Субботнее утро встречает меня серым, промозглым небом. Дождь барабанит по стеклу, и я лежу в кровати, глядя на этот бесконечный поток воды, и думаю о своём персональном мучителе. О том, как он вчера смотрел на меня. О том, как он сказал, что Лена ничего для него не значит. О том, как я убежала, оставив Глеба Сергеевича в коридоре, и как потом не спала до трёх ночи, прокручивая в голове каждое слово. Я перебирала фразы босса, искала в них подвох, но не находила. И это пугало меня сильнее, чем если бы он откровенно лгал.

Я поворачиваюсь на бок и смотрю на телефон, который лежит на тумбочке. Экран тёмный, но я знаю, что если я напишу ему, он ответит. Я знаю это. Но я не стану, ведь тогда это будет чистосердечное признание, что я не могу без него. А я не хочу этого признавать.

Телефон звонит в десять. Я вижу имя на экране — мама. Вздыхаю и принимаю звонок.

— Алис, ты сегодня приедешь? — её голос бодрый, как всегда по утрам. — Я соскучилась. Давно не виделись.

— Я приеду, мам, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Часа через два.

— Хорошо, — она делает паузу. — Ты как там? На работе всё нормально?

— Всё нормально, — отвечаю я слишком быстро, и сама это чувствую.

— Алиса, ты врёшь, — голос становится настороженным. — Я знаю твой голос. Что-то случилось?

— Ничего не случилось, мам. Я просто устала. Много работы.

— Ладно, приезжай, расскажешь, — она вздыхает. — Я приготовлю твои любимые пирожки.

— Спасибо, мам.

Я кладу трубку и смотрю в потолок. Я не знаю, как я буду сидеть на кухне и делать вид, что всё хорошо, когда внутри меня всё горит. Закрываю глаза и представляю, как буду пить чай и улыбаться, а в голове будут его руки, его губы, его голос, и я не знаю, смогу ли я скрыть это.

Я встаю, иду в душ, долго стою под горячей водой, пытаясь смыть с себя ночную тревогу. Затем выбираю одежду — простые джинсы, свободный свитер, удобные ботинки. Ничего вызывающего. Я хочу быть незаметной, раствориться в сером дне.

Выхожу из дома. Дождь уже почти прекратился, только мелкая морось висит в воздухе, оседая на лице холодными каплями. Я иду к метро, смотрю на прохожих — они спешат, прячутся под зонтами, не смотрят друг на друга. Мне кажется, что я тоже иду в толпе, но я одна. Совсем одна со своими мыслями.

В метро я сажусь в вагон, смотрю в тёмное окно и вижу своё отражение. Уставшее лицо, круги под глазами, растрёпанный пучок. Я не узнаю себя. Та Алиса, которая год назад шла на свидание с Кириллом, была другой — уверенной, счастливой, наивной. А сейчас я смотрю в глаза незнакомке, которая влюблена в отца своего бывшего, которая спит с начальником и не знает, что делать со своей жизнью.

Поезд останавливается. Я выхожу, иду по мокрым улицам к маминому дому — старой пятиэтажке на окраине, где я выросла. Здесь всё знакомо до мелочей: облупившаяся краска на скамейках, старые тополя, которые помнят моё детство, огромные лужи перед подъездом и запах мокрого асфальта. Я звоню в домофон, захожу в подъезд, поднимаюсь на третий этаж. Мама открывает дверь до того, как я успеваю постучать.

— Алиса! — она обнимает меня, и я вдыхаю знакомый запах ванили и домашнего тепла. Её руки такие тёплые, такие родные. Я чувствую, как в горле встаёт ком. — Заходи, заходи, я как раз чайник поставила.

Я захожу в квартиру. Здесь всё по-прежнему: старый сервант, фотографии на стенах, мои рисунки, которые я рисовала в школе. На кухне пахнет пирожками. Они лежат на блюде, румяные, аппетитные, и от них поднимается пар. Я сажусь на свой стул — тот самый, где я сидела с детства, читая книжки или делая уроки, — и смотрю, как мама разливает чай по чашкам. Её движения привычные, отточенные годами. Она ставит передо мной чашку с мятным чаем — она помнит, что я люблю — и садится напротив.

— Ну, рассказывай, — она смотрит на меня с ожиданием. — Как там твоя работа? Ты говорила, у тебя какой-то большой проект.

— Да, — говорю я, беря пирожок. — Федеральная сеть. Много расчётов, цифр. Но интересно.

— И начальник нормальный? — она улыбается. — Ты говорила, он такой строгий, всё время тебя гоняет.

Я замираю. В голове сразу всплывает его лицо с наглой ухмылкой, когда он называет меня «малышка». Я чувствую, как кровь приливает к щекам.

— Нормальный, — выдавливаю я, стараясь не смотреть на мать.

— Алиса, — она наклоняется и всматривается в моё лицо. — Я же вижу, когда ты врёшь. Что-то в тебе изменилось… Твои глаза. Они блестят так, как будто ты влюблена.

Я краснею. Это предательское тепло разливается по щекам, и я не могу его остановить. Пирожок застревает в горле, я запиваю его чаем, но жар не уходит.

— Мам, перестань, — отворачиваюсь к окну, смотрю на капли дождя, стекающие по стеклу.

— Алиса, я твоя мать, — она кладёт руку на мою, и я чувствую её тепло, которое проникает сквозь кожу. — Я чувствую, когда у тебя что-то на душе. Расскажи мне. Я хочу помочь.

Я смотрю на её руку — такую родную, уже с появившимися морщинками. И внутри меня что-то ломается. Я хочу сказать ей правду, выложить всё как есть, чтобы она поняла, чтобы сказала, что делать. Но я не могу. Я не знаю, как сказать ей, что я сплю с мужчиной вдвое старше меня, который к тому же мой начальник и отец моего бывшего.

— Мам, у меня на работе есть один человек, — начинаю я осторожно, отводя взгляд. — Мы... у нас сложные отношения.

— В каком смысле?

— Он начальник, — говорю я, и голос срывается на шёпот. — Он старше. Намного. И я не знаю, что делать.

Мать смотрит на меня внимательно, и я вижу, как её лицо меняется. Глаза сужаются, губы сжимаются в тонкую линию. Она кладёт пирожок обратно на блюдо и откидывается на спинку стула.

— Ты с ним...? — она не договаривает.

Я молчу. Молчание длится несколько секунд, и я чувствую, как оно давит на меня, как стены кухни начинают сдвигаться.

— Алиса, — голос матери становится строгим, почти жёстким. — Ты должна быть осторожна. Такие отношения редко заканчиваются хорошо. Ты же ещё молодая, тебе нужен кто-то твоего возраста, кто будет с тобой на равных, кто сможет дать тебе будущее.

— Мам, я всё понимаю, — говорю я раздражённо, сжимая чашку так, что пальцы белеют. — Но я не могу просто... я не могу отключить чувства.

— Какие чувства? — она покачивает головой, и в её голосе слышится отчаяние. — Ты же говорила, что он старше. Насколько старше?

Я молчу, глядя в стол. Древесина старая, потёртая, с царапинами от моей детской ложки.

— Насколько, Алиса?

— На двадцать лет, — выдыхаю я так тихо, что почти не слышу себя.

Она открывает рот и закрывает. Её лицо бледнеет, руки опускаются на стол.

— Алиса, ты с ума сошла? — её голос срывается на крик. — Он годится тебе в отцы! Ты понимаешь? В отцы! Он может быть моим ровесником!

— Мам, перестань...

— Нет, ты послушай, — она встаёт, отодвигает стул так, что он скрипит по линолеуму, и начинает ходить по кухне. Её шаги резкие, нервные. — Я не для того тебя растила, чтобы ты связалась с каким-то стариком! Ты же умная девочка, с красным дипломом! Ты должна думать о будущем, о семье, о детях, а не...

— Мам! — я тоже встаю, и стул падает позади меня, но я не поднимаю его. — Ты даже не знаешь его! Ты не знаешь, какой он! Ты не знаешь, что он делает для меня!

— А какой он? — она останавливается и смотрит на меня в упор. — Расскажи мне. Какой он, этот твой начальник? Он женат? Есть дети? Он хотя бы свободен?

— Он разведён, — говорю я, и голос падает. — Давно. — я делаю паузу, и слова вылетают из меня, — У него есть сын.

— Сын, — она хватается за голову, проводит руками по волосам. — Алиса, ты понимаешь, что у него есть сын? Который, наверное, твой ровесник? Который может узнать о вас?

Я не отвечаю. Я смотрю в пол, на трещину в линолеуме, которую мы с ней заклеивали скотчем два года назад.

— И что, — мать продолжает, — ты хочешь стать мачехой для своего ровесника? Ты хочешь, чтобы твоя мать была одного возраста с твоим мужем? А если он старше меня, то что тогда?

— Мам, хватит! — я поднимаю голову и смотрю на неё. — Я не думала об этом, хорошо? Я просто... я просто чувствую. Я не могу это контролировать.

Она подходит ко мне, кладёт руки на мои плечи.

— Алиса, девочка моя, — её голос становится мягче, но в нём всё ещё слышна тревога. — Ты должна быть сильной. Ты не должна позволять ему пользоваться тобой. Ты же не знаешь, что у него на уме.

— А если он не пользуется? — я поднимаю голову и смотрю ей в глаза.

— Тогда пусть он докажет это, — мать смотрит на меня твёрдо. — Пусть он придёт и скажет мне в глаза, что у него серьёзные намерения. А не просто... — она делает паузу, подбирая слово, — не просто имеет с ней дела в офисе.

Я отвожу взгляд. Слёзы подступают к горлу, и я сглатываю их.

— Я не хочу об этом больше говорить, — говорю я, вытирая глаза рукавом.

— Хорошо, — мама вздыхает, и я вижу, как усталость проступает на её лице. — Давай есть пирожки. Они остынут.

Я сажусь обратно. Беру пирожок, надкусываю. Вкус детства — сладкий, уютный, с корицей. Но внутри меня пустота. Я не могу перестать думать о Глебе. О наших отношениях. Я не понимаю, кто я для него и что нас ждет. Есть ли у нас с ним будущее? Хотя о каком будущем можно размышлять, если у нас нет и настоящего?

Телефон вибрирует в кармане джинсов. Я вздрагиваю, откладываю пирожок, вытираю руки о салфетку и достаю его. Экран светится именем, которое заставляет моё сердце пропустить удар. Глеб.

— Прости, мам, мне нужно ответить.

Я поднимаюсь с места и выхожу в коридор, чтобы она не слышала.

— Привет, — говорю я, прижимая трубку к уху, и голос дрожит.

— Привет, — его голос звучит низко, по-деловому, но я слышу в нём что-то другое — тревогу или напряжение. — Ты дома?

— Нет, у мамы.

— Ясно, — пауза. Глеб что-то печатает в телефоне, я слышу клацанье. — Мне нужно, чтобы ты приехала в офис. Проблемы с документами по федеральной сети. Я хочу разобраться с этим сегодня, не тянуть до понедельника.

— Я не могу, — говорю я, оглядываясь на дверь кухни. — Я с мамой. Мы не виделись давно.

— Тогда я заеду за тобой, — говорит босс спокойно, но в его голосе появляются стальные нотки. — Через час. Я знаю, где живёт твоя мама, адрес есть в личном деле.

— Глеб, не надо, — шепчу я, чувствуя, как сердце начинает колотиться. — Она не должна увидеть тебя, она только что узнала о нас, и она в шоке.

— Тем более я должен познакомиться с ней.

Он отключается. Я смотрю на телефон и чувствую, как земля уходит из-под ног. Он приедет. Он увидит мою маму. Он скажет ей всё. Или она скажет ему. Я не знаю, что делать.

Я захожу на кухню. Мать сидит за столом, пьёт чай, и смотрит на меня выжидающе.

— Кто звонил? — спрашивает она.

— Начальник, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трясётся. — У меня проблемы с работой. Ему нужно, чтобы я приехала.

— Он всех сотрудников вызывает в свой выходной день? Или только тех, с которыми у него особые отношения?

— Мам, это просто работа...

— Ну давай посмотрим на твоего начальника, — пожимает она плечами, и в этом жесте я чувствую стальную решимость.

— Мам, не надо, — прошу я. — Это неудобно. Ты будешь выяснять с ним отношения, а я хочу просто разобраться с документами.

— Мне неудобно, что моя дочь встречается с мужчиной, который старше меня, — говорит она резко и встаёт, поправляя фартук. — Я хочу знать, с кем она имеет дело. Я хочу посмотреть ему в глаза.

— Мам, пожалуйста, — я чувствую, как слёзы снова подступают. — Я сама разберусь.

— Алиса, я не отступлю, — она берёт мою руку, и в её голосе появляется такая же сталь, как у него. — Я твоя мать. Я имею право знать.

Я не спорю. Я сажусь и пытаюсь доесть пирожок, но он застревает в горле. Я пью чай, смотрю на стрелки часов, которые ползут невыносимо медленно. Каждая минута кажется вечностью.

Через час я слышу сигнал машины у подъезда. Я подхожу к окну и вижу его — чёрный внедорожник стоит у тротуара, двигатель работает. Он выходит из машины, поднимает голову, смотрит на окна. На нём джинсы, чёрная кожаная куртка и ботинки — не по-деловому, а почти по-спортивному. Он выглядит другим. Моложе, опаснее. Я замечаю, как он поправляет воротник куртки, и этот жест кажется мне почти нервным. Он волнуется? Глеб Сергеевич, который никогда не теряет самообладания, волнуется перед встречей с моей матерью?

— Он приехал, — говорю я, и голос срывается.

— Я провожу тебя, — мать поднимается и снимает фартук.

— Мам, пожалуйста...

— Алиса, я сказала. Я не отступлю.

Мы спускаемся. Я открываю дверь подъезда и выхожу на улицу. Он уже стоит у машины, опираясь на дверцу, и когда он видит меня с матерью, его лицо меняется — на долю секунды я вижу удивление, но он быстро берёт себя в руки, выпрямляется и делает шаг вперёд.

— Здравствуйте, — говорит он, обращаясь к матери, и протягивает руку. — Вы мама Алисы? Я Глеб.

— Да, — мать не берёт его руку, просто смотрит на него, и в её взгляде я вижу холодную оценку. Она окидывает его с головы до ног, изучает каждую деталь — куртку, ботинки, седину на висках, морщины у глаз. — Так вот вы какой, значит. А я уж думала, что вы старый и страшный, как я себе представляла.

— Мам! — я дёргаю её за рукав.

— Алиса, молчи, — она не сводит глаз с Глеба. — Вы знаете, что я думаю о таких отношениях, Глеб? Вы старше моей дочери вдвое. Это неправильно.

— Я знаю, — спокойно отвечает он, и я вижу, как его челюсть сжимается. — Я знаю, что вы думаете. Но я не обижу вашу дочь.

— Не обидите? — мать усмехается, но в её усмешке я слышу дрожь. — И что вы собираетесь с ней делать дальше? Жениться? Или просто развлекаетесь, пока она молодая и наивная? А потом что? Бросите, когда она отдаст вам сердце и лучшие свои годы!?

— Мама, прекрати! — я чувствую, как земля уходит из-под ног, как всё внутри переворачивается.

— Я хочу знать, — мать продолжает наступать, её голос становится громче, — какие у вас намерения, Глеб? Вы собираетесь жениться на ней? Или просто пользуетесь её чувствами, пока она верит вашим обещаниям?

— Мама! — я выкрикиваю это так громко, что она замолкает. Тишина повисает в воздухе, и я чувствую, как слёзы текут по моим щекам, смешиваясь с дождём. — Мам, я не буду это обсуждать при тебе. Это моя жизнь. И я сама в ней разберусь. Если я ошибаюсь — это моя ошибка. Но я не хочу, чтобы ты говорила с ним так.

Я поворачиваюсь к Глебу. Он стоит неподвижно, но я вижу, как его кулаки сжаты.

— Я больше не могу, — шепчу я. — Мне нужно уехать.

Я разворачиваюсь и иду к машине. Открываю заднюю дверь, сажусь внутрь и захлопываю её за собой. Я смотрю на мать, которая стоит на тротуаре, и вижу, как она качает головой, как её лицо становится бледным, как она прижимает руку к груди. Она хотела как лучше. Я знаю это. Но она не понимает.

Глеб подходит к ней. Я вижу, как он что-то говорит, и её лицо меняется. Он протягивает руку, касается её плеча, и она не отстраняется. Я не слышу, что он говорит, но я вижу, как она кивает, как её плечи опускаются. Через минуту Глеб садится за руль и поворачивается ко мне.

— Поехали, — говорит он, выруливая со двора. — Нам нужно поговорить.

Я молчу, смотрю в окно, чувствую, как внутри меня всё кипит. Мы проезжаем несколько кварталов, и я не выдерживаю.

— Остановите, — говорю я.

— Что?

— Остановите машину. Прямо здесь.

Глеб притормаживает и съезжает на обочину, рядом с пустырём и старыми гаражами. Вокруг тихо, только дождь моросит по стеклу. Я поворачиваюсь к нему. Внутри меня всё вырывается наружу, и я не могу это остановить.

— Вы хоть понимаете, во что мы ввязались? — начинаю я, и голос срывается на крик. — Это неподобающе! Недопустимо! Вы старше меня вдвое! Вы мой босс! Вы используете меня!

— Алиса...

— Нет, дайте мне договорить! — я ударяю ладонью по панели, и он замирает, смотрит на меня так, будто я бью его словами. — Вы не понимаете, что я чувствую! Вы вообще не понимаете, что я — человек, а не просто тело, которое можно лапать в лифте! Я ведь могу влюбиться, Глеб! Я уже, кажется, влюбляюсь, а вы... вы просто развлекаетесь! У вас есть Лена, у вас есть работа, у вас есть ваше положение, а я... у меня есть только эти дурацкие чувства, которые я не могу контролировать! Моя мать права! Это неправильно, и я не знаю, что мне делать!

Я замолкаю. Дыхание сбивается, слёзы текут по лицу, и я не вытираю их. В салоне тихо, я слышу только стук своего сердца и его дыхание — ровное, спокойное.

Глеб смотрит на меня. Его глаза тёмные, серьёзные, без обычной насмешки, и я вижу в них то, чего не видела раньше — уязвимость, боль.

— Ты закончила? — спрашивает он тихо.

— Закончила, — шепчу я, и голос срывается на всхлип.

— Тогда слушай, — он поворачивается ко мне всем корпусом, и я чувствую его взгляд, его присутствие, которое заполняет весь салон. — Я не использую тебя. Я никогда тебя не использовал. В Питере, ты была со мной по своей воле. Я не принуждал тебя, не угрожал, не обещал работу за секс. Ты была со мной, потому что ты хотела.

Он делает паузу, и я вижу, как он сглатывает.

— Я не развлекаюсь. Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Да, я старше. Да, я твой босс. Мне плевать. Если ты хочешь, я уволюсь и найду другую работу. Если хочешь, я пойду к твоей матери и скажу всё, что она хочет услышать. Если хочешь, я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.

— А что ты ей сказал? — я всхлипываю. — Я видела, как ты обнимал её.

— Я сказал ей, что ты мне небезразлична, — говорит Глеб, и в его голосе слышится спокойная твёрдость. — Что я не собираюсь играть с тобой. Что я хочу узнать тебя по-настоящему, а не просто использовать. И что я готов ждать столько, сколько понадобится — чтобы ты убедилась в моих намерениях.

Я смотрю на него, и слёзы продолжают течь, но внутри становится легче.

— Ты правда так думаешь? — шепчу я. — Или это просто слова, чтобы меня успокоить?

— Я не говорю таких вещей просто так, — Глеб протягивает руку и вытирает мокрую дорожку на моей щеке. — Я хочу быть с тобой, Алиса. Мне интересна ты — твой ум, твой характер, то, как ты смотришь на мир. И да, я хочу тебя физически. Но это не только постель. Я хочу узнать тебя целиком.

— А если я скажу «нет»? — я смотрю на своего босса, и в голосе слышится отчаяние. — Если я скажу, что не готова рисковать?

— Тогда я буду ждать, — тихо произносит он, и его палец задерживается на моей щеке. — Столько, сколько понадобится. Я не уйду. Я буду рядом, даже если ты будешь меня отталкивать. Не потому что я одержим, а потому что я чувствую — между нами что-то есть. И я хочу дать этому шанс.

Я смотрю на Глеба, и вижу в его глазах — тёплый свет. Он не говорит о любви, но он честен.

— Я боюсь, — признаюсь я. — Боюсь, что это просто игра для тебя. Что ты привык получать то, что хочешь, и я — очередная цель.

— Я не играю, — Глеб берёт мою руку и сжимает её. — Я тоже боюсь. Боюсь, что не смогу дать тебе то, что ты заслуживаешь. Но я хочу попробовать. Медленно. Без давления. Просто быть рядом. Узнавать друг друга. И посмотреть, куда это приведёт.

— Ты правда хочешь этого? — я смотрю в его глаза, ищу там фальшь.

— Хочу, — он улыбается, и в этой улыбке я вижу искренность. — Я хочу тебя, Алиса. Но я не тороплю события. Мы будем разбираться со всем этим вместе. По шагу. Без обещаний, которых я пока не могу дать. Но с уважением и интересом. Этого достаточно?

Я молчу несколько секунд. Потом медленно киваю.

— Достаточно, — шепчу я. — Начнём с этого.

Глеб наклоняется ко мне и целует меня. Легко, почти невесомо, но я чувствую в этом поцелуе всё — его обещание, его веру, его зарождающиеся чувства. Я отвечаю, прижимаюсь к нему, и мне кажется, что мир вокруг нас перестаёт существовать.

— Поехали, — говорит босс, отстраняясь. — У нас много дел. Документы ждут.

Я киваю. Глеб заводит машину, и мы трогаемся. Я смотрю на него, на его профиль, на его руки на руле, и чувствую, как внутри меня разливается спокойствие. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, что скажет мама. Но я знаю одно — я хочу быть с ним.