За месяц до Барселоны.

Мы не спали вместе. Семь месяцев знакомства, четыре месяца отношений — и ни разу. Поцелуи — да, долгие, глубокие, от которых сбивалось дыхание и темнело в глазах. Прикосновения — его руки на моей талии, мои пальцы в его волосах, жар кожи через ткань одежды. Но каждый раз, когда мы подходили к черте, один из нас — обычно он — останавливался.

Не потому что не хотел. Потому что боялся.

— Семь лет, Ева, — сказал он однажды ночью, когда мы лежали на моей узкой кровати, полуодетые, с бешеным пульсом и горящей кожей. — Я не был с женщиной семь лет. Не уверен, что помню, как это делается.

— Это как езда на велосипеде.

— Я никогда не умел ездить на велосипеде.

— Серьезно?

— Серьезно. Вырос в Ростове, на окраине. Велосипеда не было. — он усмехнулся. — Видишь, какой я ущербный.

Я повернулась к нему, подперев голову рукой.

— Дело не в технике, Саша. Ты же понимаешь.

— Понимаю. Дело в... — он искал слово, — в том, что последний раз я раздевался перед женщиной — это была Елена. И с тех пор это тело стало другим. Старше, тяжелее. Не тем, к которому она привыкла.

— Тебе сорок пять, а не семьдесят. И ты красивый.

— Мне сорок пять, и у меня шрам от аппендицита и колено, которое хрустит в непогоду.

— Романтично.

Он рассмеялся — и смех снял напряжение, как воздух из перекачанного шара.

— Я не тороплю тебя, — сказала я. — Когда будешь готов — тогда и будет. Хоть через месяц, хоть через год.

— Через месяц ты будешь в Барселоне.

— Вот именно.

Он посмотрел на меня — долго, пристально, с выражением, которое я научилась читать за эти месяцы: внутренняя борьба между желанием и контролем.

— Не сегодня, — сказал он наконец. — Но скоро.

— Скоро, — согласилась я. И поцеловала его — медленно, нежно, без нажима. Обещание, а не требование.

«Скоро» наступило через две недели — за пятнадцать дней до моего отъезда.

Суббота. Дождь за окном — теплый, летний, пахнущий асфальтом и листвой. Мы провели день в его квартире — впервые за все время, потому что я наконец перестала чувствовать себя там чужой. Готовили вместе — его карбонару, мой салат, десерт из магазина, потому что ни один из нас не умел печь. Смотрели фильм — какую-то французскую драму, которую он выбрал и которую мы оба забросили на середине, потому что разговор оказался интереснее.

Говорили о Барселоне, о проектах, о Максиме — который на прошлой неделе впервые прислал мне сообщение: «Поздравляю с конкурсом. Заслуженно». Два предложения, за которыми стояли месяцы внутренней работы. Я показала Саше — и он долго держал мой телефон, перечитывая, будто не верил.

К вечеру дождь усилился. Мы стояли на балконе, глядя на мокрую Москву, и его рука лежала на моей талии — привычно, уверенно.

— Я готов, — сказал он.

Сначала я не поняла.

— К чему?

Он повернул меня к себе. Его глаза были темными — не от полумрака, а от чего-то внутреннего. Решимость. Желание. Нежность — та, которую он не показывал никому.

— К тебе.

У меня перехватило дыхание. Не от неожиданности — от того, как он это сказал. Без бравады, без игры, без попытки казаться уверенным. Просто — правда.

— Ты уверен?

— Нет, — ответил он честно. — Но я устал бояться. И если я буду ждать, пока стану уверен, — ты уедешь в Барселону, а я останусь здесь, жалея о еще одном «потом».

Я подняла руку и коснулась его лица — провела пальцами по щеке, по линии челюсти, по губам.

— Тогда не жди.

Мы не торопились. Это не было похоже на поцелуй в офисе — жадный, взрывной, отчаянный. И не было похоже на то, что показывают в фильмах, — красивое, отрепетированное, идеальное.

Это было неловко. По-настоящему, по-человечески неловко — и именно поэтому правильно.

Он целовал меня в прихожей — долго, пока я расстегивала пуговицы его рубашки непослушными пальцами. Одна не поддавалась, и я дернула слишком сильно — пуговица отлетела, стукнулась о плитку.

— Извини, — сказала я.

— У меня двадцать рубашек. Рви все.

Я рассмеялась ему в губы — и он рассмеялся тоже, и этот смех, тихий и хриплый, был лучше любой прелюдии.

В спальне — полумрак, дождь за окнами, свет уличного фонаря сквозь шторы. Он снял с меня платье — осторожно, будто разворачивал что-то хрупкое. Его руки дрожали — совсем немного, почти незаметно, но я чувствовала.

— Эй, — я взяла его руки и прижала к своей груди, к сердцу. — Это я. Просто я.

— Я знаю, — сказал он. — Именно поэтому.

Он целовал меня — шею, ключицы, плечи, каждый сантиметр кожи, будто заучивал наизусть. Я чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое, — и его губы, и его руки, которые перестали дрожать и стали уверенными, точными, знающими.

Я тоже касалась его — впервые по-настоящему, без одежды между нами, без преград. Его грудь — широкая, с темными волосами и шрамом от аппендицита, о котором он предупреждал. Его плечи — тяжелые, мускулистые, плечи человека, который двадцать лет назад работал руками.

— Не смотри, — сказал он, когда я провела пальцами по шраму.

— Буду смотреть, — ответила я. — На все. Потому что это ты. Весь — мой.

Он опустился на кровать, притягивая меня за собой. Я оказалась сверху — и увидела его лицо снизу: открытое, уязвимое, без единого слоя защиты.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — ответил он. И улыбнулся — так, что у меня защипало в глазах.

Мы двигались медленно — привыкая друг к другу, узнавая ритм и границы. Он был осторожен — слишком, и я сказала ему об этом, и он рассмеялся и перестал быть осторожным. Его руки на моих бедрах, его тело подо мной — горячее, тяжелое, настоящее.

Я чувствовала каждое его движение — внутри и снаружи, кожей и сердцем. И когда он произнес мое имя — тихо, хрипло, как молитву — я поняла, что это не просто секс. Это два человека, которые слишком долго были одиноки и наконец нашли дом друг в друге.

Волна поднималась медленно — из глубины, откуда-то из основания позвоночника. Я видела его глаза — темные, расширенные, не отрывающиеся от моих.

— Смотри на меня, — прошептал он.

— Смотрю, — ответила я. — Вижу тебя.

Волна накрыла — его, потом меня, потом обоих одновременно. Не оглушительно, не как в кино, — мягко, глубоко, как прилив. Я уткнулась лицом ему в шею и дышала — его запахом, его теплом, его жизнью.

Потом мы лежали — переплетенные, мокрые, тихие. Дождь за окном стучал по стеклу, и фонарь чертил полосы света на потолке.

— Ну что, — сказала я, — вспомнил, как ездить на велосипеде?

Он фыркнул — и этот звук, в тишине спальни, после всего, что было, показался мне самым красивым на свете.

— Кажется, я всегда умел. Просто забыл.

— Не забывай больше.

— С тобой — не забуду.

Я прижалась к нему теснее. Его рука легла на мой живот — теплая, тяжелая, уверенная.

— Саш?

— Да?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что доверился. Я знаю, как трудно это было.

Он молчал несколько секунд, потом повернул голову и поцеловал меня в висок.

— Трудно было без тебя. С тобой — просто.

Я закрыла глаза. За окном — дождь, Москва, ночь. Через пятнадцать дней — Барселона, год без него, расстояние, которое может укрепить или разрушить.

Но сейчас — сейчас мы были здесь. Вместе. И этого было достаточно.