вскоре в глазах у него потемнело, так что он не замечал, что делает, между тем конь свернул и завез его в проулок, где он, опомнясь, остановился и спешился. Хозяева дома окликнули его, как знакомого, он же стоял, привалясь к забору. Пока бегали за помощью и стучались по ставням, он, жалуясь на дурноту, лег на землю, чтобы найти облегчение, и испустил дух. Тут-то сбежались на помощь, когда вокруг него осела пыль, и обступили его.

Во все это время Григорий в епископском доме не отдал ни одного распоряжения, хотя о городских происшествиях доносили незамедлительно, и находился в какой-то задумчивости, удивительной первому нотарию, между тем как неподалеку на пороге церкви люди пререкались с кардиналом Остийским, увещевавшим их оставить безумное намерение и противившимся их стремлению увлечь его самого для руководства шествием. Нотарий склонялся приписывать бездеятельность епископа нежеланию доставлять раздражение бесноватым, которые составляли большую силу в городе; видя же, что епископ затворил двери своих покоев, нотарий принял это как приказ никого к нему не допускать и отстаивал двери от некоторых людей из римского клира, явившихся на пороге с требованием видеть владыку, пока двери не растворились перед спорящими и Григорий сам не вышел. Пришедшие теснились вкруг него с рассказами о том, как люди, в прочем выказывая уважение, всюду захватывают церковную утварь и уводят священников, обещаясь все вернуть к вечеру, а при счастливых обстоятельствах еще и прибавить, и как это удивительное упорство встречает сочувствие настоятелей и участие старост. Григорий выслушал со склоненной головою и отвечал, что не нужно никому мешать, когда же снова закрылась за ним дверь, клирики стояли, не зная, возвращаться ли им в разоряемые храмы или остаться беречь епископа, за которого они опасались. Ввечеру они принимали в ризницах возвращаемые вещи от людей, утомленных досадой от потраченного без работы дня, хотя это было не воскресенье. Площадь перед Латеранским дворцом полнилась вернувшимися. Григорий вышел и оглядел их; потом пошел в храм и стал на молитву, а они стояли на коленах, положа детей рядом с собою, и ждали, когда он их простит. Бесноватый Св. Климента стоял скромно и как бы в раздумье; но, когда епископ со слезами выходил из базилики, вдруг начал говорить с великой злобой: «Малодушный, ты отлично знаешь, что твой дар чудотворства оскудел с тех пор, как ты принял сан, о чем свидетельствует и твое смущение; зачем же ты указываешь этим людям, о чем им жалеть, если не из привычки распоряжаться?» И как он говорил это с большой настойчивостью, иногда бросаясь на землю, одни недоумевали и переговаривались друг с другом, а другие обличали эти речи, исходящие от самого изобретателя лукавства, и указывали, что он не сказал ничего нового, ибо о том, что силы его уменьшились, сам Григорий говорил неоднократно в проповедях. При виде сомнения, с каким его слушали, бесноватый впал в неистовство и помчался прочь, скача из улицы в улицу, где плескало в окнах отсырелое полотно, и пришлось искать его в огромных каменных рядах старого театра, поросших тесным остролистом, где он перебегал и прятался с удивительной хитростью, и искавшие его от утомления решили остановиться и отужинать на камнях, так как прихватили с собой съестного. Наконец приметили его меж каменных пещер, которые назначались для зверей, когда был еще театр, а как он не успел переменить места и пытался только затаиться, подавляя в себе дух, то заперли ему бегство, поставив двоих при выходах, и, поймав, отдали его Григорию. Епископ же, не видя способа поправить его положение ― ибо после того, как прочли над ним заклятие и помазали лоб, угнездившийся в нем дух вскрикнул и тем открыл себя епископу, но изгнать его не удалось, ― распорядился взять несчастного под внимательный надзор, чтобы не вносить возмущений в среду народа. Потом, однако, в епископский дом пришли жена этого человека и родственники, прося отдать его домой и заверяя, что, когда обходятся с ним ласково, он стихает и не рвется искушать людей; потому его выдали на совесть семьи, и он вернулся домой.

Видя, что это бесстыдство, не излеченное общей неудачей, ползет, как рак, по городу и нет человека, который, вместо того чтобы протопить баню или подать на стол, не норовил бы рассказать каждому о воскресении мертвых и как он сам в этом участвовал, говоря: «Я был с Гаем и Зиноном» или «Мы прошли туда-то и там торжественно стояли», Григорий хотел взять меры, чтобы римская Церковь на торжестве праведных не оставлена была одна стыдиться о своем осквернении. Приказав собраться городскому клиру, он открыл перед ними книгу и прочел из пророка: «Если страж попустит народу, они в беззаконии своем взяты, а гибель их на нем взыщется». Он сказал, что, призванные блюсти таинство веры в чистой совести, они с самого утра бросили все дела, дабы приветствовать языческого императора, который всю жизнь провел в воле дьявола, да еще и принял по его внушению жреческий сан, меж тем как по пришествии Господа нашего Иисуса Христа навеки разделены священство и царство; более того, столь любезный им, римским клирикам, император, ради которого они снялись с места, как птицы осенью, в свое время объявлен был от народа богом, а как требище его еще уцелевает, ничто не препятствует им пойти туда, благо у них есть навыки служить при божестве и заискивать у народа; но не для того Господь в их городе обратил в ничто всех богов, так что немногие из спасшихся не имеют родства в тачке с известью, чтобы римский клир, славный святостью в пору гонений, обращался, как пес, на заблеванные места. Напоследок он запретил в служении тех, кто вышел во главе шествий; впрочем, задержав их, после того как отпущены были другие, говорил с ними милостиво, надеясь оправдать суровость приказа целительным его действием.

Тем временем подошел срок выводить гарнизон из города. Григорий принужденным нашелся принять равеннского офицера, дабы внушить ему снисходительный взгляд на произошедшие в его присутствии беспорядки; затем передал офицера своему нотарию, мастеру уговаривать, а сам, в ожидании, когда кончится уединенный их разговор, приметив заглянувшего в двери нищего, остановил его, чтобы подать, что при нем было, хотя тот из благочестия отказывался брать у епископа. Вышедший офицер, когда Григорий благословлял его в путь и прощался, между прочим заметил, что ни испытанная любезность римского владыки, ни всем известная суетность народных влечений не позволили бы ему дать всему виденному в городе дурное истолкование пред лицом экзарха. Потом нотарий подал в канцелярию отчет о беседе, из которого следовало, что они легко вышли из этого положения, а кажется, офицеру жаловаться не на что и все между ними улажено, за что благодарит он Божью снисходительность к ним обоим. От Остийского конца войска миновали Большой цирк; прошед аркой Севера, спустились с холма и вывернули к Субуре, где начальник конницы принял благословение от настоятеля Святой Агаты Готской. Наконец близ древнего поля Агриппы, где меж затемно вырубленного хвоща стоял выстроенный для торжественного приветствия Феодосиев полк, войска вышли к Фламиниевой дороге, имея двигаться к Нарни и Фолиньо. Люди, по приказу городского префекта отгонявшие с пути пасшуюся скотину, провожали полки с отчаянием, а когда колонны вышли из городских стен, некоторые увязались за войсками, хотя из задних рядов пытались их прогнать, бранясь и говоря, что это дурная примета, выводить город за собою; и хотя Григорий не думал заботиться об этом особо, но, вернувшись ввечеру, человек, дошедший с войсками до четвертой мили, рассказал, что из придорожного села несколько человек вкупились под охрану шедшего отряда и с ним двинулись на Красные Камни. Предположить можно было, что осторожные аквилейские купцы, зная о скором войсковом проходе, невдалеке несколько дней дождутся его, чтобы обезопасить себе дорогу; теперь оставалось досадовать, что этого не проверили благовременно и что случай поддержать связи с аквилейской кафедрой, доставленный скорбными обстоятельствами, упущен вторично. Об экзархе же, как он принялся в своих краях, больше стало известно, когда потянулись в город беглецы с севера; еще несколько дней смельчаки промышляли тем, что отходили на несколько миль по дороге Святого Ангела, подбирая то, что эти люди бросили из пожитков, предпочитая быстрее оказаться в безопасности: на такой промысел отправлялись по нескольку человек, чтобы некоторых, уделяя им потом из добычи равную долю, ставить следить за сполетскими разъездами. Григорий распоряжал расселением беженцев, узнавая от них, что к Перудже стянуты королевские войска, дабы выбить, как предателя, наглухо затворившегося герцога; что армия экзарха действует там, не имея удачи в своих хитростях, и что один римский офицер, раненный в руку, с отрядом в двадцать человек из числа выведенных их Рима, встретился им на дороге и прошел с ними полтора дня до Тразименского озера. Чтобы дать людям надежду и утешение, не зависящие от военного счастья, Григорий решил совершить давно обещанный крестный ход, не напоминая им о покаянии за бывшую выходку; не желая раздражать их уныния, себя самого он, однако же, ограничил в пище и сне, ибо во весь тот злосчастный день был смущен из-за неких знамений, говоривших, что мольба его о воскрешении императора исполнена, а потому не препятствовал идущим; однако ему подобало отнестись к этим знаменьям, как если бы он не верил в их происхождение, иначе это означало бы, что он о своих силах непомерного мнения. Он решил совместить общее шествие с торжественным крещением, которому подошел срок. Баптистерий был приведен в порядок, возжены благовонные свечи; из Латеранского храма вынесли крест из древа Креста Христова, украшенный золотой работой; колокола зазвонили; при пении гимнов могущему Богу римский клир под началом святителя, ведущий за собою народную толпу и провождаемый копьями и стягами Феодосиева полка, вышел из города Остийскими воротами, на которых поставлен был маяк с дозором за вражеским приближением, и, почтив честную смерть апостола Павла, двинулся далее, имея целью некоторые святыни и чтимые гробницы вдоль дороги. На пятой миле утомленное общество остановилось близ одного селения, иные нашли себе место под крышей у знакомых, а Григорий поутру служил в здешней церкви с ее клиром. По окончании службы настоятель просил у епископа беседы наедине и в ризнице рассказал ему следующее:

«Я хотел поведать тебе, ничего не скрывая, одно происшествие, которое всех здесь удивило; уповаю, что все мы вели себя достаточно благоразумно. Недели три назад, как отпели вечерню, увидели мы на паперти одного человека, который словно опасался войти в храм и стоял на солнце. Он был лет шестидесяти, высокий, седой, с большими глазами и приветливый. Никто не знал его, и мы спросили, чего ему надобно. Он нас не сразу понял, а когда отвечал, то не поняли мы, произношение его было не местное, но склад не варварский и учтивость не такая, как бывает от бедности. Не разумея, откуда он и для чего пришел ― а иным казалось, что он и сам того не знает, ― мы не ведали, как с ним обращаться; он, однако, вывел нас из затруднения, прося самым настоятельным образом научить его нашей вере. Мы смутились, он упорствовал, и дело тем кончилось, что мы его оставили при церкви. Наш дьякон учил этого человека, когда мы сделали его христианином, а он помогал при церкви и на той земле, что у нас есть. Некоторые дети, соблазненные его тайною, ходили к нему, когда он отдыхал после работы; он с ними беседовал охотно, но рассказывал им сказки, услышав о которых от своих детей наш дьякон ужаснулся их языческим нелепостям, так что мы просили этого человека сказок впредь не рассказывать, и он с готовностью, какую всегда обнаруживал, подчинился нашей просьбе. В наших беседах он удивлялся прежней враждебности к христианам и в действиях властей винил постыдное доносительство; мы сказали, что все это было к славе Божией; то, что он узнал о людях, исповедавших веру даже до смерти, его успокоило, и он просил кое-что пересказать и вдаться в подробности; он дивился их невозмутимости и заметил, что теперь власть переменилась к ним, и это говорит о ее благоразумии. Он спросил, благополучно ли государство в этом выборе, который оно сделало, и считается ли Дунай и наведенные на нем мосты безопасными. Когда же мы отвечали, что о германских землях нам ничего не известно, а город много терпит от врага, чье право действует отсюда в восьмидесяти милях, он переменился в лице самым жалостным образом и до вечера ничего не мог делать, так что его оставили в покое и ничего не требовали, но к концу дня пришел к дьякону с извинением, что не дает ему отдохнуть после вечерни, и просьбою продолжить обучение христианству, и особенно рассказать ему о славе Божией, и тот ради исповедания веры с кротостью, как это полагается, рассказал все, что было можно, и отчасти его утешил. Так этот человек жил у нас спокойно, и я для краткости упоминаю только самое примечательное, а теперь подхожу к концу. Пользуясь крепким здоровьем и лишь иногда жалуясь на боли в суставах, он однажды заболел и не хотел в том признаваться, выйдя служить как обычно, но через день слег; из-за этого мы с ним не выдержали обычного срока просвещения и записали его в книгу, вместе с двумя сыновьями нашего дьякона, ибо больше никого у нас не было, еще прежде середины поста, и в этом мы погрешили. Он совершил перед нами отдание символа, мы сообщили ему молитву Господню, которую выслушал он с радостью, и крестили его, примечая близость смерти и скорбя от вынужденной спешности, ибо по разуму его и навыку к службе думали по некотором времени видеть его в нашем причте. Но, будучи крещен и причащен Святых Таин, он чудесным образом поправился, и мы поражались той скромности и вниманию, как он ходил пред нами и исполнял все положенное, и мы говорили об этом с обоими нашими дьяконами. Он обыкновенно ночевал не в нашем доме, где мы отвели ему место, но на селе у людей, с которыми свел знакомство. Он ушел на вечер в гости к одному из ремесленников и оттуда послал за священником. Я застал его на сене в сарае, куда хозяин пускал его спать; он исповедался и умер с чрезвычайной нежностью, смущенный тем, что не может выказать мне благодарность за все, что я для него сделал. (Я рассказываю об этом не из тщеславия, а чтобы ничего не упустить.) Мы оставили его там до утра. Ночью сосед этого ремесленника застал у себя во дворе кого-то, казавшегося ему вором; и поскольку нас, по милосердию Божию, обошел новый жестокий обычай, что с обличенным вором до света можно обращаться по своему усмотрению, но нельзя убивать его при солнце, он только угрозами загнал этого человека и запер в сарае, который у них на двоих общий, дабы утром предать на суд Божий. Поутру ремесленник пришел отпереть сарай, но сосед, выбежав из дому, просил того не делать, затем-де, что заперт у него там с самой ночи ведомый вор; однако ремесленник, которому следовало забрать покойника, открыл сарай, не слушая предупреждений, и в увиденном пленнике узнал одного человека, ему знакомого, чью честность он довольно знал, а потому обратился к соседу с просьбой выслу-шать обвиняемого в воровстве. Тот, получив слово, умел внятно объяснить, для чего оказался ночью на чужом дворе, а ремесленник готов был за него заступиться, так что сосед согласился с его ручательством, тем более что дело действительно можно было объяснить по-разному. Взяв покойника, мы отпели его с большим сожалением и погребли на кладбище, куда сейчас после дождей через балку не перейти. В сомнении, верно ли мы поступали, я решил подвергнуть эту историю твоему суду и всем распоряжениям, какие ты сочтешь справедливыми».

Когда пресвитер кончил свою речь, прибавив кое-какие подробности, о которых, чтобы утвердиться в своих догадках, допытывался епископ, то Григорий, взволнованный, обнял и поцеловал его, а затем взял с него клятву не распространяться об этом случае, присовокупив все уверения, какие могли его успокоить. За всем тем он остерегся открыть пресвитеру, несмотря на удивление последнего, занимавшие его мысли, из боязни, что соблазнит его нарушить молчание и, разгласив дело, лишить пользы урок, явственно преподанный от Бога, Который ради утешения, обещанного верным, поставил смирение выше всякого дарования и добродетели.