1

Эти часы для обоих самые счастливые. Отец приходит со службы, и Вовка забирается к нему на колени, тянется к поблескивающему в петлице прямоугольнику.

— Папа, ты капитан?

— Капитан.

— А у Павлика папа майор?

— У Павлика майор.

— А кто старше, капитан или майор?

— Майор старше.

— У-у! — недовольно ворчит Вовка. — А я хочу, чтоб капитан был старше.

Александр легонько приподнял сына за плечи и поставил на пол.

— Вот когда вырастешь большой да станешь наркомом, тогда отдашь приказ: считать капитана старше майора.

— У-у! — тянет Вовка. — Когда еще вырасту. А я сейчас хочу.

Он опять карабкается отцу на колени.

— Папа, расскажи сказку.

— Какую тебе?

— Любую, — соглашается Вовка. — Только пострашнее.

— Что ж, можно и пострашнее. Слушай.

Они устраиваются поудобнее — отец в кресле, а Вовка у него на коленях. На несколько секунд в комнате все затихает.

— В некотором царстве, в некотором государстве, — начинает отец. — Там, где сливаются в океан все реки мира...

Вовке уже страшно. «Все реки мира, — думает он. — Так и земли не останется». Отец примолк, а Вовке не терпится.

— Дальше, — требует он.

— Жило-было чудовище, — продолжает отец. — Да такое страшное, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Была у него тысяча рук и тысяча ног. А глаза, как две фары от грузовика, большущие-пребольшущие и яркие, зеленым светом днем и ночью горят. И поработило чудовище весь народ в том государстве. Сначала лаской завлекло, на свет глаз своих приманило, а потом тысячей рук оплело и тысячей ног в грязь втоптало. Стонет народ в грязи и неволе, а вырваться на свободу сил нету. А чудовище на другие страны и государства зарится. Хочет все народы под свою власть взять.

Вовка закрыл глаза. И видится ему, как ползет тысячерукое и тысяченогое чудовище по земле и как сверкают в темноте его фары-глаза. Сердце его сжимается от страха, а он требует:

— Дальше.

— Дальше в лес — больше дров, — отвечает отец и продолжает: — Бросилось чудовище на одну страну, подмяло. Бросилось на другую... Стонет народ, надрывается, нет мочи терпеть. Все поля чудовище вытоптало, все стада в свой замок угнало. Есть нечего. Мрут люди с голоду, погибают.

Вовка нетерпеливо дергает плечами. Насупился:

— А где ж красные кавалеристы с острыми саблями? Скорей рассказывай.

— Ну, что ж, скорее так скорее, — отвечает отец. — И напало чудовище, на страну, где жил смелый и свободный народ и его храбрые воины. Подкралось к самой границе ночью, когда все спали. Внезапно ослепило сторожевые посты огненным светом, ступило на чужую землю. Но не дрогнул народ, не дрогнули его храбрые воины. Чудовищу впору было назад отпрянуть. А оно дальше ползло, и все больше увязали в чужой земле его руки и ноги. А тут расступился народ и выпустил в бой своих красных конников с острыми шашками. Смело ринулись на врага, чтобы разом покончить с чудовищем, близко подлетели, бьют по голове и туловищу. Но крепким панцирем они покрыты, звенят сабли о панцирь, только искры летят. И тогда выходит вперед предводитель красных конников. И так говорит: «Панцирь его мы не скоро пробьем. И потеряем на этом половину войска. А надо лишить его главной силы: отрубить тысячу ног и тысячу рук». И бросились конники в новую атаку. Засверкали острые шашки. И когда лишилось чудовище половины рук и ног, попятилось назад, а затем и вовсе побежало прочь. А конники на быстрых конях догоняли чудовище и, приладившись, рубили ему руки и ноги. И когда осталось у чудовища только две руки и две ноги, упало оно на землю, надулось от злобы и лопнуло. Только нехороший дух пошел вокруг.

А красные конники поскакали по всем странам, извещая, что чудовище сдохло и народы свободны. Могут мирно жить-поживать да добра наживать.

Александр Алексеевич подхватил сына под мышки и поставил на пол.

— Вот и сказке конец, — сказал он и оглянулся.

У дверей стояла Нина.

— Что ты за моду взял? — сказала она. — Такие страсти-мордасти сыну рассказываешь. Будет ночью всякая ерунда сниться.

— Но он же сам просил, чтоб пострашнее, — оправдывался Александр. — А до сна еще далеко — будут и другие сказки.

— Правда, мама, просил, — вступился за отца Вовка.

— Мало ли, что просил, — продолжала стоять на своем Нина. — Вовка несмышленыш еще, а ты-то... соображать должен.

Вовка не согласился.

— Нет, я уже смышленыш, смышленыш, — протестовал он.

— Ну, ладно, смышленыш, — взял его за руку отец. — Пойдем маме на уступки. Оставим сказки и займемся каждый своим делом. У тебя, я вижу, солдаты расставлены, пулеметы заряжены. Пора начинать наступление. А меня тоже тактическая задачка ждет. Решать надо. Труби сигнал: «К бою!»

Вовка, вытянув губы, затрубил сигнал и занялся со своими солдатиками. Александр Алексеевич склонился над схемой. Попеременно брал он то синий, то красный карандаш, делал пометки. На лбу его собрались морщины. Он долго сидел, задумавшись. Потом посмотрел, как Вовка ловко перемещал по «полю боя» солдатиков, улыбнулся.

— Тебе, Вовка, хорошо, — не вытерпел он. — У тебя нет ни танков, ни орудий. А я вот бьюсь, не могу решить, как лучше танки использовать. Или их рассредоточить по всему фронту, или в одном месте собрать и будто кулаком ударить?

Вовка стоял, по-папиному морща лобик.

— А рассредоточить — это что?

 — Ну, как тебе объяснить? По одному, по два послать. Может быть, повзводно или поротно. Раздать пехотным командирам.

Вовка еще подумал, посмотрел на своих солдат.

— По одному, — уверенно сказал он. — Вот как я. Убьют солдатика, я другого ставлю. Еще убьют — я третьего...

— Так у тебя всех и перебьют, — усмехнулся Александр Алексеевич.

— Не перебьют, — спокойно ответил Вовка. — У меня их много.

Александр Алексеевич опять склонился над схемой.

— Тогда нам с тобой не по пути, — ответил он Вовке. — У меня как раз танков мало.

Вовка молча переставлял солдатиков...

Может быть, и Вовка пойдет по стопам отца, его дорогой. Кто знает? Разве давно оно было — начало, когда он, Головачев-старший, связал свою судьбу с армией?..

2

Письмо было официальным, Федосия Осиповна осторожно взяла его, чтобы, упаси боже, не измазать. Она сразу же взглянула на обратный адрес и поняла, что письмо из Москвы. И теперь, суетясь у кухонного стола, она все гадала, не таит ли оно чего-либо опасного для нее и ее семьи. Конверт лежал на краешке стола, и она, проходя мимо, каждый раз поглядывала на него. В какой-то миг вспомнила, что сын посылал документы для поступления в военную школу, и у нее больно защемило сердце от предчувствия, что, может быть, опять скоро придется собирать сына в дорогу.

В тот вечер, не забегая домой, Шурик с завода ушел в Народный дом. Там была назначена репетиция. Вернулся поздно и удивился, что в доме еще горит свет. Мать ждала его. Ее склоненную над столом голову он увидел еще с улицы в окно и, вбежав, спросил тревожно:

— Ты что, мама?

Федосия Осиповна показала на конверт:

— Вот. Тебе...

Шурик торопливо взял письмо. Он давно ждал его. Ждал и надеялся. Как же решилась его судьба? Шурик надорвал конверт, вынул сложенную вдвое бумажку, пробежал глазами. И словно груз упал с плеч. Облегченно вздохнул, улыбнулся.

— Что там? — спросила мать.

— Все, мама, хорошо решилось. — Шурик обнял ее за плечи. — Я уже говорил тебе, что послал документы в военную школу. Все мои дружки там. Ваня Фомичев, Саша Королев, Ваня Евдинин. Не могу же я отставать. А вот теперь вызов. — Шурик прихрустнул бумажкой. — На экзамены, понимаешь? Уезжаю, мама! Это точно и окончательно. Передумывать не буду.

Мать не спорила. Звала, что это бесполезно. С малых лет сын увлечен военными. Бывало, его хоть в город не бери. Увидит марширующих солдат и готов бежать за ними на край света. Потом играл в Чапаева, Гайдара, Буденного... Позже увлекся поделками. Вытачивал из дерева ружья и пушки. Здорово получалось. Особенно самолеты. Мать думала: игра. Поиграет и забудет. А увлечение оказалось серьезным. И теперь оно уводило из дому сына, ее первенца.

Получив письмо и догадавшись о его содержании, Феодосия Осиповна загрустила, но тут же стала собирать сына в дорогу: готовить все, что ему нужно будет взять с собой из одежды и белья. Она была энергичной, деятельной женщиной и сразу правильно все оценила. Конечно, сыну надо учиться, но отпустят ли с завода: ведь его там очень ценят, хотят, чтобы он стал конструктором. Поэтому мать только ласково спросила:

— Когда же, Шурик, уезжать-то будешь?

— День для расчета на заводе, — прикидывал он, — да день для сборов дома, вот и все.

Вечером, в окружении сестер и братьев, он энергично рассортировывал свои книги. Начал со старшей сестры.

— Этого богатства мне с собой не забрать, — с грустью сказал он. — Возьму две-три книги, самые дорогие. А остальные — тебе.

— Почему же мне? — запротестовала Варя. — Маня и Сережа с Колькой обидятся.

— Ничего. Это только так говорится, что тебе. Ты вроде за главного хранителя. А пользоваться будете все. Как всегда.

Он стал перебирать книги.

— Вот, самая любимая, «Овод». — Он с нежностью приподнял книгу и посмотрел на нее, как на святыню.

— Возьми с собой, — сказала Варя.

Стопка отложенных книг росла и росла. И вдруг руки его дрогнули, задержались.

— Лермонтов, «Мцыри», — тихо произнес он.

— Вот поэзию-то я тебе советую всю взять с собой. Ты же так любишь стихи! — Варя потянулась за книгой.

— Нет, — остановил ее Шурик. — Клади сюда, в общую кучу. Лермонтова, голубушка моя, я почти наизусть знаю. Разбуди в полночь-заполночь — с любой строфы продолжить могу. Хоть «Мцыри», хоть «Демона». Вот послушай!

В углах комнаты сгущались сумерки. А Шурик все ходил от стенки к стенке между рядами книг и все читал, читал:

Шурик вдруг остановился. Испытующе посмотрел на сестру.

— Хватит. Всего Лермонтова я тебе не перескажу.

Солидную пачку книг он отложил отдельно.

— Вот это военные, — пояснил он Варе. — Топография, фортификация и прочая премудрость. Тебе, ясно, они не нужны. Но может, Сереже с Колей пригодятся. А мне, надеюсь, дадут учебники посолиднее.

Варя усмехнулась:

— Ты так собираешься, будто уже и экзамены сдал, и в школу зачислен.

— А как же иначе? — удивился Шурик. — Уверен, что сдам. Надо сдать обязательно! А без этого и ехать нечего. Какой же я буду военный, если первого же боя не выиграю? Выиграю!

Прошелся в волнении по комнате и добавил уже тише, спокойнее:

— Постараюсь.

Из Любохны уезжали в Москву на экзамены еще трое парней. Поэтому проводы были веселыми: не один же едет, в компании. Да и провожающих было много. На станцию пришли почти все комсомольцы. Они задорно пели песни, шутили, выказывая тем самым гордость за своего друга. По-своему, по-мужски переживал это событие отец. В душе же Федосии Осиповны боролись два чувства: радость и печаль. Заметив это, к ней подошел брат Тимофей, старый солдат, и с гордостью за своего племянника успокаивающе сказал:

— В большой полет улетает наш сокол, сестра. Счастья ему и всяческих успехов. Глядишь, за ним вдогонку пустится скоро и Сергей. А потом и сестры...

А сам виновник всей этой сутолоки весело перешептывался с ребятами. Условливался, как и куда писать. Тепло попрощавшись с отцом и матерью, он схватился за поручни вагона и прыгнул на площадку, когда поезд уже тронулся. Улыбнулся и весело помахал рукой.

— Ждите. Сразу напишу!

Ветер относил слова. Поезд, погромыхивая на стрелках, набирал скорость. Вот и последний вагон скрылся из виду.

3

После маленькой и тихой Любохны Москва поразила Сашу Головачева многолюдьем, грохотом трамваев, нескончаемыми вереницами улиц. В город удавалось попасть редко. Курсанты жили в Кремле и назначались в караул к Мавзолею на пост номер один. На всю жизнь запомнил он свою первую вахту. Вначале ему показалось, что сердце у него замерло и остановилось. Только потом понял, что он и не мог слышать ударов своего сердца, хотя оно билось, наверное, с особой силой.

Даже на последнем году учебы, когда занятия стали особенно напряженными, он не изменил своей привычке в короткие часы увольнения бывать на Красной площади.

Вот и сейчас он пришел сюда сразу же после каникул, как только вернулся из Любохны. Побродив по площади, пройдя несколько раз у Мавзолея, спустился к Москве-реке. Присев на берегу, отдался он во власть воспоминаний. Припомнилась красавица Болва.

Сколько себя помнит, летом по нескольку раз в день бегал он купаться на реку. Мальчишки обычно купались на Кручке. Так называлось место на высоком берегу Болвы. Берег здесь круто обрывался вниз, и парни любили, разбежавшись, прыгать и несколько метров лететь до воды. Девчата на Кручке не купались. У них было свое место на пологом берегу реки. Там желтый песочек, и Болва мелкая, ее легко перейти вброд.

В летние дни Шурик с утра, наколов дров и натаскав воды, собирался на реку. Забегал неизменно к соседям — Головешкиным.

— Лешка, Дуня! — стучал в окно. — Пошли купаться.

Первой на пороге дома появлялась обычно Дуня. Стройная, гибкая, как тростинка, с ярко сверкающими белками глаз на смуглом лице.

— Пошли! — небрежно бросала она. — Пусть Лешка догоняет.

Идти с Дуней было весело. Она словно начинена новостями. Пока шли до реки, успевала рассказать и о репетициях спектаклей, и о том, кто из сверстников куда поступил учиться, а кто срезался на экзаменах и собирался уезжать из поселка.

Шурик умел поддержать разговор. Беззаботно болтая, они шли к реке. И тут каждый раз из-за кустов выскакивал будто нарочно поджидавший их мальчишка и кричал вслед:

— Тили-тили тесто, жених и невеста!

Шурику надоедали эти подтрунивания, и он, не выдерживая, бросался догонять мальца. Дуня хватала его за рукав:

— Ну что ты! Не обращай внимания. Пошли быстрее.

Лешка присоединялся к ним уже у самой реки.

Искупавшись, они долго лежали на теплом песке, подставляя жаркому солнцу то бока, то спины. Потом опять лезли в реку. Ныряли, переплывали Болву на спор: кто быстрее. Домой возвращались к обеду.

Как-то вечером Шурик позвал приятелей искупаться. Но Лешка сказал, что договорился с отцом дрова пилить, а Дуня сослалась на какую-то обещанную встречу с девчатами. Так теплым летним вечером Шурик оказался на реке один.

Он любил такие летние вечера на реке. Легкий туман стелется над водой, заползает в балки, окутывает низкие берега. Солнце уже село, и только узкая полоска зари перегорает на западе, прижатая к горизонту темными облаками. От леса тянет прохладой, а вода теплая, как парное молоко. Можно лежать на спине, раскинув руки и чуть пошевеливая ногами, и течение понесет тебя мимо заросших ивой берегов. И можно было бы не останавливаться, а плыть и плыть бесконечно, до утра, вглядываясь в зажигающиеся на темнеющем небе звезды. А вспомнится, что по берегу потом придется долго топать до Кручки, возвращаясь обратно, и тотчас же, будто автомат срабатывает, перевернешься на грудь и саженками меришь реку, борясь с течением.

Выбравшись на берег, Шурик вскарабкался на Кручку и чуть не вскрикнул от удивления: на траве, поджав ноги, сидела незнакомая девушка. Была она в купальном костюме. Платье серым комочком лежало рядом.

— Привет! — подошел Шурик. — Ты чего здесь делаешь?

— Сижу.

Белые косички, жгучие синие глаза. Они, казалось, светились, как звездочки в вечернем небе.

— Девчонки вон там купаются, — показал он рукой. — Помельче и не так страшно.

— А мне и здесь хорошо. Я люблю высоту.

— Слабо́ небось с такой кручи прыгнуть?

Она пожала узкими плечами:

— Почему слабо́? Запросто. Гляди!

Он не успел опомниться, как она подбежала к обрыву и, вытянув руки над головой, бросилась вниз.

— С ума сошла. Разобьешься!

Снизу донесся глухой всплеск, и, глянув в темный поток воды, Шурик, не раздумывая, прыгнул с кручи вслед за девушкой.

Она прыгала здесь первый раз и, конечно, не рассчитала. Ударилась грудью о воду и на мгновение потеряла сознание. Тугой поток перевернул ее и понес на середину реки. Когда она пришла в себя, ей показалось, что вода в реке слишком упруга и выталкивает ее на поверхность. Потом поняла, что кто-то подхватил ее и потянул к берегу.

— Пусти, я сама.

Они повернули к берегу. Когда выбрались на кручу, Шурик ругнулся:

— Дуреха! Утонуть могла.

— Не утонула ж! — Она выжимала светлые, спускавшиеся за плечи волосы и, казалось, улыбалась в полутьме.

— Как звать-то тебя? — спросил Шурик. Что-то я тебя не знаю.

— Надя, — охотно ответила девушка. — А что не знаешь, так не здешняя я. Брянская.

— А здесь как оказалась?

— К родным приехала.

— Кто ж у тебя здесь родные, если не секрет?

— Не секрет, — улыбнулась откровенно девушка. — Поля Белоусова — моя родственница.

Наверное, на лице его слишком явственно обозначилась радость. Надя сразу уловила это и спросила:

— Что, знакомая?

— А как же! — весело отозвался Шурик. — Полю я хорошо знаю. Вместе в школе учились, в один год в комсомол вступили.

— А сейчас?

— И сейчас. Правда, доброго слова друг другу еще не сказали. Больше ругаемся. Чуть встретимся — так спор. Острая на язык наша Поля Белоусова. А ты надолго сюда?

— Не знаю, — тихо, потупясь, ответила Надя. — Может, насовсем... Мама у меня умерла еще в гражданскую. От тифа. Отца недавно кулаки убили. Теперь с бабкой живу. Вот тетя приглашает к себе. Может, и перееду.

— Трудно тебе будет.

— А я к легкой жизни не привычна. Не было ее. Легкой-то.

— С характером твоим тоже трудно будет.

— Откуда ж ты знаешь характер мой?

— Видел, как с обрыва прыгнула. Я и оглянуться не успел.

— Ничего ж не случилось. Видишь: живая осталась.

— Как знать. Раз на раз не приходится.

— Ты ж тоже прыгнул.

— Ну, я. Сравнила! Я тут свой человек. Река меня как родного принимает.

Шурик лег на спину, заложил руки за голову. В небе зажигались редкие звезды. Куда-то мчалось, торопилось, видимо, на ночлег, одинокое белое облачко.

— А я люблю вот так перед сном искупаться. Плывешь по реке: кругом черно. И берега почти не видно. А ты машешь, машешь рукой, будто пробиваешь себе дорогу в жизни. Ты кем хочешь стать?

— Всем.

Шурик рассмеялся:

— Так не бывает.

Надя повернулась к нему, и в сумерках сверкнули ее большие глаза.

— Нет. Правда. Я всему хочу научиться. Летчиком? Хочу. И моряком. Ты же видел, как я плаваю. И строить согласна, и за телятами ухаживать. Обхватить весь мир хочется, душу людям отдать. Лишь бы польза была.

Шурик приподнялся, нашарил в траве камешек, с силой метнул его в реку.

— Значит, ты еще не решила, кем станешь, — серьезно и строго сказал он. — А я решил. На всю жизнь, к самому трудному себя готовлю. Закаляюсь. Спортом увлекаюсь, плаваю... Хочу военным быть, офицером...

Оделся, подошел к краю обрыва. Он глядел вдаль, на темнеющий за рекой лес, пока Надя надевала платье.

— Тебя проводить? — неожиданно робко спросил он.

— Зачем? — удивилась она. — Не заблужусь, дорогу знаю.

Все же они прошли вместе до овражка.

— Мне сюда, — кивнула Надя на уходящую вправо тропинку. — Пока.

Она шагнула на тропинку и скрылась, растаяла в темноте...

Казалось, он уже забыл об этой случайной встрече. Почему же сейчас вдруг всплыла она в памяти? Нет, не только о Наде он думал. Остались в Любохне еще ребята, с которыми он крепко дружил и которые не решались пока ехать учиться.

4

Мороз крепчал, и рота курсантов, выстроившаяся на высотке, давно потихоньку притоптывала ногами, пытаясь согреться. Розовощекий майор, преподаватель тактики, в фуражечке и хромовых сапогах, медленно прохаживался вдоль строя, будто и не чувствуя холода. «Неужели ему не зябко?» — подумал Саша. И тотчас же взгляд майора пал на него.

— Курсант Головачев! Доложите обстановку.

Саша развернул планшет, зажал в руке цветной карандаш, стараясь сохранить спокойствие, стал докладывать:

— Третья стрелковая рота с приданным ей взводом танков, наступая по скату высоты двести тридцать один, встретила упорное сопротивление «противника». Правее колокольни разведка обнаружила артиллерийскую батарею «противника». Левее сто метров — станковый пулемет. Командир роты приказал...

Розовощекий майор поднимает руку:

— Хорошо, Головачев. Хватит. Командир роты не успел отдать приказ. Получил тяжелое ранение, и санитары эвакуировали его. В роте вы старший из офицеров. Ваше решение?

Саша вытер пот со лба. Теперь и ему жарко.

— Принимаю командование ротой, — звонко говорит он. — Мое решение: первому взводу выйти к тригонометрическому знаку, подавить пулемет «противника». Второму взводу поддержать огнем и движением атаку первого взвода, выдвинуться на опушку рощи Синяя.

Майор поморщился, но сдержался.

— «Противник» открыл сильный артиллерийский и пулеметный огонь, — оставаясь бесстрастным, сказал он. — Первый и второй взводы несут большие потери.

Саша оглянулся на строй, как бы ища поддержки. Но строй молчал. Конечно, он обязан верно ответить. Самому надо умом раскидывать.

— Первому и второму взводу окопаться, — находит он, казалось, спасительное решение.

Но майор тут же останавливает его:

— Сильным артиллерийским и пулеметным огнем «противника» первый и второй взводы вашей роты уничтожены.

— Э, черт! — как вздох вырывается из груди курсанта.

— Ваше решение? — настойчиво требует майор.

«Все, — думает Саша, — провалился. Растерялся на поле боя. Тряпка я, а не командир». Он смотрит на развернутый планшет, на карту, испещренную синими и красными линиями. И вдруг вспоминает.

— А танки? — чуть не кричит он. — Товарищ майор, танки целы?

— Да, танки целы.

Саша поворачивается к застывшему в тревоге за него строю. Видит своих новых друзей по военной школе и улыбается. Он нашел выход.

— Взвод, слушай мою команду, — по-уставному начинает он. И вдруг не выдерживает строгого тона: — Живей на броню! Водители, на полной скорости, вот по этой дорожке, — он водит карандашом по карте, — скорее в обход оборонительных порядков «противника», с тыла ударить по артиллерийской батарее, потом смять станковый пулемет, а там можно и пехоту проутюжить!

Он остановился, чтобы перевести дыхание. Еще что-то хотел сказать, но майор поднял руку в черной кожаной перчатке:

— Хватит, хватит, Головачев. Значит, десант на танках?

— Да, десант на танках! — уверенно подтвердил Саша.

— Правильное решение. Грамотное. Ставлю вам хорошую оценку. — И покачал головой: — Надо же! Десант на танках. А у вас, Головачев, тактическое мышление неплохо развито. Только вот командирский язык подкачал. Могли бы получить выше оценку. Ну что это такое: «Живей на броню»? Где вы слышали такие команды? И потом, под артиллерийским огнем вы вздумали окапываться. Да тут, уж если застало на голом месте, броском вперед, быстро выходи из-под обстрела. Другого выхода нет.

Майор посмотрел на приунывшего курсанта и, сжалившись, спросил:

— Вы что ж, Головачев, до школы в строю не были?

— Не был.

— И в армии не служили?

— Не служил.

— Прямо со школьной скамьи и сюда?

— С завода.

— Трудно вам будет, — заключил майор. — Но ничего. Военная жилка, я чувствую, у вас есть. Решение вы приняли смелое и неожиданное. Мне оно понравилось. Поставил бы я вам за него пятерку. Но командирский язык подвел. Так что по справедливости выходит четверка. Становитесь в строй.

Саша круто повернулся, щелкнул каблуками, шагнул на свое место. Снег упруго скрипнул под ним. Один из курсантов успел шепнуть:

— Хорошо отделался.

— Я думал, засыплюсь.

Саша понимал, что майор прав. Ему, конечно, будет трудно. И чтобы не отстать от более опытных, прошедших школу армейской службы товарищей, он засел за книги. Читал уставы, наставления, штурмовал труды военных теоретиков и известных полководцев: Суворова, Фрунзе, Шапошникова, Буденного, Ворошилова...

5

Сколько у него было радостных дней в жизни! Сколько осталось в памяти незабываемого, волнующего. А ведь жизнь по-настоящему только еще начинается. Родился он 25 декабря 1909 года. Сейчас ему двадцать один год. Нет, он не отстает от своих сверстников. Он идет в ногу. Можно даже сказать, что опережает свою мечту. Не ждал, не гадал он, простой рабочий паренек, что к двадцати годам окажется в Москве, будет учиться военному делу у лучших педагогов, жить в Кремле и нести почетную вахту на посту номер один у Мавзолея В. И. Ленина.

Судьба к нему милостива. Он прошел хорошую школу. С детских лет в труде. Был на заводе разметчиком, чертежником. Жизнь отпустила ему в меру радостей и волнений. Не всюду и не всегда он поступал правильно. Были опрометчивые шаги и поспешные решения. Однажды ушел без ведома родителей в Бежицу учиться, а позднее — убежал из дому, решив помочь китайскому народу совершить революцию... Он всегда был честен перед людьми, не уклонялся от трудных дел, не прятался за чужую спину. Суровые испытания лишь закалили его...

Головачев сидел в пустом просторном классе, увешанном схемами. Только что закончились занятия по тактике. Товарищи разошлись, а он остался, чтобы еще немного подумать перед тем, как сделать важный жизненный шаг. Вспомнил свою дружную и сплоченную семью. Заботливых сестренок, пытливых братишек, отца и мать, всегда трудившихся, мечтавших, чтоб дети выросли хорошими людьми. Нет, он не обманет их надежд. Он избрал верный путь еще тогда, за год до смерти Ленина: пришел к поселковым комсомольцам и попросил принять его в свою семью.

Головачев сдвинул брови, сосредоточиваясь. Он положил перед собой чистый лист бумаги и уверенным, размашистым почерком написал:

«В первичную партийную организацию Объединенной военной школы имени ВЦИК.

Прошу принять меня кандидатом в члены Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков)».

Он писал о том, о чем давно думал, оглядываясь на прожитые годы. Мысли его перенеслись в юность.

6

Где-то в голубой, прожженной солнцем выси неба радостно трепетал жаворонок. Не сразу его и заметишь. Сперва Шурик услышал песню. Но сколько ни вглядывался, только разогретый воздух дрожал в вышине, переливался мелкими волнами.

«Нет, должен же я его увидеть», — упорствовал Шурик, до боли напрягая взгляд. Прядь волос назойливо спадала со лба, лезла в глаза.

Он шагал через поле, не разбирая дороги, запрокинув голову, и все смотрел вверх, в безбрежную глубину неба. Случайный камень попал ему под ногу, и он, споткнувшись, полетел в широкую борозду, ухватился руками за пожелтевшую колкую траву.

Сидя на земле, он снова глянул на небо и тут увидел жаворонка. Птичка была так мала, что казалась песчинкой в необъятной голубой пустыне. А ведь распоряжается там, как хозяйка. Все отдано ей, и кажется, весь мир слушает только ее радостную, звонкую песню.

Шурик, довольный тем, что выполнил свое желание — отыскал жаворонка, — легко поднялся и зашагал к лесу, распугивая кузнечиков, с трепетным испугом вылетавших у него из-под ног. Все кругом так радовало его: и щедрое, улыбчивое солнце, и зеленеющий вдали лес, и неоглядная ширь неба с жаворонком, утверждающим своей песней неистребимую силу жизни, — все было как бы частицей его самого, и он чувствовал себя приобщенным к этому счастливому миру людей, птиц, растений...

Шурик возвращался из районного центра Дятьково, где вручили ему комсомольский билет, лежавший теперь в кармане пиджака. Он чувствовал его сердцем, что билось четко и звонко.

В березовой роще Шурик прислонился спиной к высокому белоствольному дереву и закрыл глаза. Он думал о том, что теперь тоже пойдет по отцовской дороге. Здоровье у отца не ахти какое крепкое. Именно поэтому с директорского поста ему пришлось уйти. Но не бросил батька свою рабочую профессию, стал трудиться на заводе слесарем. Вроде, небольшой человек, а сколько у него общественных дел! И со всем справляется, везде успевает. А у него, Шурки, столько нерастраченных сил. Вместе-то они любую дорогу одолеют.

Все еще слышались ему слова секретаря райкома комсомола, который сказал притихшим ребятам и девчатам, сгрудившимся у дверей в небольшой, но уютной комнате райкома:

— Вы, ребята, стали теперь комсомольцами, сыновьями ленинской партии. Всегда помните об этом. Комсомолец верен Родине не только в дни радости и успехов. Вас призвали в ряды ленинского союза не для праздников, а для напряженного, самозабвенного труда, без которого нельзя построить новую жизнь.

Шурик счастливо улыбнулся. Он вдруг ощутил себя строителем новой жизни. Сначала надо испытать свои силы, воспитать волю, доказать, что нет у него страха перед трудностями.

Он оттолкнулся от березы и поднял голову. Отягощенные листьями ветки клонились к земле. Шурик послюнявил ладони, еще раз примерился и стал карабкаться по тонкому стволу вверх, обжигая о скользкую кору коленки, обдирая руки. Но заветная вершина была уже близко. Дерево гнулось под тяжестью его тела, и он раскачивался из стороны в сторону, предаваясь блаженному чувству свободного полета. Сделав еще рывок вверх, Шурик ухватился за макушку березы. Дерево, изогнувшись, стремительно начало клониться вершиной к земле, и Шурик с замиранием сердца ощущал, как быстро летит вниз. Не падает, а именно летит, управляя своим полетом и готовясь спрыгнуть на землю.

Он выпустил верхушку березы из рук, она резко пошла вверх, выпрямилась и закачалась, будто радуясь, что закончилось выпавшее на ее долю испытание. Шурик торжественно посмотрел вверх, на качающуюся вершину.

«Ну что? И нисколечко не страшно было».

Кругом стояла глубокая тишина. Ни малейшего движения воздуха. Только высоко над деревьями одинокое облачко медленно таяло в голубом небе. Шурик, довольный, зашагал дальше, стараясь идти напрямик, чтобы сократить дорогу до дома.

Он представлял себя то летчиком, пробивающимся в пургу на Крайний Север, чтобы спасти людей, то геологом, открывающим в непроходимой тайге несметные запасы золота, а чаще всего — военным, лежащим за пулеметом и отражающим полчища врагов. Он еще не решил, кем будет, но уже знал, что, какая бы ни выпала ему доля, он исполнит свой долг честно, до конца. И к этому он будет готовить себя каждый день, каждый час.

Домой он пришел уже под вечер. Торопливо вбежал в кухню, улыбнулся шагнувшей навстречу матери:

— Поздравь, мама. Я билет получил... Комсомольский!

Он вынул билет из кармана пиджака и показал матери.

Федосия Осиповна разволновалась, всплакнула немножечко и сказала, вытирая фартуком глаза:

— Ну, сынок, теперь ты совсем взрослый! Радуется за тебя мое материнское сердце. Стой же твердо на своих ногах.

Прибежали сестры — Варя и Маня, вслед за ними примчались разгоряченные, запыхавшиеся братишки — Сережа и маленький Коля. Комсомольский билет переходил из рук в руки. Каждому хотелось потрогать его, полистать жесткую, хрустящую книжечку.

Алексей Петрович, как всегда, пришел с завода усталый. Но, узнав, с какой радостью вышел ему навстречу сын, сразу преобразился, повеселел. Он прошел в дом, присел к столу, сказал, обращаясь к жене:

— Слышала, Феня, новость? Старший-то наш на серьезные дела себя готовит. Вот и смена нам с тобой пришла. — Он поднялся, подошел к сыну, сдерживая волнение, сказал: — Поздравляю, сынок! Вступаешь ты в большую, самостоятельную жизнь. Доброго тебе пути. Только помни: комсомолец у всех на виду. К нему больше присматриваются, чем просто к молодому человеку. Следи за своими поступками, будь выдержанным, подтянутым по-боевому. Очень это нужно. По себе сужу. Мне не всегда удавалось быть таким, а ты сумей.

— Хорошо, папа, — тихо ответил Шурик.

Алексей Петрович торопливо вышел из комнаты, сказав: — Я сейчас. — Вернувшись, он протянул Шурику маленькую брошюру: — Возьми, сынок, пусть будет тебе она путеводителем на всю жизнь.

Шурик, взволнованный, взял брошюру, с ходу прочитал ее название: «Задачи союзов молодежи».

Уснул Шурик поздно. Он дотемна читал речь В. И. Ленина на Третьем съезде комсомола о задачах союзов молодежи. Он прочитал ее несколько раз. Особенно его поразили ленинские слова: «Учиться, учиться и учиться!» Он воспринял их как наказ себе, молодому комсомольцу, только что вступившему на самостоятельный жизненный путь.

И мальчишки, и девчонки заметили, что Шурик сильно переменился, стал сдержаннее, рассудительнее. Но когда какое-нибудь дело нравилось ему, по-прежнему быстро увлекался, отдавался ему с душой. Высокий, худой, юркий мальчишка сновал теперь всюду, где собирались комсомольцы постарше, те, что были зачинателями интересных дел. Он соглашался играть любую роль в самодеятельных спектаклях, готовить и переносить декорации, извещать комсомольцев о собраниях. И делал все это с большим желанием.

Из Народного дома, где проходили репетиции драматического кружка, Шурик возвращался домой поздно. Иногда после репетиции ватага ребят и девчат направлялась в березовую рощу. Здесь они любили вечерами посидеть у костра, поболтать, помечтать о будущем. И ребята, и девчата умели и шуткой рассмешить друг друга, и о новых книгах рассказать, и почитать стихи. А то начнут сочинять злые частушки про поселковых барышень, которые красятся и пудрятся, что считалось мещанством и буржуйством. Особенно в этом отличались два закадычных друга — Шурик Головачев и Вася Добычин. Попасть к Шурику на язык все боялись. Такую сатиру сочинит, что и о пудре забудешь.

Из рощи расходятся, когда стемнеет. Сперва все вместе, потом, разбившись на группы. С Шуриком шли трое — Максим Киреев, Вася Добычин и Полина Белоусова. Разговор вдруг принимает серьезный оборот.

— Что-то в поселке много самогонных аппаратов развелось, — озабоченно говорит Шурик. — А мы, комсомольцы, только ушами хлопаем, никакой борьбы с самогонщиками не ведем.

— Да ты первый и не ведешь! — вставила задиристая Полина. — Вон твоя тетка — самая заядлая самогонщица. У нее и брага и самогон всегда есть. Что ты ее в сельсовет не тащишь? И частушки про нее не сочиняешь? Своя-то рубашка, выходит, ближе к телу.

Шурик не ожидал такого наскока. Он даже приостановился, удивленный и сконфуженный.

— Брось ты, Полина, — сказал он наконец. — Это у тебя от желания поспорить. Ты всегда мне шпильки вставляешь. А я вовсе не такой, как ты думаешь. Для меня все едино: что тетя, что дядя. Хочешь, сейчас пойдем проверим. А частушки у меня уже готовы.

— Пойдем! — не унимается Полина.

— А ну вас, давайте погуляем еще немного, — взмолился Максим. — А то все дела да дела.

 — Нет уж, пойдем, — настоял Вася, вступаясь за друга.

К Шуриной тетке они заявились всей компанией поздним вечером. Тетя Фрося как раз разливала по бутылкам добротный первач. Самогонный аппарат стоял тут же, на виду.

— Здравствуйте, тетя, — несколько смущаясь, начал разговор Шурик. — Мы к вам по делу. Это вот мои товарищи из отряда «Красной кавалерии». Аппарат у вас придется забрать. Отнесем его в сельсовет. Там уж потом скажут, штрафовать вас будут или еще как накажут. Полина, — обратился он к Белоусовой, — пиши протокол.

Тетя Фрося ни слова не промолвила за все время, пока писался протокол. Только бросала недобрые взгляды на своего племянника. Аппарат комсомольцы у нее унесли, и тетка после долго не разговаривала с Шуриными родителями, а Шурку и вовсе в дом к себе не пускала.

Забылась эта обида только после скандала, который учинили церковники комсомольцам. Верующих в Любохне тогда было много. И все бы ничего, если бы религия не вступила в конфликт со школой. В религиозные праздники родители посылали детей с утра не в школу, а в церковь. Шурик, как культорганизатор, не мог этого стерпеть, Да и Полина Белоусова все время над ним подтрунивала. Дескать, какой же ты комсомолец, если терпишь такое безобразие?

Шурик собрал всю комсомольскую братию, и ребята в одно прекрасное утро выставили посты на дороге к церкви. Посты были парными. В одном месте дежурили Ваня Евдинин и Саша Королев, в другом — Вася Добычин и Ваня Фомичев, в третьем — Нюра Струкова и Поля Белоусова. Шурик дал им твердый наказ:

— Ведите себя вежливо, культурно, но всех мальчишек и девчонок от церкви заворачивайте в школу. Кому надо, давайте сопровождающих. Сами уж рассчитывайте, где как поступить, но чтобы все школьники явились на уроки.

Вместе с Шуриком на пост встал Максим Киреев. Они остановили появившуюся на улице старушку с мальчиком.

— Куда направились, бабуся, если не секрет? — спросил Шура. — И почему мальчик без школьной сумки? Ему пора в школу, на уроки.

— Да ты что, нехристь! — рассердилась старушка. — Окрестись! Сегодня престольный праздник. Какая тебе школа? Чего грех на душу берешь?

Как ни артачилась бабуся, Шурик твердо стоял на своем.

— Вы, бабушка, как человек темный и несознательный, — говорил он, — пожалуйста, идите своим путем, молитесь. А мальчику придется домой вернуться за книжками. Да вы не беспокойтесь, все будет в порядке. Я ему провожатого дам. Вот Максим до школы его точнехонько доведет.

Мальчишка поплелся домой, а потом в школу. Шурик же остался на посту и завернул еще не одного паренька, отправленного родителями в церковь.

Шурик еще не вернулся в тот день из школы, а дома о нем уже беспокоились. С утра нагрянули обиженные родители, бабушки и тетушки с претензиями: почему ваш парень самовольничает, супротив родителей детей в школу гонит? Федосия Осиповна молча выслушала жалобы богомолок. Ссориться ей с ними не хотелось, но и сына винить не было оснований, и она молча выслушивала, кивала головой, иногда приговаривала:

— Да, да, конечно. Время ведь сейчас такое. Все учиться хотят.

Когда же пришел Шура и стал рассказывать, изображая в лицах, как они убеждали богомолок отпустить ребят в школу, Федосия Осиповна от души рассмеялась. Ни слова не сказала она ему в осуждение. Наоборот, поддержала его:

— Сдурели богомолки. Вздумали голову детям с малолетства забивать. Нет уж, пусть в школу ходят, добру учатся. Верно это.

Неожиданно за Шурика заступилась и тетя Фрося. Когда богомолки сунулись было к ней в дом за поддержкой, она выпроводила их за порог.

— Ступайте, ступайте. Правильно вас комсомольцы одернули. Нечего детей с толку сбивать. Меня Шурик тоже однажды обидел, а когда я на досуге пораздумала, то поняла, что на его стороне правда.

А отец и вовсе сразу взял сторону сына.

— За дело ребята взялись, — сказал он. — Молодцы комсомольцы! Нечего детские души дурманом калечить. А то мы взрослых учим, за ликвидацию неграмотности стоим, а тут детям ходу к грамоте не дают. Прижать их надо, богомолок.

Наскоро поужинав, Шурик выскочил из-за стола, предупредил мать:

— Я сегодня задержусь, мама. Приду поздно. Не беспокойся: день ликбеза у нас. Неграмотных женщин собираем. Будем учить писать и читать. Мне тоже группу дали. Пять человек. Иду на первый урок.

7

И еще раз вспомнил курсант Саша Головачев свою комсомольскую юность, когда через год начальник политотдела Объединенной военной школы имени ВЦИК вручил ему партийный билет. Вспомнил с радостным волнением, с благодарностью к своим друзьям — поселковым комсомольцам. До окончания школы оставался еще год. Год, заполненный тактическими занятиями, лекциями, изучением практики и теории военного дела.

Теперь в трудные минуты он не испытывал былой робости. К нему пришли и опыт, и знания, и умение заставить себя работать в любых условиях. Но именно в этот момент ему захотелось побывать в родной Любохне, постоять у окна в родном доме, глядя на дорогу, по которой всегда возвращался с работы отец. Поговорить с ним, поделиться своими мыслями, излить душу.

Вернувшись к себе в курсантское общежитие, он даже обрадовался, что в комнате пусто. Сходил в каптерку и принес свой чемодан. Тот самый, с которым три года тому назад уехал из Любохны. Прямо сверху в большой с коленкоровыми корочками тетради лежали фотографии. Мать — Федосия Осиповна, сестренки Варя и Маня, братики Сережа и Коля. И отец — Алексей Петрович. Он был сфотографирован в новом темном костюме, в белой рубашке-косоворотке. Строгий, сдержанный, с открытым взглядом карих задумчивых глаз. Все фотографии Саша снова положил в тетрадь. Только отцовскую оставил. Он еще раз пристально посмотрел на нее и положил в левый карман гимнастерки рядом с партийным билетом. Потом он сел за стол и написал отцу письмо.

«Дорогой папа!

Не удивляйся, что я пишу это письмо тебе одному. Просто решил побеседовать с тобой, именно с тобой лично. Докладываю тебе, родной мой, что сегодня я стал коммунистом. Надежды твои сбылись: я пошел по тому же пути, которым шел ты. А что я стал военным, так в этом, наверное, тоже знамение времени. Надо, чтобы кто-то охранял мирный труд наших рабочих и крестьян. Специальностью своей я доволен. Она требует не только большого напряжения физических сил, но и ума, находчивости, умения быстро реагировать. Всему этому я и учусь, и, скажу тебе по секрету, не без успеха.

Хотелось бы увидеться, обнять всех вас, но пока это остается только в мечтах. Об отпуске не может быть и речи. Все наши помыслы сводятся к одному: учиться, учиться и учиться. Тем более что теперь с меня и спрос двойной. Не знаю, как вступал в партию ты. Почему-то об этом ни ты, ни мама никогда ничего не рассказывали. А мне пришлось поволноваться изрядно. Я будто перед всем народом клятву давал. Ну, теперь держись, Сашка Головачев! Теперь на всю жизнь ты перед народом в долгу.

Так-то, папа. Шлю горячий привет маме, и братикам, и сестричкам — Сереже и Коле, Варе и Мане. Пусть не скучают и учатся как следует. С приветом, твой сын Сашка».

В том же 1931 году участвовал курсант Головачев в составе всего своего курса в лыжном пробеге Москва — Рязань — Чучково — Москва. С радостью писал об этом домой: выдержал, выстоял, еще один экзамен сдан.

А в 1932 году Александр Головачев, с отличием окончив Объединенную военную школу имени ВЦИК, получил назначение командиром пулеметного взвода пятой стрелковой роты во второй стрелковый полк Московской Пролетарской стрелковой дивизии. Это было прославленное соединение, служить в котором Головачев считал честью. И взялся за дело горячо. Работал с огоньком, инициативно. Его старание не осталось незамеченным. Вскоре он получил назначение на должность командира пулеметной роты, а затем — в штаб батальона...

8

Из аттестаций.

1932 год. Энергичен, хорошо подготовлен как теоретически, так и практически. Умело и хорошо проводит топографические работы. Личная стрелковая подготовка отличная. Достоин присвоения очередного воинского звания вне очереди.

1933 год. Дисциплинирован, подтянут, аккуратен. Требователен к себе и к подчиненным. Хорошо знает пулеметное дело. Отлично стреляет из пулемета и винтовки. Имеет наклонность к штабной работе. Быстро разбирается в обстановке и правильно принимает решения. Грамотно отрабатывает документы.

1934 год. Как командир пулеметный роты показал себя с положительной стороны. Политически подготовлен хорошо. Пользуется авторитетом. Умело направляет работу партийной и комсомольской организаций. Энергичен и решителен. Вполне соответствует должности командира пульроты.

1935 год. Волевой командир. Дисциплинирован. Систематически совершенствует свои политические и военные знания. Порученное дело выполняет точно и аккуратно. Выдвигается на должность начальника штаба батальона.

9

Новый начальник штаба батальона двадцатипятилетний лейтенант Александр Головачев всем понравился. Командир батальона увидел в грамотном и инициативном офицере свою надежную опору. Командир полка смотрел на молодого лейтенанта как на будущую смену и радовался. Первое же тактическое учение показало, что новичок умело организует управление подразделениями на поле «боя», не теряется в сложной обстановке, а действует энергично, с дозволенной мерой риска. «Этак годика через три-четыре будет добрый командир батальона», — думал командир полка.

Молодой начальник штаба оказался человеком деловым, общительным. Каждое воскресенье видели его в офицерском клубе. Подтянутый, стройный лейтенант легко танцевал, умел поддержать разговор, рассмешить неожиданной шуткой. В первый же вечер пошел он проводить веселую певунью Нину Терентьеву. Подружки говорили о ней, что ей смешинка в рот попала. Но он-то уже знал, что Нина умела быть и серьезной. Ему нравилась ее приветливая улыбка с затаившейся иронией в уголках рта. Нравилось, как она танцует, под стать ему высокая, тонкая и легкая, словно былинка. Они ходили по тихим темным улицам, сидели, обнявшись, на лавочке возле ее дома и не могли наговориться. Уходящие вершинами к небу тополя сбрасывали на них пожелтевшие листья. Он рассказывал ей о своем детстве, о незабвенной Любохне с ее речками и озерами, бескрайними лесами и цветущими полянами; об учебе в Москве, о местах, в которых довелось служить. Она слушала, прижавшись к нему, и гордилась им. В один из тихих осенних вечеров он впервые сказал: «Люблю» — предложил руку и сердце и не получил отказа.

В тот же вечер он написал домой, что собирается жениться. Ответ пришел вскоре. Мать сообщала, что они с отцом будут рады видеть его в родном доме с женой. В душе она давно мечтала о том времени, когда сын обзаведется семьей, мечтала о внуке.

Александра материно письмо обрадовало. Конечно, с Ниной они познакомились недавно. Но разве это препятствие для любви, для взаимного понимания и для долгой дружной жизни? Ему казалось, что он достаточно знает Нину и нечего ждать. Он вспомнил Любохну. Там он тоже чего-то ждал. Пока не остался один. Нет. Нет! В Алексеевке, где стоит их батальон, парней хватает. Того и гляди, из-под носа уведут невесту. А с Ниной они поладят. Она поймет трудности военной службы и в радости и в горе будет ему хорошим другом.

Женившись, Александр переехал в дом тещи на тихой, обсаженной деревьями улице. И снова, после долгих скитаний по общежитиям, одинокой холостяцкой жизни, он ощутил прелесть домашнего очага, вкус крестьянских наваристых щей, уют небольшой, но заботливо ухоженной Ниной комнаты.

Они приехали в Любохну в начале зимы, вскоре после того как поженились. Александр остался благодарен матери, что встретила она Нину, как родную. После нескольких дней восторгов, угощений, знакомств они почувствовали наконец, что все улеглось и они предоставлены самим себе, солнцу и сверкающим снежной белизной полям. Александр жалел, что не пришлось погулять им по пахнущим свежей травой лугам, побродить по затененным зарослями ольхи берегам Болвы, полюбоваться ее спокойным течением. Река скована льдом, поля занесены снегом. И все такие близкие и знакомые с детства места воспринимались им теперь совсем по-иному. Они отражали в нем начало его пути, его истоки. И истоки эти казались ему такими мощными, свежими и неиссякаемыми, что он физически ощущал в себе их силу, их неудержимую энергию.

Он сказал об этом Нине. Она усмехнулась:

— Философствуешь. А тебе теперь надо больше думать о семье, о своем доме. Не вечно же мы будем жить с тобой в доме матери.

— Конечно, — согласился Александр. — Вот переедем на новое место службы, и появится у нас свой дом. Не будет уже под боком родителей. Не знаю только, лучше ли это для нас? Сдается мне, еще не раз их вспомним. Захочется позвать на помощь. Ан, они уже далеко.

...Надя, приехавшая в поселок погостить из Брянска, в первый же день увидела Александра с женой. Больно защемило у нее сердце, что жена у него красивая, по-девичьи ладная. Через неделю ненароком встретились они у колодца. Она уже набрала воды, когда подошел Александр.

— Здравствуй, Надя.

— Здравствуй, коли не шутишь.

— Как ты живешь?

— Твоими молитвами. Вот собираюсь в институт уезжать.

— Это хорошо. Я тоже хочу в академию, да.

Не договорив, как-то внезапно смолк. Надя решила выручить его:

— Зачем же тебе было жениться?

— Годы берут свое.

— Не я тебе судья. А в общем-то завидую тебе. Такую красотку отхватил. Совет да любовь.

И пошла, покачиваясь под тяжестью коромысла с полными студеной колодезной воды ведрами.

10

Санитарка с трудом тащила по заснеженной просеке раненого.

— Что, опять снайпер? — спросил Головачев.

— Снайпер, товарищу комбат. Прохода от них нет.

Командир батальона капитан Головачев, отряхнув снег с полушубка, спустился в штабной рубленый блиндаж.

— Иван Степанович, — обратился он к начальнику штаба. — Конкурс, что ли, нам объявить? На лучшее предложение по борьбе со снайперами противника. Конечно, война есть война. На войне, как говорят, без потерь не бывает. Но все-таки очень больно они жалят. Нельзя же это терпеть.

Начальник штаба, такой же молодой офицер, с аккуратно подстриженными усиками, оттенявшими его тонкие губы, оторвался от карты, на которую наносил последние данные разведчиков о противнике, встал и, как бы оправдываясь, заговорил:

— Вы, товарищ капитан, сами говорили, что «кукушки» почти неуязвимы. Прячется на дереве. Себя без надобности не демаскирует. Один-два выстрела в день. Зато наверняка.

— Нет, мы найдем на них управу, — ответил Головачев. — Не зря же нас учили борьбе со снайперами противника. Думаю, не зря. Понятно, что здесь свои особенности театра военных действий. Лес. Где этот проклятый снайпер сидит, не видно. Да если и обнаружишь — из пушки по отдельному дереву бить не будешь. А по площадям долбить — себе дороже. Вот и получается, что надежных средств мы пока не нашли. А надо найти! И надо быстрее учить людей борьбе с «кукушками». Это и ваша забота.

— Вот в Сибири охотятся за белкой с собакой, — заметил начальник штаба. — Белка ж тоже на дереве сидит.

— Белка не имеет пока снайперской винтовки, — улыбнулся Головачев. — А этот вооружен отменно. Пусти на него собаку, вмиг подстрелит. — Головачев решительно махнул рукой. — Нет, тут серьезные меры нужны. Побольше б нам метких стрелков. Мы бы этих «кукушек» запросто извели. Пусть он стреляет, пусть. По чучелу. С первого выстрела никого и не убьет. А это уж моя забота, чтоб второго он не сделал.

Капитан испытующе посмотрел на лейтенанта.

— Молчишь, — значит, согласен со мной.

Пододвинул табуретку и опустился на нее.

— Шутки шутками, — сказал он серьезно, — но надо свою команду снайперов создавать. Одним нам, конечно, не осилить, но я поговорю с командиром полка.

Финская кампания стала его боевой школой. На ухтинском направлении наши войска вгрызались в долговременную оборону белофиннов. Бои шли упорные. Обе стороны цеплялись за каждый клочок земли. Командир стрелкового батальона капитан Головачев, удачно расположив роты на скатах двух сопок, пытался потеснить врага. Но мешали болота. Неожиданно ударили сорокаградусные морозы, и болота местами стали проходимыми. Дерзким ударом третий взвод второй стрелковой роты выбил противника с сопки, пройдя по доселе недоступной местности.

— Дайте команду закрепиться, — приказал Головачев командиру роты. — И лично проследите, чтобы взвод хорошенько окопался. Для усиления вышлю расчет со станковым пулеметом.

Вместе с расчетом станкового пулемета Головачев прибыл сам. Он помог командиру роты правильно расставить огневые средства, приказал укрепить фланги.

Весь день рота отбивала яростные атаки противника. Наутро обнаружилось, что белофинны не только спереди, но и сзади, и с боков. За ночь они пробрались по болоту и окружили сотку. В обед к нашему взводу прорвался один боец. Он шел вместе с поваром, пытавшимся доставить термосы с пищей. Повар погиб в пути. Боец смог захватить только один термос с пшенной кашей. Комбат приказал разделить ее на два дня.

Боец передал приказ командира полка: держаться до последней возможности. Сейчас он не может ничего дать им в помощь, ни техники, ни людей. Нужны в другом месте. Но сопка очень важна, и ее надо удержать.

— Хорошо, — сказал Головачев. — Обещаем держаться до последней возможности.

Он обошел всех бойцов, объяснил положение. Каждого спрашивал:

— Выдержим?

И получал ответ:

— Выдержим! Надо выдержать, раз приказ есть!

Они продержались неделю. Боеприпасов — в обрез. Воды — вдоволь: днем они топили снег. А вот пищи — никакой. Бойцы валились с ног от усталости, от голода. Но отбивали по нескольку атак в день.

И вдруг натиск противника ослаб. С утра — ни единого выстрела. Головачев послал в полк бойца для связи. Может, прорвется. Тот прошел и вернулся обратно. Принес полный термос пищи. Сообщил, что на Карельском перешейке оборона противника прорвана. Наши войска заняли город Выборг. Головачев приказал раздать еду всю сразу:

— Будет пир горой.

Вскоре протянули линию связи. Комбат распорядился оборудовать на сопке наблюдательный пункт. Подтянулись стрелковые роты.

Наступление возобновилось.

А еще через неделю командир батальона говорил бойцам:

— Товарищи! Война кончилась. Заключен мир. Мы отодвинули границу от цитадели революции города Ленина. Ленинградцы могут жить спокойно.

11

«Милая мама, здравствуй! Не знаю, кто еще есть дома, но на всякий случай передаю привет всем — и Марии и Коле. Вы, конечно, знаете, что я воевал на севере».

Александр отложил в сторону ручку и задумался. О чем еще написать матери? Что командовал он на войне стрелковым батальоном и досталось им тяжелое ухтинское направление? Нет, об этом лучше рассказать при встрече. Можно было бы еще написать, что брат Сергей тоже служит в армии. Но мама об этом, наверное, знает. Где-то на финском фронте была и сестра Варя. Но найти ее Александр не смог.

Не мешало бы еще сообщить, что воевать ему пришлось по-разному. Были и успехи, случались и неудачи. Донимали сильные, небывалые в этих местах морозы. Единственное спасение — наши сибирские полушубки. Этого страна не пожалела. Об этом стоит сообщить родным. Пусть знают, как заботится народ об армии. А вот о том, как однажды в сильный мороз попали в окружение, пожалуй, писать не стоит. Не следует расстраивать маму и рассказами о том, что долго не могли связаться со своими частями, что питаться было нечем и пришлось отрезать от ремней кусочки кожи и жевать их. Ничего не поделаешь, на то она и война.

Александр хотел написать, что противник им достался сильный. Умеет воевать. Особенно в лесисто-болотистой местности. Все искусные стрелки. Знают пользу маскировки. Это он учел для себя. Теперь будет обучать бойцов с большим толком. На своей шкуре испытал, что такое снайпер и вообще меткий стрелок. У нас иной пуляет в божий свет, как в копеечку. А ведь еще Суворов говорил, что пуля — дура. Ее куда пошлешь, туда она и летит. Так вот, надо иметь у себя бойцов, которые умели бы послать пулю туда, куда надо. Взять хотя бы наших сибирских стрелков. Они молодцы. Часто нас выручали. Особенно в борьбе с вражескими «кукушками».

Он взялся за перо, написал коротко:

«В общем, я прошел испытание огнем. Это как генеральная репетиция к предстоящим боям с фашизмом, угрожающим нам войной».

И тут вспомнилась ему Любохна, их драматический кружок в Народном доме и бессменный добровольный режиссер Константин Леонтьевич Соколов. Умел он добиться от юных актеров хорошего исполнения. У них и спектакли шли с блеском.

«Я получил практику воевать, — писал Александр. — Думаю, что это пригодится. Под огнем ведь совсем другое дело. Порой не так гладко получается, как на картах или на местности в мирное время, когда тебе не угрожает реальный противник, не экзаменует тебя огнем.

Жду сейчас нового назначения. Думаю, что дела мои пойдут лучше. Есть уже что сказать бойцам, чему научить их. Когда обоснуюсь на новом месте, пришлю адрес.

А пока остаюсь жив и здоров.

Ваш Шурка».

Это письмо пришло в Любохну в начале апреля 1940 года. А через месяц Александр Алексеевич Головачев получил назначение начальником штаба стрелкового полка и переехал с семьей в Коростень, а затем в Сколе.

12

Потом он часто вспоминал это время, когда с особой силой ощутил всю полноту жизни. В штабе работы невпроворот. И все же он успевал вовремя справиться с делами, за всем проследить, все предусмотреть и еще оставить час-полтора, чтобы где-то около полудня заскочить домой. Вовка встречал его на пороге. Кричал:

— Мама, папка пришел.

И с размаху бросался в колени. Обхватывал цепко, не оторвешь.

Иногда Александр, поиграв с сыном, оставался пообедать. Но нередко говорил:

— Я в полку перекусил. Побегу.

В мире было неспокойно. И все чаще Александру приходилось подолгу задерживаться на службе. Придя домой, он хмурился. Жалел, что сын уже спал. Тихонько ужинал на кухне, потом, сняв сапоги, на цыпочках проходил в спальню. Не мог удержаться: останавливался у детской кроватки и, склонившись, долго смотрел, как Вовка посапывал, разметавшись на матрасике. Осторожно поправлял одеяло, вздыхал. Про себя говорил: «Ну, что? Не дождался папки. Знаю, знаю, что надо приходить пораньше, да служба у меня такая беспокойная...»

Как-то, глянув на жену, невесело сказал:

— Если так дело пойдет, сын скоро меня узнавать перестанет.

— Да, он очень скучает, — сказала Нина. — Никак не ложился, все тебя ждал. Пообещала ему утром разбудить до того, как ты уйдешь на службу.

Он был благодарен жене за то, что она понимала его. Но даже если в ее голосе звучал упрек, он не сердился. Знал: жена права. Лучше и приходить пораньше, и с сыном видеться почаще. Но никак не укладывался во времени. В полк начала поступать новая техника. Автоматы, ручные пулеметы, минометы. Надо, чтобы каждый командир, каждый красноармеец быстро овладел штатным оружием. Для командиров важно еще позаботиться о новой тактике боя. Конечно, не одного его, начальника штаба полка, касается эта забота. Но разве он может не чувствовать особую ответственность не только как начальник штаба, но как фронтовик, человек, имеющий кое-какой боевой опыт?

В полку три четверти личного состава пороху и не нюхало. А он за промахи, за то, что вовремя не доучил, не потребовал, уже расплачивался однажды кровью своей и своих подчиненных. Как жалел он тогда, на финском фронте, что до войны не сумел или не успел обучить стрелковые отделения и взводы вверенного ему батальона умелому бою в траншеях, в лесу, в окружении. Учить этому как-то даже боялись. Чего, мол, там: мы не собираемся попадать в окружение. Будем врагу навязывать свою волю. А как попали, как поняли, что зажаты со всех сторон, и растерялись. Бойцы, да и целые подразделения, часто не умели действовать скрытно, пренебрегали маскировкой, забывали о разведке. Теперь-то ему понятны эти ошибки. И кому же, как не ему, фронтовику, денно и нощно заботиться о том, чтобы избежать упущений, чтобы эти азбучные истины боя стали для всех законом. Чтобы новому оружию соответствовала и новая тактика. Особенно в ближнем бою.

Он видел, сколько еще не сделано. А времени в обрез. В мире тревожно. Война пока идет на западе. Но ведь совсем недавно ее костры горели у наших границ — в Польше. А на финской границе? Там разгорелся настоящий пожар. С трудом его удалось погасить. И кто знает, когда враг снова навяжет нам бой? Через год, через полгода. А может, сегодня, завтра? Надо спешить. Надо успеть встретить врага в наивысшей готовности. Каждый необученный боец — мишень для врага. Так говорил сегодня командир корпуса. Что же, он прав.

Значит, спешить, учить и самому учиться, не давать себе и другим поблажек. А Вовка подождет. Вовка подрастет, поймет и простит.

Сегодня были у него и огорчения, и радости. С утра побывал на занятиях в третьей роте. И только расстроился. Командир роты рацией не пользуется. Даже и в поле ее не взял. Бойцы не окапываются, не маскируются.

— Вы что, на прогулку людей вывели? — заметил Головачев.

Он приказал командиру роты дать новую вводную: «противник» атаку взвода отбил, сильным пулеметным огнем вынудил перейти к обороне.

— Ваше решение? — обратился он к командиру взвода.

Лейтенант отдал приказ взводу окопаться. Но у нескольких бойцов не оказалось даже малых саперных лопат. Головачев видел, как командир роты переживает свои упущения. Надеялся, что этот урок надолго запомнится. Повернувшись, он увидел, как на взгорье широкоплечий скуластый боец ловко орудует лопатой. Он уже по пояс ушел в землю. Глядя на него, и все отделение, обливаясь потом, углубляло траншею.

Головачева заинтересовал этот боец, и он быстрым шагом приблизился к нему, спросил:

— Как фамилия?

— Красноармеец Попков, товарищ капитан.

— Молодец, Попков! Где учился окопы рыть?

— На Карельском перешейке, товарищ капитан. Там, можно сказать, потруднее было. Снег, земля мерзлая. А на болотину попадешь — вода досаждала. Но рыли. Там, если не окопаешься, — смерть верная.

Головачев оживился, присел на бруствер и стал внимательно наблюдать за умелыми действиями бойца. А когда он окопался, командир вынул из кармана кисет и протянул его Попкову:

— Закуривай.

— Спасибо. Закурить, можно сказать, оно бы не мешало, а то, признаться, умаялся. Работа больно тяжелая.

— Тяжелая, да нужная, — заметил Головачев. — В бою очень пригодится. Я ведь с белофиннами тоже воевал, кое-что испытал.

— А-а! — протянул боец, свертывая самокрутку. — То-то, я вижу, капитан прямо на меня путь держит. Выходит, можно сказать, побратимы. Меня ведь молодые солдаты чудаком кличут. Зачем, дескать, раньше времени пот лью. Вот, мол, придет война, тогда и попотеем.

— Неужели так и говорят? — удивился Головачев.

— Встречаются, можно сказать, и такие.

— А вы бы им в ответ: «Братцы! Это не в шутку сказано: «Тяжело в ученье — легко в бою». Суворов так сказал, а мы с вами на своих боках испытали это. Думаю, что поверят.

— Кто поверит, а кто и нет. Это ведь трудно, когда, можно сказать, пуля не свистит, в землю зарываться.

— А когда засвистит, поздно будет, — сказал Головачев.

— То-то и оно. Я, товарищ капитан, две войны прошел. На Халхин-Голе успел побывать и на Карельском перешейке. Можно сказать, академию закончил. Пуля, она быстро учит. Теперь вот жду увольнения в запас. Отец с матерью одни дома остались. Можно сказать, каждый день ждут помощничка.

— Теперь недолго им ждать, — успокоил Головачев. А сам подумал: «Вот уволится он в запас, уедет к себе домой, и вместе с ним укатит его боевой опыт, его солдатская сноровка. Как же мы не бережем, не умеем использовать это богатство!»

Головачев распорядился, чтобы рота не теряла времени на переход в казарму. Обед ей привезли в поле. Головачеву тоже принесли котелок с супом. Взяв его, капитан подсел к группе бойцов.

— Не помешаю?

Командир отделения, тот, с которым хотел «договориться» капитан, вскочил на ноги.

— Садись, садись, что ты! — замахал на него рукой Головачев. — Тут все люди свои. Даже вижу общих знакомых. — Он кивнул на Попкова. — О чем разговор?

— Да вот, — прожевывая кашу, сообщил Попков. — Спор у нас возник. Может, разрешите, товарищ капитан. Ребята слыхали, да и в газетах об этом было, будто на Карельском перешейке снайпера — «кукушками» их прозвали — больно нас донимали. А я толкую, что зря «кукушкам» этим такую славу создали. Понятно, кто труса любит праздновать, для того они страшны. У страха, можно сказать, глаза велики. А если с серьезностью к ним подойти, то вполне с этой «кукушкой» можно справиться.

— Правильно, — поддержал бойца Головачев. — Главное — не паниковать. Мне тоже пришлось встретиться с этими «кукушками». Но важно помнить, что у нее свои уязвимые места есть. Ведь она один раз выстрелила, и все. Она себя уже выдала. Теперь для нее дерево, на котором она сидит, не спасение, а гибель. Ведь если ты ее обнаружил, то она от хорошего стрелка не уйдет.

— Верно, — согласился Попков. — Я в Сибири жил. Белку, не хвастаясь скажу, в глаз одной дробиной, можно сказать, бил.

Головачеву все больше нравился этот рассудительный боец. Он считал, что этот стихийно возникший разговор о боевом опыте очень полезен.

— Для опытного бойца, — сказал он, — никакие уловки противника не страшны. Важно лишь уметь воевать. А учиться этому надо сейчас, и учиться без устали.

— Вот и я так думаю, — повернулся к красноармейцам боец. — Это ведь как у нас в деревне, когда, бывало, на кулаках бьются. Каждый, можно сказать, норовит какой-нибудь подвох супротивнику подстроить, чтоб его ошеломить и побить. А ты сумей не растеряться, ответить на подвох, обезвредить, можно сказать, его и свою линию провести. Опять возьми те же бои на Карельском перешейке, да и в других местах по всей линии от Петсамо до Выборга. Местность болотистая, лесная. Не всюду, можно сказать, пройдешь. Противник все мало-мальски доступные места минирует. Можно сказать, мин не жалел. Основная ставка на нее, на мину, была. А наши кое-кто подрастерялись. Я, товарищ капитан, далеко не беру, потому не знаю. Я о своем брате бойце говорю. Были, можно сказать, такие, которые перед миной этой струхнули, Идет и заранее дрожит: ой, подорвусь! И конечно подрывается. Тут, можно сказать, никакой мистики или суеверия нет. Чего боишься, от того и повалишься.

— Это верно, — поддержал бойца Головачев. — Ведь с этой миной сколько способов есть совладать. Только с подходом, с толком надо. Ее можно снять. Это раз. Можно обойти. Два. Можно расстрелять. Из минометов или артиллерией. В одном месте снял, а в другом, где противник не ждет, поставил.

Попков поскреб ложкой котелок, отправил остатки гуляша в рот и с аппетитом облизал ложку.

— Плесните-ка чайку, братцы, — подставил он кружку. — Я вот, можно сказать, все думаю, — отхлебнув глоток, повернулся он к капитану, — с чем фашисты к нам пожалуют?

Низенький круглолицый боец, которого в роте звали Колобком, метнул сердитый взгляд на Попкова:

— Через край хватил, Иван. Все дельно шло, а тут занесло. С Германией у нас договор. Зачем людей зря пугаешь?

Попков не обиделся, не повысил голоса, а продолжал все в той же манере доброй беседы.

— Про договор знаю, Федя, — повернулся он к Колобку. — Не о том речь. Не сунутся — нам легче. Но мне еще отец говорил: немец, он точный расчет любит. И вот посмотри: ударил по Польше — выиграл. По Франции ударил — какая страна! — опять выиграл! Это с весов нельзя сбрасывать. Вот, значит, меня интересует: если он полезет, с какой каверзой его я дело иметь буду? Чтоб впросак, можно сказать, не попасть. У японцев — скрытность, у финнов — мины и «кукушки». А этот с какого боку меня брать будет? И чем я ему отвечу? Еще Суворов говорил: каждый солдат должен понимать свой маневр. Вот об этом я и толкую.

Колобок вовсе не намерен был уступать в споре.

— Зря ты голову ломаешь, Иван. Побереги ее для дома. А какой враг будет и как его бить — на это командиры есть. Они тебе все скажут и приказ дадут. Только исполняй справно.

— Что ж я, можно сказать, чурбан безмозглый, что ли? — обиделся Иван. — Исполнять по-разному можно. Вот я, к примеру, из винтовки — не хвалюсь, сам знаешь — могу в яблочко попасть. Прикажет командир снять какую фигуру, я сниму. А другой пулю, можно сказать, за молоком пустит. Тоже вроде выполнил приказ — стрельнул. А толк какой? Да что с тобой говорить?!

Он отвернулся от Колобка, спрятал ложку за голенище кирзового сапога, сунул котелок в вещевой мешок. И все же не утерпел, обратился к капитану Головачеву:

— Нас, товарищ капитан, начальство, можно сказать, редко своим присутствием жалует. Разве что на смотре да при построении. Там до него не дотянешься. У меня к вам вопрос есть.

— Говори, не стесняйся, — подбодрил его Головачев.

— Вот я, как вы уже слышали, — начал Попков, — можно сказать, винтовкой овладел. Что стрелять, что врукопашную. Сумею. Автомат знаю. Ручной и станковый пулеметы, не совру, тоже мне знакомы. Мины же для меня, можно сказать, темный лес. Боюсь к ним прикоснуться. А хотелось бы... — Он помолчал, испытующе посмотрел на притихших товарищей. — Вопрос мой к чему сводится? Нельзя ли с минами меня свести с глазу на глаз. Чтоб овладеть, значит, этим делом. На курсы какие, что ли, определиться. А то гложет меня, можно сказать, сомнение: ежели опять воевать придется, ведь мины эти проклятые опять мне на пути попадутся. Поперек дороги встанут.

— Попадутся, — подтвердил Головачев. — Обязательно попадутся.

— Как же быть? — доверительно смотрел в глаза капитану Попков. — На Карельском перешейке я от них, можно сказать, страху натерпелся. Неужто снова перед ними дрожать? Учиться надо. Чтобы раскусить их премудрость.

— Учиться надо, — сказал Головачев. — Это верно. И мы уже пересмотрели нашу программу. А кроме того, создаем специальную группу. Чтобы назубок минное дело освоили.

— Вот это подходяще, — улыбнулся Попков. — Нельзя ли мне в эту группу?

— Подумаем, — ответил Головачев. — Наверное, можно.

— А я что говорил! — вступил в разговор командир отделения. — Подождать надо. Все образуется.

— Да недосуг мне ждать, — ответил Попков. — Мне, можно сказать, увольняться скоро. Отслужил свое. Вот и хочу домой с полным запасом знаний прийти.

Бойцы начали подниматься с земли. Время обеденного привала истекало.

Высокий скуластый боец с темными усиками на пухлой, приподнятой кверху губе дружески похлопал Попкова по спине.

— Ну, что ты, Иван, заладил одно и то же? — сказал он, — Появится враг — бить будем. А сейчас посоветуй мне, как бой с жинкой выиграть. Мастер она у меня ближнего боя. Женился, по дурости, рано. А любитель был выпить. Она терпела-терпела, а потом объявила мне форменную войну. Приду навеселе — чем попало кидается. Вот уж не тебе чета — всеми видами оружия овладела. Будильник так будильник, чашка так чашка. Все идет в дело. Пробовал я жаловаться. Никто не верит. «Чтоб такого бугая, — говорят, — женщина одолела? Не может быть!» Смотрю: на работу стал опаздывать, потому как будильник из ремонта не выходит. Опять же чаю напиться не из чего. Все чашки, осколки то есть, в горнице на столе, как музейные экспонаты, горкой лежат. У, думаю, нет мне спасения. Хотел уже сдаваться на милость победителя. Да тут выручка подоспела: повестку из военкомата прислали. Пришла пора в армии служить. А этой осенью, как и у тебя, срок кончается. Вот и думаю: или опять в бой вступать, или идти на мировую? Что посоветуешь?

Бойцы зашумели: всяк свой совет стал давать.

— Разведку б надо провести. Пошли Ивана наперед себя.

— Без тебя она, гляди, посудой разжилась. Не вздумай под хмельком прийти.

— Сдавайся, браток. С бабой еще ни один мужик боя не выиграл.

И только Иван сказал серьезно:

— Вот видишь. Значит, повернулся ты к жинке, можно сказать, не тем боком. Пересмотреть тебе свою жизненную стратегию надо.

— Ну вот, — притворно обиделся усач. — К нему за умным советом, а он про стратегию несет. Колобок же сказал: то дело высшего командования.

— А в семейном обиходе ты сам себе высшее командование, — ответил Иван. — Я так понимаю.

— Разрешите приступить к занятиям, товарищ капитан, — обратился к Головачеву командир отделения.

— Приступайте.

Иван перекинул скатку через плечо, зашагал к месту, где строилось отделение.

Вернувшись в штаб, Головачев увидел на столе кипу бумаг, которые нужно было читать, подписывать и нести на доклад командиру полка. С досадой подумал, что опять Вовка ляжет спать, не дождавшись отца. Но из головы не выходил сегодняшний разговор с бойцами. И, выполнив все неотложные дела, Головачев не утерпел, зашел к замполиту полка. И просидели они дотемна. Еще по пути в штаб думал Александр: «Такие бойцы, как Иван Попков, — клад для полка. Попков уже видел реального противника. Уже кланялся пулям. Он — живая агитация. И за маскировку, и за разведку, и за изучение оружия ближнего боя. Как же мы этот агитационный материал еще слабо используем!»

Об этом он и сказал заместителю командира полка по политчасти. Сказал, как всегда, прямо и откровенно:

— У нас ведь и на фронте так бывало. Замечал я у себя в батальоне, что политработа порой бьет как-то мимо цели. Конкретности, что ли, мало. Призываем: «Выполним задачу!» Собрания проводим, речи говорим. Все согласны: выполним. А как выполним? Теперь-то я понимаю, что нам, коммунистам, надо направить политработу на развитие у бойца и командира сметки, объяснить на примерах, а их предостаточно, что враг хитер и коварен, что против него надо уметь воевать. Пропагандировать такие умелые действия, чтобы не создавалось ложное представление о силе противника. Вот сегодня мне один боец преподнес предметный урок.

— Глас народа — глас божий, — пошутил замполит.

Но Головачев продолжал серьезно:

— Не мне вас учить, Константин Прокофьевич, но стоило бы собрать таких бывалых бойцов. Создать из них группы агитаторов. Проинструктировать, конечно. Думаю, была бы польза. Вот сейчас новое оружие поступает. Разъяснить его достоинства тоже надо. А кто сделает это лучше бойца, побывавшего уже в бою? Он силу автомата да миномета на себе испытал, на своей, как говорят, шкуре.

Головачев говорил горячо, убежденно, доводы его были вескими, и они с замполитом вскоре пришли к общему выводу: взяться за новое дело сообща.

— А бойца этого, Попкова, хоть сейчас командиром отделения ставь, — сказал в заключение беседы Головачев. — Ладно, об этом я уже сам позабочусь. Переговорю с командиром дивизии. А вы подумайте над тем, что жизнь диктует. Пора всерьез поставить пропаганду опыта бывалых воинов.

13

В ту ночь Головачев уснул поздно. Сначала — затянувшийся разговор с женой. Он убеждал ее на лето уехать к матери в Алексеевку. Вовке всего четыре года. Пусть мальчишка отдохнет в деревне, набегается вволю. Да и сама она ждет второго ребенка. С матерью ей будет легче. А здесь — одна. Он не может пока вырвать для нее и часа в день. И облегчения не предвидится.

Нина не хотела и думать об отъезде.

— Опять без тебя. Какая же это семья? Ты — здесь, я — там. Нет... Если уж будет невмоготу, тогда...

Головачев не стал спорить. Сел в уголке за свой столик, пододвинул стопку учебников. Для него это стало незыблемым правилом. Как бы ни был занят, в конце рабочего дня час или два отдать учебе, подготовке к экзаменам в академию. Конечно, если удастся поступить — это опять разлука с семьей. Иногда слышишь, жены говорят мужьям: «Хватит жить порознь. Не хочу расставаться». Чудачки. Будто военный человек может сам распоряжаться своей судьбой.

Шуршали, переворачиваясь, страницы. Когда Головачев оторвался от книг и взглянул в окно, все уже погрузилось в темноту. Лег и мгновенно уснул. Как в бездну упал.

Проснулся он от резкого стука в окно. Нина встала, пошарила рукой на столе, ища спички. Когда она зажгла свет, Александр уже надевал сапоги. Откуда-то издалека доносился резкий гул, будто раскаты грома. Потом ударило ближе. Задребезжали стекла в окне.

— Погаси лампу, — сказал Александр. — Уже светло.

— Шурик, что это? — Нина бросилась к мужу. — Что-то мне боязно.

— Не знаю. Видишь, связной прибежал... Может, учения, а может, и нет. Всякое может быть. Граница — рядом. Я в штаб... В случае чего — береги детей...

Головачев давно привык думать уже о двух ребятах. О Вовке и Юре, если родится мальчик, или Оле, если будет девочка.

Пока добежал до штаба полка, понял: казармы бомбила фашистская авиация. Эскадрильи две-три, не меньше. Сбросив бомбы, самолеты зашли на второй круг и обстреляли казармы из пушек и пулеметов. Ушли безнаказанно.

Над казармами медленно оседала пыль. Одно крыло было сильно разрушено. Маленькое здание штаба полка уцелело. Головачев вбежал в свой кабинет. Окна выбило взрывной волной. На столе, на полу валялись осколки стекла. Телефон оказался исправен.

— Дежурный? Объявили боевую тревогу?

— Так точно.

— Где командир полка?

— Еще не прибыл.

— Батальоны выводить в места сосредоточения. Полный боезапас. Я следую с первым батальоном.

Отдав распоряжение о переводе штаба на командный пункт полка, об организации разведки и устойчивой связи, Головачев присоединился к первому батальону, походная колонна которого медленно вытягивалась из города. Там он узнал, что командир полка был ранен при бомбежке, когда ехал в штаб. Головачеву пришлось взять командование полком на себя.

С запада доносился гул артиллерийской канонады.

«Танки! — вспомнил Головачев. — В первую очередь нам встретятся танки. И такая встреча для многих может оказаться неожиданной. К артиллерии, к пулеметам, даже к самолетам уже привыкли. А вот танки — это гораздо сложнее».

Головачев распорядился, чтобы командиры предупредили всех о возможной встрече с танками и приняли необходимые меры для отражения вражеской атаки.

Танки появились в полдень, когда красноармейцы сумели уже отрыть окопы для стрельбы с колена. Как ни подготавливал их Головачев, но танковая атака произвела столь устрашающее впечатление, что левофланговая рота дрогнула. Многие повыскакивали из окопов и побежали по чистому полю, став легкой добычей танковых пулеметов и пушек.

Головачев бросился на левый фланг:

— Стойте! Куда вы? Перебьют, как куропаток. Назад, в окопы! За мной!

Скорее всего, его не слышали среди разрывов снарядов и треска пулеметов. Но вид носившегося по полю командира с пистолетом в руке, его энергичные жесты подействовали на бойцов. Они остановились, а потом пошли за командиром, понимая, что он выводит их из-под огня.

Спрыгнув в только что оставленные ротой окопы, Головачев приказал открыть огонь по следовавшей за танками вражеской пехоте. Танки прошли через окопы, не причинив вновь занявшим их бойцам особого вреда. Только и потерь пока, что пулеметы да пушки на пустыре покосили. Так это уж сами подарок врагу сделали.

Танки врага прошли, а пехоту бойцы отсекли винтовочным и пулеметным огнем из окопов. Пришлось танкам возвращаться и еще утюжить окопы. Но тут полковая противотанковая батарея подоспела, три танка были подбиты.

В окопах стало спокойнее.

— Теперь до утра не сунутся, обожглись, — решил Головачев. — Пора, товарищи, нам и пообедать.

По одному, пригибаясь в мелких ходах сообщения, потянулись бойцы с котелками и термосами к укрывшейся в овражке полевой кухне.

Ночью Головачев вернулся на командный пункт полка. Доложил в вышестоящий штаб обстановку. Потом, склонившись над картой, стал прикидывать варианты боя на завтра.

К утру разведчики привели пленного.

— Уверяет, что с рассветом танки снова пойдут в атаку, — доложил командир взвода разведки, угрюмый, с обострившимися скулами лейтенант.

— Это мы и без него знаем, — сказал Головачев и обратился к пленному: — Какой части?

Немец молчал.

— Возиться с ним нам некогда, — решил Головачев. — Отправьте его в штаб дивизии. И будем готовиться к отражению атаки.

На этот раз противник начал с артиллерийской подготовки. Полчаса немецкие артиллерийские батареи гвоздили позиции полка. По два захода сделала авиация. Потом появились танки. Оставшиеся в живых два наших артиллерийских расчета не смогли нанести им большого урона. Танки снова прошли через окопы первой линии. Но пехоту, как и вчера, удалось отсечь плотным ружейно-пулеметным огнем.

И тут на командный пункт поступило распоряжение:

— Отходить!

— Как отходить? — кричал в телефон разгоряченный боем Головачев. — Мы еще можем держаться. Подкиньте патронов и снарядов, поддержите артиллерией.

Но трубка неумолимо требовала:

— Отходить! Справа и слева прорвались немецкие танки и мотопехота. Вот-вот они замкнут круг.

Выход из боя прикрывал первый батальон. Головачев, находясь на опушке леса, руководил отходом подразделений. Видно было, как по взгорью на шоссе спускались немецкие танки. Будто из-под земли вырос проворный сержант с потемневшим от пыли лицом.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— Обращайтесь, — машинально ответил Головачев.

— Сержант Попков.

— А, старый знакомый, — улыбнулся капитан. Он обрадовался ему и пожалел, что ничем, кроме улыбки, не может сейчас выразить эту радость. — Что у тебя?

— Руки чешутся, товарищ капитан. Видите, танки выходят?

— Вижу. Ничего хорошего от них не жду. Связи с артиллерией нет. Даже указать цель не могу.

— Товарищ капитан, — глаза Попкова азартно заблестели, — сюрпризик бы, можно сказать, им оставить на дороге. Я говорю: мины, в шахматном порядке. Тогда бы и оторваться легче смогли.

Головачев еще раз посмотрел на сползающие в лощину танки.

— Заманчиво, но невыполнимо, — угрюмо сказал он. — Минеров у нас под рукой нет. Да и мин сейчас не сыщешь.

— Товарищ капитан! — горячась, не сдавался Попков. — Я ж умею. За две недели, что вы меня на курсах держали, кое-чему научился. И мины у меня четыре в запасе есть. Разрешите?

Капитан Головачев понимал, что четырьмя минами вражеские танки не остановишь. Но хоть попугать...

— Разрешаю! — коротко бросил он. — Возьмите в помощь бойца.

— Есть! — уже из лесу донеслись слова Попкова. — Возьму.

Телефонист продолжал вызывать командира артиллерийского дивизиона:

— «Фиалка»! «Фиалка»! Я — «Тюльпан».

Нет ответа. Головачев решил уже сматывать линию. Но тут телефонист встрепенулся:

— «Фиалка» ответила, товарищ капитан.

Головачев передал координаты танковой колонны противника. Подумал: «Наверное, не успеют накрыть огнем». Но только он сел в коляску мотоцикла, как над головой полетели снаряды. Не удержался, сказал телефонисту:

— Молодцы! — И потребовал: — Соедините меня с комбатом один!

Он отдал распоряжение отходить поротно. Дождался, когда на опушку вышла последняя рота, сказал водителю:

— Трогай!

Казалось, он совсем забыл о Попкове и его минах. Он поминутно оглядывался назад: все ли ушли, не остались ли раненые. И вдруг сзади, от шоссе, донесся взрыв. Головачев различил его среди сотен других взрывов. Все-таки он его ждал. За первым взрывом последовал второй, третий и, наконец, четвертый.

— Молодец Попков! — сказал Головачев, но за шумом мотоцикла водитель, кажется, его не слышал.

Вспомнилось, как полк покидал город, в котором много лет стоял мирным гарнизоном. Когда обстановка осложнилась, командование сразу же распорядилось об эвакуации семей военнослужащих. Головачев уже не мог попасть домой. Но он все время думал о семье и сумел послать бойца, чтобы тот помог жене взять с собой самое необходимое, проводить ее до поезда, посадить в вагон. И вот на плацу военного городка ветер гоняет клочки бумаги. Дома начальствующего состава пусты. По пути Головачев успел заскочить в свою квартиру. Всюду следы спешных сборов. Из Вовкиной кровати взято только одеяло. Одежда в шкафу не тронута. Посуда на месте. Все как было позавчера. Он убедился, что семья эвакуировалась. Куда? Никто ему не мог сказать. Далеко ли они успели уехать? И добрались ли благополучно до места назначения? Об этом приходилось только гадать. И еще ждать и надеяться. Он не знал, где будет завтра и что станется с ним. Чувствовал только, что эта разлука с женой и сыном продлится долго. Ведь войска отступали.

По пыльной, растрескавшейся под знойным солнцем дороге шли бойцы. Измученные, усталые люди глядели угрюмо. Многие не понимали, почему они отходят, откуда у врага такая сила. А рядом по обочинам дорог, по лесным опушкам уныло шагали беженцы. Они несли с собой то, что успели захватить впопыхах: у кого за плечами связанное бечевкой одеяло, у кого — подушка. А иной брел и вовсе налегке, опираясь на вырубленную в лесу палку. В большинстве своем это были пожилые люди, старики. На попечении их остались теперь дети, и они шли в надежде, что армия скоро остановит врага и будет возможность где-то устроиться и передохнуть.

Чем больше Головачев смотрел на эту картину, тем тяжелее становилось у него на душе. Он думал уже не только о своих детях и своей семье. Немым укором ему и его бойцам были эти изможденные, выбивающиеся из сил старики, с ребятами на руках ищущие убежища. Злоба к врагу закипала в его сердце. Ему хотелось остановиться, вот здесь, сейчас, и сказать этим убитым страхом людям, что он ляжет костьми со всем полком, но не пустит дальше врага. Но он не мог этого сказать. Он получил приказ отходить. И все его помыслы были направлены теперь к тому, чтобы скорее занять отведенный полку рубеж, что есть сил ухватиться за него и держаться.

«Пусть каждый держится, крепко держится, — говорил он сам себе, — и тогда мы устоим».

14

К лету 1941 года просторный дом Головачевых в Любохне обезлюдел. Жила в нем теперь только Федосия Осиповна с дочерью Марией и младшим сыном Николаем. Работал Николай шофером на цементном заводе и часто бывал в дальних рейсах. Мария заведовала химической лабораторией на чугунолитейном заводе. Второй сын, Сергей, после окончания Московского химико-технологического института имени Д. И. Менделеева получил направление на азотнотуковый завод в Горловку. Дочь Варя жила и работала в Подольске.

На третий день войны Федосия Осиповна проводила на фронт Николая. И остались они в Любохне вдвоем с Марией.

Мать ждала вестей с фронта от Александра. Знала: служил он перед войной на западной границе. Что там произошло в самую короткую ночь лета, она не знала. Она сдерживала себя, старалась отогнать грустные мысли, занять все время домашней работой. Внимательно слушала радио. Вести шли неутешительные. Немцы заняли Минск, Львов, шли бои на киевском направлении. Повсюду наши войска вели упорные бои и оставляли города.

Федосия Осиповна подошла к семейным фотографиям, висевшим на стене. Здесь и Александр с женой, снявшийся в один их своих приездов домой. Тут и Сережа, Маня, Варя с Колей. Александр в военной форме с кубиками в петлицах. И Сережа в форме. Эту фотографию он прислал, когда служил в армии. Как ни крепилась мать, а волнение брало свое. Она не хотела показывать дочери своей печали и только тихонько и многозначительно вздохнула:

— Не пишет...

Это, конечно, касалось Александра. Перед войной он был ближе всех к границе.

— И чего ты волнуешься? — успокаивала ее Маня, прибежавшая с завода перекусить. — Не пишет, — значит, нет возможности. Видишь, какая кутерьма везде творится. Напишет еще.

Федосия Осиповна молча стояла у стола. И слушать она не хотела никаких утешений.

— Шурик, он беспокойный, — твердила свое. — Он перво-наперво о матери вспомнит. А ежели не вспомнил, значит, беда приключилась.

— А может, и вспоминает, да нет возможности написать, — настаивала Маня.

Федосия Осиповна отмахивалась от нее. А когда Маня ушла, опять заскучала. Она бродила по комнатам, переставляла с места на место вещи и всюду находила предметы, напоминающие ей о детях. Были ли это переплетенные сыном книги, или выточенные им из корней дерева причудливые фигурки, или даже футбольный мяч, давно заброшенный. В футбол любили играть и Шурик, и Сережа, и Коля. Эта игра доставляла им большую радость. А теперь они взрослые. Все казалось ей значительным, все хотелось сохранить, ведь еще может пригодиться ее внукам.

В столовой она распахнула окно, и цветущие ветки жасмина склонились на подоконник. Эти кусты жасмина напомнили ей, как создавался сад. Все работали с увлечением. С отцом сажали фруктовые деревья — яблони, груши, сливы. Шурик, Сережа и Варя принесли из леса орешины и хрупкие саженцы черемухи. Перед домом разбили цветник, посадили кусты жасмина, акации. Теперь кусты разрослись, почти сомкнулись вершинами. Они очень схожи между собой и в то же время различны: желтая строгая акация и нежный белоснежный жасмин. А из чахлого стебелька черемухи вымахало высокое стройное дерево. В конце апреля черемуха, как пухом, покрывалась белым цветом, и ее крепкий запах, бывало, не давал ребятам спать. Теперь все это откладывается в ее сознании только как воспоминание о прошлом. От этого никуда не уйдешь. Люди сажают деревья, словно ставят памятники себе. Не только перед окнами в палисаднике, но и в саду то же самое — каждое дерево напоминало ей о ком-нибудь из детей.

Через маленький коридорчик, в котором летом любили спать дети, Федосия Осиповна вышла в сад. Уже цвели розы, и так обильно, что кусты пламенели под ярким утренним солнцем. Ветки яблонь начинали клониться к земле под тяжестью плодов. И опять Федосия Осиповна вспомнила, что каждое дерево посажено кем-нибудь из ее детей, обязано им своей жизнью. Жиденькие, хилые саженцы напировки вы́ходили девочки — Варя с Маней. Кажется, они и росли вместе. Набирали силу деревья, крепче ступали по земле и девчонки. Они и теперь как две яблоньки, крепкие, стройные. Антоновки сажали мальчики — Шурик с Сережей. Деревья намного обогнали ее сыновей. Кроны раскинулись широко. Стоят, как дубы, прочно. Шурик, правда, не уступит им в силе. Хоть и тонок, но мускулистый. Сережа тоже вырос крепким, выносливым. Вытянулся, как стебелек, ищущий солнца. А вот это сильное дерево посажено позже всех. Раздобыл саженец меньшой, Коля. Ткнул в ямку, а потом долго поливал, окапывал, рыхлил вокруг землю. Боялся, что не приживется, погибнет. Нет, прочно ухватилась яблонька корнями за землю, а теперь уже и с другими своими сестрами сравнялась, не отличишь. И сорт хороший — коричное. Любимый ее сорт.

Воспоминания нахлынули на Федосию Осиповну. Казалось, вся жизнь ее проходила перед нею, запечатленная в этом доме, саде, в вещах и деревьях.

15

В двадцати пяти километрах от Брянска тихая станция Любохна. С одной стороны к поселку вплотную подступают леса, а с другой — простираются луга. По дну небольшого овражка, поросшего ольхой, кленом, черемухой, течет речушка Щученка, впадающая в красавицу Болву. Летом через цветущие луга до Болвы рукой подать. А за рекой опять бесконечные леса — то сосна, то дуб да ольха.

Дом Головачевых на краю улицы. В тяжелом, сумрачном 1908 году, когда толстосумы еще торжествовали победу над революционными выступлениями рабочих, взял Алексей Головачев в жены Федосию Душину, девушку тихую и работящую. Через год появился у них первенец — Александр. На бумажной фабрике, где они тогда работали вместе с женой, не поладил горячий и вспыльчивый Алексей с начальством и вскоре уехал в Брянск, поступил там на паровозостроительный завод слесарем. Домой наведывался редко. А тут и вовсе пропал. Неделю нет, другую. Снарядилась Феня в город узнать, что приключилось с мужем. Полдня проторчала у заводской проходной. К концу первой смены, когда хлынул через ворота рабочий люд, приметила знакомого, деревенского. Кинулась к нему. Тот сначала не признал ее. Потом отвел в сторону, озираясь, шепнул:

— В тюрьме он.

— Аль натворил что? — побледнев, еле выговорила Феня.

— Да нет, смирный он. Никого не тронул. Не буйствовал.

— За что же? — допытывалась Феня.

— Кто ж его знает? Говорят, за политику. Книжки какие-то нашли у него запретные.

В тюрьму ее не пустили. А через шесть месяцев Алексея доставили домой в сопровождении жандармов. В постановлении суда было определено ему два года административного надзора полиции по месту жительства в поселке Любохна.

Два раза в неделю, взяв за руку четырехлетнего Шурика, ходил Алексей отмечаться к уряднику. Они шли по узкой тропке вдоль берега овражка. Снизу тянуло прохладой. Верхушки деревьев покорно сгибались под порывами ветра.

— Пап, а пап, — тянул Шурик. — А когда мы в Брянск поедем? Ты обещал на карусели покатать.

— Нельзя нам в Брянск, сынок, — хмурился отец. — Грехи не пускают.

— А грехи — это что? — допытывался Шурик. — Это тот сердитый дяденька с усами, к которому мы идем?

— Привязан я тут.

— Чем привязан? Веревок же нет. Шутить ты, пап.

— Подрастешь — узнаешь, как без веревок привязывают.

16

Только через два года смог Алексей Головачев перебраться в поисках заработка в Орел. Поступил на завод слесарем. Проработал с год. Уволили как неблагонадежного. Вернулся домой без грусти. Словно тяжелый груз сбросил с плеч. Чаще улыбался, играл с детьми. Рассказывал, каких хороших людей повстречал в Орле.

— Один у нас тайный кружок вел. От партии русских социал-демократов. Большевиками еще их называют. Молодой такой, подвижный. Лицо узкое, борода клинышком. Из наших, из рабочих. Ну, скажу тебе, голова! Растолкует — все ясно становится. Полное просветление. Куда идти, против кого и за что бороться.

— До тюрмы-то не довел он вас? — вставила Федосия.

— Не шути, — помрачнел Алексей. — Тюрьма не зазор, смотря за что сидеть. Если за наше рабочее дело, то сам бог велел. Знаешь песню «Замучен тяжелой неволей...»? Он ее часто пел. На вечеринках. Соберемся, вроде у нас гулянка. Гармонь и все прочее. И тут же разговор. Про царя, про буржуев. Как бы их с наших плеч скорее скинуть. А потом тихонько так затянет песню. Про замученных. А мы подпеваем. Там про нас так сказано: «Как ты, мы по тюрьмам сгнием».

— О господи! — вздыхала Федосия. — Какие муки терпит человек!

Ребятишки свешивали головы с полатей, слушали.

— Не бойся, мать, — успокаивал отец, — правда победит. Тюрьма только закаляет людей. Сила рабочих в сплоченности.

Когда Шурику минуло семь лет, отец определил его в начальную школу. Стояла она около церкви на высоком месте, и прямо за ней начиналась красивая березовая роща. На уроках Шурик сидел спокойно. Не занимался посторонними делами, внимательно слушал учителя. Встречая на улице мать, учитель Александр Тимофеевич Жуков непременно отмечал:

— Прилежен сынок у вас, усидчив.

Но едва раздавался звонок, возвещавший о конце урока, как Шурик становился неузнаваем. Он стремительно носился по коридорам школы, убегал в рощу. И если за ним гнался кто-нибудь из мальчишек, летел, не разбирая пути. Такого же подвижного и неугомонного выбрал он себе и дружка — Андрюшу Селеванина. Жили они по соседству и в школе за одной партой сидели. Но Андрюша только однажды сумел догнать Шурика. Они мчались по школьному коридору, и Шурик с размаху налетел на стеклянную дверную ручку. Метина на лбу меж бровей осталась на всю жизнь.

Дома он успевал быстрее всех других детей сделать уроки и, освободившись, брался помогать маме. Носил воду, дрова, закладывал сено лошади, чистил домик собаке, кормил или загонял гусей. Делал он все с удовольствием, с какой-то жадной неуемностью. Все спешил, чтоб ему больше работы досталось. Отец теперь поздно приходил домой, и Шурик говорил матери:

— А папки нашего все нет и нет. Другие вон давно дома.

Мать поднимала на сына удивленные глаза. Объясняла:

— Отцу нелегко. Грамотенки маловато, а за скольких людей отвечать надо. Он ведь теперь директор...

Шел 1918 год, и слесаря Алексея Головачева выдвинули на должность красного директора цементного завода.

Шурик замолчал и вызвался помогать матери по хозяйству: затопил печь и поставил варить картошку. А сам все поглядывал в окно: не идет ли отец? Еще вчера обещал принести для старшего сына подарок.

Отец и правда пришел со свертком. Но почему-то не протянул его сыну, а положил у окна на стул. Шурик не решился спросить, что в свертке. Боялся рассердить отца. И так он усталый, хмурый. Сел за стол, жалуется матери: на заводе не ладится, оборудование старое, знающих мастеров мало. Шурик выскользнул на кухню, быстренько смастерил из бумаги поварской колпак, надел на голову, подвязал мамин фартук и предстал перед отцом и матерью заправским поваром.

— Мама, вы посидите. Я папу накормлю. — И он поставил на стол чашку с картошкой в мундире.

Отец пододвинул к себе поближе чашку с горячей картошкой, улыбнулся, глянул на сына. Поев, он потянулся к узелку, который принес с собой.

— За хороший обед полагается тебе премия. — Развернул бумагу и протянул три книжки.

— Ой, папка! — засиял от радости Шурик. — А у меня как раз читать нечего.

Быстро пробежал глазами название: «В мире животных и птиц». Полистал-полистал, аккуратно сложил стопочкой на столе и, бросив: «Я сейчас!» — убежал на кухню. Младшая сестра Маня и Сережа последовали за ним.

— Варюха, помоги-ка! — позвал Шурик сестру.

— Чего ты?

— Чего, чего! Коптилки нет, вот чего. А папка книжки принес.

— Дашь почитать?

— Конечно дам. Помоги коптилку соорудить.

Взяв у мамы ножницы, он с трудом отрезал длинную железную пластинку. Морщась от боли, заворачивал ее на круглую палочку. Скрученный Варькой фитилек из ниток вставил внутрь трубочки. Долго возился, вырубая в жестяной пластинке отверстие для трубочки.

— Тащи банку с маслом, — повернулся наконец он к сестренке.

Варя вернулась быстро. Шурик зажег коптилку.

— Все. Пошли.

17

Зимой в доме всегда холодно. Топили русскую печку и еще углем «буржуйку», а все равно не могли прогреть шлакобетонные стены. Одно спасение — лезь на печку или на полати.

Шурик с Варей забрались сперва на печь. Федосия Осиповна туда линейную лампу им не дает. Поэтому поставили на кирпичи коптилку. Маня, Сережа и маленький Коля пристроились рядом со старшим братом. Уткнули носы в книжку. Маню в основном занимают картинки: большие, красочные, загадочные. Вот она уже рассмотрела все, пора бы перевернуть страничку, но Шурик еще читает.

— Как эта буква называется? — спрашивает Маня.

— Эр.

— А эта?

— Эн.

— А...

— Отстань, Маня, дай почитать, — сердится Шурик.

Маня надула губки:

— Почему сказать не хочешь? Ты же знаешь, тебе не трудно.

— Не трудно. Только дай почитать. А завтра все объясню.

Ни разу не обманул ее Шурик. И на другой день целый вечер с ней сидел, помогал буквы в слова складывать. На улице Маня подружкам рассказывает:

— Я еще в школу не хожу, а читать умею.

Варя проснулась от нестерпимого свербения в носу. Не удержалась, чихнула. В комнате сумрак и будто туман разливается. Глянула: на печи лампа стоит и копоть из нее идет, как из заводской трубы. Торопливо загасила лампу. Ну, конечно, это Шурик. Коптилка его не устраивала. Света мало дает. Поэтому выпросил все-таки у мамы, когда отужинали, линейную лампу.

Еще вечером поставил Шурик лампу на край печки и до того зачитался, что уснул, забыв погасить ее. Вот она и начадила на весь дом. Погасив лампу, Варя тут же снова заснула, решив, что к утру копоть рассеется: «Это только сейчас в комнате полумрак, а утром будет светло».

Раньше всех в тот день проснулась мать и никак не поймет, откуда копоть. Окликнула Варю, забеспокоилась:

— Боже мой! Ты вся черная. Тащи скорее таз. Согреем воду, отмывать вас буду.

Отец ворчит, ругается. А мать отмывает всех по очереди — Варю, Шурика, Сережу, Маню и Колю. Протирает закоптившиеся стены. Шурик молчит. Знает, что виноват.

Днем взял у отца из шкафа толстенную книгу. Полистал. Понравилась. Стал читать. Отец увидел, отобрал.

— Не для тебя. Рано еще.

А Шурик уже загорелся. Рвется прочитать то, что запрещают. И как ни прятал отец книгу, парень все же нашел ее. Долго искал, где укрыться. Наконец залез под кровать. Затаился, читает. И уснул. Мать хватилась: где Шурик? На дворе темно, а его все нет и нет. Бегали к соседям, искали. Случайно сестры заглянули под кровать.

— Да вот он. Спит себе.

С тех пор стали его дразнить Шуркой-жмуркой.

18

Сколько раз приставал он к отцу: «Папа, купи жеребеночка». В поселке почти в каждом доме есть лошадь. Алексей Петрович и сам давно вынашивал мысль о такой покупке. Семья большая, и дел в хозяйстве много — дров привезти надо и сена заготовить. Когда отец привел на двор жеребенка, сбежалась детвора со всей улицы. Шурик был в восторге. Уж очень понравилась ему лошадка. Он ходил вокруг жеребеночка, поглаживал его то по шее, то по крупу и все находил новые достоинства. Жеребенок и в самом деле был красив. Темно-коричневый, яблоками. С белой серебрящейся гривой и белыми копытцами-сапожками. Шурик назвал его Чижиком. Как ни уверял его отец, что для лошади такая кличка не подойдет, что она унижает достоинство такого гордого животного, Шурик стоял на своем. Чижик и Чижик! Добился-таки, что взрослые уступили ему.

Ухаживать за Чижиком Шурик никому не доверял. Встав утром чуть свет, тут же бежал в конюшню. Чистил лошадку, гладил. Задавал питья и корму. Часами разговаривал с ней, придумывая самые нежные слова.

— Голубчик ты мой, славненький, — приговаривал Шурик. — Ну куда тычешь мордочкой! Овса хочешь? Ах ты, баловник! Дружок мой ненаглядный! Давай я поскребу шерстку твою гладенькую, ровную. Чтоб ты был красивее всех лошадей на свете.

Чижик умел платить за ласку. Он так привязался к Шурику, что стоило тому появиться во дворе, как Чижик ржал и бил в стену сарая копытами. Если ему удавалось открыть двери сарая, он тут же спешил к Шурику.

Сгибаясь под тяжестью ведер, таскал Шурик воду, чтобы напоить свою любимую лошадку.

— Разве на него воды напасешься? — заметил как-то отец. — Погляди, какой вымахал. Залезай сам ему на спину да поезжай к Болве. Там и напоишь.

Отец помог Шурику вскарабкаться на спину Чижику. Обхватив ногами бока жеребенка и ухватившись за гриву руками, понесся Шурик к реке. С тех пор и утром и вечером ездил он на водопой. По поселку Шурик проносился с шиком, высоко подняв голову и выпрямив спину, чтобы все видели, как крепко он держится на лошади. От берега Болвы торопил Чижика, колотил его в бока голыми пятками, чтобы не прохлаждался, а с лета выносил седока на луг. В этом была своя опасность и своя прелесть. Сердце замирало, когда Чижик, вздыбясь, рвался на кручу. Стоит потерять равновесие — полетишь вниз. Но Шурик научился крепко держаться на лошади. Только однажды ему не повезло. Они лихо выскочили на крутой берег. Ветер ли колыхнул куст, или вылетела из него птица, но только Чижик испугался и резко отпрянул в сторону. Шурик, не ожидавший такого прыжка, свалился на траву. Попытался приподняться и не смог: больно заныло ушибленное колено. Вдруг что-то мягкое и теплое ткнулось ему в плечо. Глянул: Чижик!

Жеребенок не убежал. Почувствовав, что на нем нет седока, он остановился, посмотрел на лежащего на земле Шурика и побрел к нему. Он подошел тихо, осторожно опуская в мягкую траву копытца, чуть тронул плечо Шурика губами. И тут же отвернулся, как бы говоря: «Ну что, брат, не сердишься? Я, право, не виноват, что ты свалился. Только что пребольно колотил меня в бока пятками, а тут, на тебе, на ровном месте не удержался!»

И он опять закачал головой, покусывая Шурика за рубаху.

Шурик поднялся, схватил Чижика за гриву, но, сколько ни подпрыгивал, залезть на него не мог. И тогда Чижик, подогнув передние ноги, опустился на колени. Шурик вскочил ему на спину и обхватил руками теплую шею. Чижик осторожно приподнялся и тихонько пошел к дому.

Две недели Шурик прихрамывал: болело ушибленное колено. Но когда пришла пора гнать Чижика в ночное, никому не уступил своего права. Торжественно вывел Чижика под уздцы из конюшни. Подвел к скамейке, с которой обычно взбирался ему на спину. Но этот раз не спешил. Медленно, с достоинством забросил Чижику на шею ремень уздечки, прикрикнув на него, нетерпеливо переступавшего с ноги на ногу:

— Ну, не балуй!

Мать вынесла Шурику узелочек с провизией.

— Пустое дело, — сказал он с достоинством. — Проголодаемся — картошки в золе напечем.

— Возьми, возьми, — посоветовал отец. — Где там картошку искать будете?

Он взял узелок в левую руку, ею же оперся на холку лошади и легко вскочил на спину. Подобрал поводья.

— Поехали.

Отец распахнул ворота, и радостный Шурик, стараясь всеми силами сдерживать свое волнение, выехал со двора и присоединился к компании взрослых парней, отправлявшихся с конями в ночное.

Чижик заржал и легко побежал вслед за другими лошадьми, высоко подняв и чуть склонив набок голову, словно хвастаясь своей белой гривой и белыми сапожками на ногах. Над Болвой курился мягкий, как вата, туман. На западе яркими красками догорал закат. Думалось, что где-то далеко-далеко, на краю земли, люди весь вечер жгли большой костер. Теперь поленья уже прогорели. Остались только красные, пышущие жаром угольки, да и они дотлевают, все больше и больше покрываясь серой пеленой золы. Но тепло шло оттуда, от костра. Шурик приятно ощущал, как время от времени наплывала на него теплая струя воздуха. И тогда он поглядывал на закат: далеко угольки, а хорошо греют.

На востоке уже выплывала из-за горизонта луна и все залила матовым, восковым светом. Кругом ни звука, ни ветерка. Застывший над полями и лугами воздух будто настоян на терпком запахе цветов.

Шурик стреножил Чижика и подошел к костру. Один из парней, признававшийся в ночном за старшего, пригласил его поближе к огню.

— Не стесняйся, брат, тут все свои, — весело сказал он. — Чем вечерять будешь?

— А вот! — показал Шурик узелок. — Мамка чего-то завернула. Угощайтесь, пожалуйста.

Парень только отмахнулся от угощения.

— Мамка завернула... — иронически протянул он. — Мы, брат, сами кормимся. На подачки не надеемся. А сегодня об этом твоя забота.

— Что ж я могу? — не понял Шурик.

— А вот что. — Парень принял позу наставника. — Смотайся в деревню и организуй гуся на ужин.

— Как это организуй? — с недоумением спросил Шурик.

— А так. Достань, умыкни. Ну, в общем, как хочешь. Это уж твое дело, а нам — чтоб гусь был. Да пожирнее. Ясно?

— Я воровать не пойду, — решительно сказал Шурик.

Парень повернул к нему посуровевшее лицо.

— Не пойдешь?

— Не пойду и красть чужое не стану!

— Ну как хошь, — отвернулся к огню парень. — Только у нас все такое испытание проходят. Отказываешься — не примем в свою компанию, не поедешь с нами больше в ночное.

— Почему это не поеду? — вскипел Шурик. — Я же не на вашей земле пасу лошадь. Земля теперь общая.

— А, так! Не возьмем в компанию, и все. А сам по себе — пожалуйста. Один? Иди. Вон он, лес-то. Темным-темно там. Иди, коль волков не боишься. С одним они расправятся быстро...

— Ладно. Подумаю, — сердито проговорил Шурик и отошел от костра. Он понимал, что придется выполнить требование, раз такой обычай. Другого места для ночного нет.

Прислонившись спиной к толстому стволу дуба, он стал строгать тросточку, чтобы успокоиться.

— Так как? — не вытерпел старшой. — Надумал?

— Надумал, — решительно ответил Шурик. — Пойду. Вы тут за Чижиком присмотрите.

— Само собой, — обрадованно бросил парень.

Шурик шел по тускло мерцающей в свете луны тропке, и бледная тень ползла рядом с ним. Ноги сами привели его к дому.

— Что так скоро? — встревожилась мать. — Аль случилось что?

— Ничего не случилось, — буркнул Шурик. — Старшой послал гуся на ужин организовать. А где я его достану?

— Что ж он, тебя воровать послал? — догадалась мать.

— Выходит, так.

— То-то, я слышу, у соседей гуси пропадают.

Она подошла, положила руку Шурику на голову, погладила по жестким темным волосам.

— Ничего, — сказала, успокаивая. — Сегодня отец как раз двух гусей забил. Вот и возьмешь.

— Мне ж одного надо, — вымолвил Шурик.

— Бери двух. Народу там много. Съедите. И расскажи им честно, где и как взял.

Гуси оказались тяжелыми, и Шурик устал, пока дотащил их до поджидавших у костра парней. Отдышался в стороне, тихо подошел и положил ношу на траву.

— Вот. Я свое выполнил. Теперь в ночное брать не откажетесь.

— Гляди-ка, — удивился парень. — Вместо одного — два. И ощипанные. Где это ты так расстарался?

— Где взял, там уж теперь нет, — огрызнулся Шурик.

— Но все же. Не томи. Открой тайну.

— Мамка дала, — выпалил Шурик. — Рассказал ей, что гусь нужен, иначе в ночное не принимают. Ну, она и расщедрилась. Говорит, бери двух.

— Да-а! — протянул парень и почесал за ухом. — Дела‑а!

Хотели ли парни подшутить над Шуриком или испытать его смелость, только сейчас все собравшиеся у костра чувствовали себя неловко. Но гусей все-таки съели. Обмазали глиной, испекли в костре и съели. А старшой, обгрызая гусиную лапку, говорил Шурику:

— Ты не сердись. Ну, такое у нас правило. Всех новичков так испытываем. Иного целую ночь ждем. Лишь к утру является и без гуся. А ты молодец: двух приволок.

С той поры стал Шурик в ночном ровня всем другим. А розыгрыши и шутки над мальчишкой парни прекратили. Видно, стыдно им стало перед подростком. Решили: лучше подальше от греха.

19

Выполнять школьные домашние задания для Шурика — удовольствие. Его увлекал сам процесс узнавания, разгадывания еще неизвестного. Вот условие задачи, и надо решить, что получится. И решение может быть только одно, самое верное. Отклонения в расчет не принимаются. Приставив большой палец к подбородку, он раскачивает головой из стороны в сторону, будто нацеливается на верную мысль. Прибавить, убавить, разделить... Решил! Только теперь он позволил себе посмотреть на последнюю страничку задачника и сверил ответ. Правильно. Эта задачка побоку. Можно приступить к другой.

За окном вечерело. Длинные тени от деревьев перечерчивали улицу. Уже который раз ребята кричали ему:

— Шурик! Выходи! Вечернюю зорьку из-за тебя провороним. Клев прекратится.

Но даже любимое увлечение — рыбалка — в этот миг будто и не существовало для него. Он только затыкал уши, чтобы не слышать ребячьих голосов. Соседский мальчишка Лешка Головешкин наконец не выдерживал и врывался в дом.

— Ну что ты тут сидишь? — напускался он на Шурика. — Черви протухнут, рыба отойдет от берега.

— Сейчас, сейчас, две задачки осталось.

— А что ты решаешь? Этого и не задавали вовсе.

— Я попросил дополнительно.

— Чудак. Ну, мы пошли.

— Идите. Я догоню.

В тот вечер он впервые подвел ребят. Пообещал догнать, а сам и вовсе не пришел на реку. Нет, он не хотел их подводить. Он уже и удочки взял, и матери крикнул: «Я на Болву!» И как раз в этот момент в центре поселка ударил пожарный колокол. Пожар! Бросив удочки, Шурик выскочил на улицу. Увидел поднимающиеся над деревьями клубы дыма и помчался вдоль Щученки к березовой роще.

Школа! Горела школа. Пламя вырывалось уже из разбитых окон. Люди суетились, кричали, охали. Бежали с ведрами, с топорами и баграми. От пожарной бочки тянули шланг. Шурик увидел своего учителя Александра Тимофеевича Жукова — взъерошенного, с опаленной прядью волос.

— Книги! Книги! Спасайте книги! — кричал он.

С центрального хода можно было еще проникнуть внутрь школьного здания. Александр Тимофеевич, вынеся охапку книг, вновь бросился в вестибюль. Шурик решил не отставать от него. Никто и не заметил, как он скрылся в дыму. Двери классов уже лизали языки пламени. Александр Тимофеевич, согнувшись, пробежал по коридору. Ощупью нашел дверь в библиотеку. Распахнул ее. Дым немного рассеялся, заполняя комнату. Шурик увидел стеллажи с книгами. Много книг. Учитель торопливо снимал их с полок.

— Давайте мне, Александр Тимофеевич! Давайте мне! Я помогу.

Учитель обернулся на крик.

— Как ты сюда попал?

— Я за вами.

— Сейчас же марш домой!

Но Шурик уже подбирал упавшие на пол книги.

— Беги.

Держа книги перед собой в охапке, как дрова, Шурик побежал к выходу. Дважды он натыкался на стены. Ему уже не хватало воздуха, дым ел глаза. Рванувшись вперед, он споткнулся о порог и растянулся на крыльце. Книги выскользнули из рук и полетели на землю. Шурик быстро вскочил на ноги и стал торопливо собирать их, складывая тут же, на землю, стопочками. Люди выбрасывали из окон парты, выносили учебные пособия. Но огонь постепенно выживал их, и они отступали.

Шурик еще дважды вместе с учителем пробегал по коридору в библиотеку и дважды возвращался с охапками книг. Но потом огонь стал на их пути преградой. Учитель хотел еще раз проскочить внутрь здания, но его обдало таким жаром, что он отпрянул.

— Даша! Голубушка! — обратился он к подошедшей с полным ведром воды женщине. — Не пожалей, окати меня.

Он наклонился, и женщина вылила на него ведро воды. Учитель опять повернулся к школе и проскочил сквозь огонь. Шурика остановила женщина с пустым теперь уже ведром:

— Куда ты? Сгоришь!

Огонь, охвативший поначалу здание только с одного края, начал перекидываться и на другую сторону. Пожарные что есть силы нажимали на рукоятки насоса, качая воду. Но тонкая струя ее явно уступала в силе пламени. Шурик метался то с одной стороны школы, то с другой, беспокоясь за учителя.

Вдруг окно распахнулось, и в проеме показался Александр Тимофеевич с охапкой книг.

— Держи, Шурик! — крикнул он. — Я подавать тебе буду.

Шурик принял стопку книг, отбежав, положил ее на землю. Стали подбегать еще люди. Гора книг, местами обгоревших, все росла и росла на земле. Мальчишки оттаскивали их подальше от горящего здания.

— Тимофеич! — кричали, подбегая к окну и прикрывая платками лицо от жара, женщины. — Хватит! Сгоришь же!

Мужики силком выхватили учителя из проема окна, когда в школе уже начали рушиться стропила.

Тимофеич облился холодной водой из ведра, осмотрел ворох книг.

— Больше половины спасли, — сказал он устало.

До позднего вечера учитель с мальчишками разбирали книги, связывали их в стопки, уносили в поселковый Совет. Одну связку старательно отобранных книг Тимофеич дал Шурику.

— Возьми на сохранение. Отстроим школу — вернешь. Хорошо ты помог мне. Молодец.

Шурик вернулся домой с пожара весь в копоти, чумазый. Бережно поставил в уголок книги, пошел умываться.

— Где ж теперь учиться-то будете? — спросила мать.

Шурик посмотрел на нее с удивлением. В сутолоке, в азарте тушения пожара он и не думал об учебе. А мать напомнила: учиться негде, школа сгорела.

— Правда, как же теперь, мам? Все классы сгорели. Парт совсем мало успели вытащить.

На другой день Шурик с утра начал было собираться в школу, но мать остановила его:

— Не спеши. Забыл, что ли? Какие же уроки, если школа сгорела!

Шурик опустил на пол сумку, в которую складывал тетради и учебники.

— Ну, чего нос повесил? Плохо, конечно. Но не светопреставление же. Отстроят школу, опять пойдешь учиться.

— А сейчас? Что делать-то?

— Иди поросенку корма задай, — сказала мать.

Шурик понуро побрел в сарай.

А Федосия Осиповна подумала, что зря обидела сына: он спрашивал об учебе, рвался в школу, а она послала его поросенка кормить. Надо бы с ним поласковее, поддержать, помочь, когда он мучается, переживает.

Когда Шурик вернулся, мать ласково посмотрела на него, улыбнулась, мягко сказала:

— Не кручинься. Позанимайся пока дома. Уроки-то вам учитель задал?

— Да я их уже выучил.

— А ты повтори, — посоветовала Федосия Осиповна. — Повторение, говорят, мать учения.

Шурик достал учебники, присел поближе к окну, где было посветлее.

20

Книги в доме любили. И берегли их. Может быть, оттого, что отец с матерью плохо знали грамоту, они хотели, чтоб сыновья и дочери больше читали. Алексей Петрович и сам, когда выпадала свободная минута, любил посидеть за книгой, набраться, как он говорил, мудрости. Особенно часто брал в руки толстый потрепанный том в синей обложке. За долгие годы пользования корешок его истерся, тетради рассыпались, заглавный лист вообще отсутствовал.

Это было пособие по цементному делу, и Алексей Петрович не раз находил в нем ценные советы для своего производства.

И вдруг книга исчезла. Не то чтобы пропал из нее какой-нибудь лист или тетрадка. Нет, пропала вся книга, и нигде не могли обнаружить даже ее следов. Сначала отец искал ее один. Потом обратился за помощью:

— Не видала, мать, мою книгу в синей обложке? Все перерыл — как корова языком слизала.

— Да забудь ты про нее. Рвань рваньем, — успокаивала Федосия Осиповна. — Было б чего жалеть.

— Нужная, полезная вещь, — стоял на своем отец.

Шурик словно и не слышал их разговоров. Возился в своем уголке в недостроенной половине дома. У него стоял там самодельный переплетный станочек. К переплетному делу его приобщил школьный учитель Александр Тимофеич Жуков. Приспособления для переплета — вещь несложная, и Шурик сделал все сам: станочек для сшивания книжных тетрадей и пресс, чтобы зажать книгу перед тем, как ее обрезать. Переплетать книги стало его новой страстью.

Потерявшийся истрепанный том так и не нашли, и через неделю в доме перестали о нем вспоминать. Тем более что отец был вечно занят и мог уделить поискам только короткие минуты перед сном.

Нашлась книга так же неожиданно, как и потерялась. Утро того дня выдалось шумным. Алексей Петрович отмечал день рождения, и в большой дружной семье Головачевых готовили ему подарки. Дети советовались друг с другом. Старшие помогали младшим придумать что-нибудь интересное. И вот настал час, когда вся семья собралась вместе. Шурик принес новенькую, в прочном картонном переплете, довольно толстую книгу и с улыбкой протянул ее отцу.

— Это от нас всех, папа, — сказал он, поглядывая на сгрудившихся за ним сестер и братьев. — Крепкая, не порвется.

Отец вскинул на руки книгу, потрогал оклеенные материей корочки, полюбовался аккуратно заглаженным корешком.

— Спасибо! Сам переплетал?

— Сам.

— Отличная работа!

Алексей Петрович раскрыл том, перелистал несколько страниц и удивился:

— Так это ж потерянная мной книга! Неужели вы из этой рвани сумели сделать такую приятную и прочную вещь?

— Сумели, — ответил за всех Шурик. — Пришлось попотеть, но сделали.

— Ну, детки, этот подарок мне очень дорог. Еще раз спасибо вам, мои маленькие помощники.

Он ушел на работу в тот день в хорошем настроении. А младшие Шуркины братья и сестры тоже радовались. Это они помогали брату, разводили клей, склеивали порванные листы. В переплетенную книгу был вложен их совместный труд. В семье давно установился такой закон: делать все сообща.

21

Когда это было? Кажется, недавно. А сколько в Болве воды утекло за эти годы! Тогда в ее доме звенели ребячьи голоса. А теперь пусто. Федосия Осиповна прошла по саду к надворным постройкам. Все ей здесь было по-прежнему знакомо и мило. Почувствовав приближение хозяйки, закудахтали куры в клетке. Она вдруг вспомнила, что куры не кормлены, и выпустила их, широко распахнув дверь. И опять с удовольствием окунулась в заботы по хозяйству. Еще накануне у нее был приготовлен корм для птиц. Она налила в поилку воды, вынесла в старой кастрюле зерно. Вернулась в дом, неторопливо растопила плиту и поставила на огонь воду для щей. Сперва машинально, по привычке налила полную кастрюлю. Потом, подумав, часть воды выплеснула. Им двоим с Маней хватит и этого.

Справив дела, Федосия Осиповна села за швейную машинку. Хотя семья у нее теперь и небольшая, а шитья прибавилось. С начала войны она стала помогать соседям, обшивать их семьи. Стрекотала машинка, а Федосия Осиповна прислушивалась, не раздастся ли стук в окно, не скрипнет ли дверь. Каждый день после полудня появлялась на их улице почтальон Оля. Поддерживая рукой перекинутую на ремне через плечо тяжелую сумку, переходила она от дома к дому, вручала лично или кидала в открытые форточки окон газеты, письма. К Головачевым чаще, чем к другим. Газет и журналов они всегда выписывали много. До войны и письма приходили им часто. Писали из Подольска, из Коростеня и Горловки. В Коростене жил Александр, в Подольске работала Варя, а в Горловке средний сын — Сергей. Сейчас почты поубавилось. Писем вот уже вторую неделю нет.

Горя нетерпением, Федосия Осиповна часто выходила из дому навстречу почтальонше и ждала ее на улице. Оля вручала газеты и на безмолвный вопрос отвечала:

— А писем опять нет. — И ходко бежала к соседним домам.

Маня успокаивала мать:

— Время такое, мама, только не волнуйся — будет письмо, никуда не денется.

Вот и сегодня, завидя в окно почтальоншу, Федосия Осиповна поднялась и вышла из дому. Она смотрела, как бойко шагала девушка по просторной улице, перепрыгивала через канавы, обходила лужи и отдавала письма и газеты вышедшим навстречу людям, рассовывала их в почтовые ящики. Издали заметив одиноко стоявшую у ворот Федосию Осиповну, Оля помахала поднятым над головой конвертом. Сердце у Федосии Осиповны екнуло.

— Письмо! Вам письмо! — долетел до нее голос Оли.

Взяв дрожащими руками помятый конверт, Федосия Осиповна прошептала: «Спасибо» — и заспешила в дом. Письмо было от младшенького, от Коли.

— От Шуры опять ничего нет, — вздохнула она и, подсев поближе к свету, стала читать. Может, до Коли дошла какая-нибудь весть о пропавшем брате?

«Добрый день, дорогие мои мама и Маня!

Шлю вам горячий привет и массу наилучших пожеланий в вашей жизни, а главное — в здоровье.

Дорогие мои! Письма ваши получил и получил сорок рублей денег, за что большое спасибо. Больше денег мне не присылайте, потому что я буду получать сто рублей, а этого мне хватит. Я убедительно прошу вас — берегите себя. За меня не беспокойтесь, я буду себя беречь для вас и мстить ненавистному, озверелому врагу за наш нарушенный покой. Недалек тот час, когда фашистское зверье будет откатываться на запад, и тогда опять мы все заживем счастливой жизнью и будем строить коммунистическое общество.

Домой я теперь вряд ли заеду, потому что нахожусь не в том направлении. А потому прошу вас: не беспокойтесь за меня. Я жив и здоров, чего и вам желаю.

А пока до свидания. Целую крепко-крепко.

Ваш сын и брат Колька».

Внизу была приписка:

«Мария, береги маму. Не давай ей расстраиваться. Пусть она надеется и знает, что мы отомстим за ее слезы.

Колька».

Прочитав эту приписку, Федосия Осиповна улыбнулась. Беспокоится. Значит, помнит и ценит. Хороший он, заботливый и ласковый, ее последыш...

Она бережно свернула письмо и положила на стол, чтобы дочь, когда придет, сразу увидела его.

Мария пришла поздно. Но мать ждала ее, не ложилась спать и заставила прочитать письмо вслух, чтобы еще раз убедиться, что с ее Колей все в порядке, что он жив и здоров.

Вместе они прослушали по радио сводку Совинформбюро. Впервые было названо брянское направление. Значит, враг близко. Мария догадывалась об этом и раньше. Учреждения и предприятия в Дятькове уже эвакуируют. Сегодня начал сборы любохнинский завод, на котором она работает.

Мария все думала, как сказать об этом матери. Но Федосия Осиповна сама завела разговор об отъезде.

— Днем от Головешкиных Дуня забегала, — сказала она. — Многие уезжать собираются.

Дуня была уже не Головешкина, а Трошина. Задолго до войны она вышла замуж и растила теперь троих детей.

— И нам пора собираться, мама, — наконец-то улучила Мария момент, чтобы сообщить самое важное.

— Уже? — как о чем-то решенном, спросила мать.

Все эти дни она думала, как ей поступить. Соседи, получив уведомление об эвакуации, бежали к ней за советом. И она убеждала их, что не надо горевать, что бог с ним, с насиженным гнездом. Надо сберечь Родину, сберечь жизнь, а потом все опять наладится. А сама все еще не знала, уедет или останется сторожить этот посаженный вместе с детьми сад и такой родной, совсем недавно достроенный дом. Конечно, если поедет Маня, то надо уезжать и ей. В такое время лучше быть вместе с детьми.

Мария боялась, что мать будет плакать, покидая дом, что ей трудно расставаться с дорогими сердцу вещами. Но Федосия Осиповна собралась быстро, взяла только самое необходимое и не проронила ни одной слезинки. Вся ее жизнь связана была теперь с сыновьями, а сыновья находились на фронте, и она хотела быть им полезной и поэтому делала все, чтобы стать ближе к детям и внукам своим. Она молча обошла дом, постояла в каждой комнате. Вышла в сад, простилась с яблоньками, словно чувствуя, что видит их в последний раз, и, вернувшись в дом, решительно сказала:

— Я готова, Маня!

— Присядем на дорогу. По русскому обычаю.

Марии было жаль мать, у которой здесь, на Брянщине, прошла вся жизнь и которая вынуждена теперь ехать невесть куда, страдать и мучиться, терпеть невзгоды и лишения. Федосию Осиповну любили в поселке. Она была первой делегаткой женсовета, избиралась в поселковый Совет. Простая, отзывчивая женщина, она всем старалась помочь, охотно делилась с соседями чем могла, умела облегчить горе.

Они посидели с минуту, оглядывая родные стены. В доме все оставалось так, как было. Думалось об одном: придется ли еще вернуться сюда, уцелеет ли родное гнездышко?

Мария поднялась первая.

— Пошли, мама!

Протяжно скрипнула за ними дверь.

Впервые Федосия Осиповна уходила с насиженных мест.

Мария старалась сделать так, чтобы мать меньше переживала трудности переезда, чтобы суматоха эвакуации, горе и слезы людей не оказали на нее гнетущего впечатления. Сама Мария не поддавалась тревожным чувствам и, казалось, даже не думала о будущем. День в эшелоне проходил в заботах. На станциях она старалась раздобыть что-нибудь из съестного, достать кипятку. Если это удавалось, была довольна и весела. Улыбалась матери: все, мол, идет хорошо и они скоро будут на месте, а там уж не пропадут.

Федосия Осиповна смотрела на всю эту Манину суетню спокойно. Понимала, что помочь дочери ничем не может, и в свою очередь старалась облегчить ее положение тем, что вела себя тихо, не плакала, не донимала жалобами и упреками, как другие. Если с утра не было ни кусочка хлеба, она говорила:

— Ну и ничего, обойдемся. Кипяточком погреемся.

Оторванная от дома, от привычной работы и забот, она поначалу присмирела, замкнулась, ушла в себя. Но долго так продолжаться не могло, и вскоре оказалось, что бабушка Феня вдруг стала нужна всем. Тому присмотреть за ребенком, другому, занемогшему, подать кипятку, третьего приободрить, успокоить. И для всех у нее находилось нужное слово.

Маня обрадовалась, когда увидела, какой деятельной стала опять мать. «Вот и хорошо, — подумала она. — Теперь не пропадем. Мама все знает, все умеет. И у меня силы есть. Выдюжим».

Первое их временное пристанище в эвакуации — город Борисоглебск, крупный железнодорожный узел на пути к Сталинграду. Прибыли они туда в августе. Дни стояли жаркие. Нестерпимо палило знойное степное солнце. И только ночью, когда от реки Ворона тянуло приятной прохладой, можно было немного отдохнуть от непривычной и изнуряющей жары. Первое время жить пришлось на заводе, в закутке цеха, где работала дочь. Федосия Осиповна часто просыпалась среди ночи и долго не могла уснуть: одолевали невеселые думы. Как устроиться на новом месте, как узнать, где теперь сыновья, где дочь Варя?

Маня с утра до вечера на работе. Мать тоже вставала рано, одевалась и, наскоро позавтракав, уходила в город. Терпеливо искала, где бы снять хотя бы временное жилье. После долгих тревог и волнений ей все же повезло. Семья грузин, в которой приютили ее с дочерью, оказалась очень доброй и приветливой.

Квартира, новые люди принесли успокоение. У хозяев было двое детей, и Федосия Осиповна, переживая и мучаясь за внуков — детей Николая Артура и Оксану, оставшихся в Любохне, в оккупации, перенесла свою ласку на чужих ребят, привязалась к ним, как к родным. И они полюбили ее.

— Мы все живем для детей, — говорила она. — И на фронте бойцы бьются за них, чтобы им лучше жилось.

Но вскоре Маня принесла невеселую весть. Завод, на котором она работала, эвакуировали дальше, в глубь страны. Пришлось дочери искать другую работу. Она нашла ее в Поворино, в шестидесяти километрах от Борисоглебска. Пришлось Федосии Осиповне оставить гостеприимную квартиру и перебраться в Поворино к дочери.

Поворино сильно бомбили. Бомбежка всегда начиналась неожиданно, заставая мать и дочь в бараке, где они жили.

Федосия Осиповна не уходила в убежище. Едва появлялись самолеты, как она выходила из барака, останавливалась и, сжав кулаки, грозила врагу, которого теперь она могла реально видеть. Маня умоляла ее:

— Мама! Да пойми же ты: тут нельзя стоять! Убьют!

Федосия Осиповна не двигалась с места. Она стояла бледная, взволнованная и шептала:

— Дорогие мои сыночки! Что делают эти изверги! Крепитесь, мои дорогие. Пусть у вас хватит сил пережить все эти ужасы. Будьте твердыми, как камень.

Однажды бомба грохнула неподалеку. Вздыбилась, зашаталась земля. Маня бросилась к матери, повалила ее, закрыла собой.

— Мамочка, успокойся! Мамочка! — тихо шептала она.

Дома она сказала матери:

— С тобой невозможно, мама. Ты совсем не слушаешься. Того и гляди, бомбы на головы упадут, а ты ни с места.

Федосия Осиповна строго посмотрела на дочь.

— А им, думаешь, легче, сыночкам моим? Тут у нас только бомбы падают, а у них еще и пули свистят.

— И снаряды, и мины, — добавила Маня.

— Вот видишь. Так что нам еще можно терпеть. Живы ли они там, мои сыночки?

Не было дня, чтобы она не вспоминала всех своих детей: Шуру, Сережу, Колю и Варю. Она не таила от дочери горечь разлуки и тревогу за них. Но всегда старалась сдерживать себя, не плакать, понимая, что не на нее одну свалилась беда, во многих семьях были уже невозвратимые потери.

По вечерам, пригревшись у теплой печки, обращались они с Маней в мыслях к промелькнувшим годам. О многом вспоминали. А чаще всего — о трудных месяцах, пережитых семьей, когда Шура, учась в школе ФЗУ в Бежице, вдруг пропал.

— Как я тогда напугалась! — говорила Федосия Осиповна. — Ты-то маленькой еще была, не все понимала.

— Ну почему же? — не соглашалась Маня. — Я даже плакала, когда он без спросу на экзамены ушел. Весь дом обыскала — нет нигде. Мне страшно стало. Помнишь?

— Как не помнить? Мать все помнит.

22

Время было трудное. Страна восстанавливала разрушенное войной хозяйство. Окончив в 1923 году школу-семилетку, Александр оказался на перепутье. Куда пойти теперь? Хорошо бы на завод, к отцу! А может, податься в Брянск или Бежицу? Вдруг удастся поступить в техникум? Очень заманчиво!

Времени для размышлений много. С утра он убегал на Болву. Успевал выкупаться до завтрака. Перекусив, помогал матери по хозяйству. А потом собирал удочки — и опять на реку. Иногда не приходил и к обеду. Сварит с приятелями уху на берегу — тем и сыт.

В то утро, проснувшись, сестры обнаружили, что Шуры дома нет. Вроде на Болву он не собирался. Куда же ушел? Завтракали без него, и Федосия Осиповна беспокоилась, спрашивала то у Вари, то у Сережи, то у Мани:

— Шурик не сказал, куда ушел?

Те недоуменно смотрели на мать:

— Может, отец куда послал.

Но пришел с работы отец и на тот же тревожный вопрос матери ответил, что сына сегодня не видел и никуда не посылал. Федосия Осиповна встревожилась. Еще раз обошла весь дом. В недостроенной его половине метались с утра не кормленные кролики, Шурины питомцы. Нарвала на огороде и бросила им капустных листьев. Опять прошла по комнатам. Заглянула на печь, на полати и даже под кровать. Вспомнила, как однажды Шура уснул там с книгой. И тут же одернула себя:

— Что это я? Ведь большой уже Шура-то. Чего он под кровать полезет?

Она разослала всех домашних по поселку узнать у родственников и знакомых, нет ли у них Шурика. Но его нигде не оказалось. Мать решила идти в Бежицу к своему брату Михаилу Душину. Отец уговорил ее подождать до утра. Куда идти на ночь глядя?

Радостную весть уже поздним вечером принесли дети. Они страшно переживали исчезновение старшего брата. То и дело выбегали за ворота. Шуру увидели издали, хотя уже сгущались сумерки. Шел он уставший, еле передвигая ноги, весь в пыли. Варя и Маня понеслись ему навстречу.

— Шура! Где ты был? Мама совсем с ног сбилась. Искала тебя.

— Я думал, быстро. Туда и обратно, — оправдывался он. — Думал, до обеда управлюсь...

Сережа первым вбежал в дом.

— Нашелся, нашелся! — оповестил он. — Шурик нашелся!

— Где же ты был? — спросила мать после первых гневных слов. — Я уж надумала розыск объявить. Отец отговорил. Где был-то? Что молчишь?

— В Бежице, — потупясь, ответил он и поднял голову: самое главное было сказано. — Там наши ребята в профтехшколе учатся.

— Погоди, — остановила его мать. — До Бежицы же двадцать пять верст. Ты что, пешком?

— Сначала пешком, а потом подвезли. Хотел быстро управиться, да задержался.

— Господи, — вздохнула мать. — Куда тебя занесло! Измучился весь, поди?

— Зато в школу поступил! — с гордостью сообщил Шура.

— Неужели поступил?

— Да. Вот и документ имеется. Все, как положено.

Младшие братья и сестры с восхищением смотрели на Шуру.

— А как же он учиться-то будет? — волновались они. — Что ж, каждый день в Бежицу ходить по двадцать пять верст? Ведь без ног останется. Выдюжит ли?

Но вскоре все волнения прошли. Оказалось, что все не так уж и страшно. Жить Шура будет в Бежице у Душиных — родственников матери. Домой сможет приезжать на каникулы, а если захочет, то и по выходным дням.

Через неделю отец запряг Чижика, и мать отвезла Шуру в Бежицу.

Как ни рвался он в школу, а скучал по дому и каждый выходной приезжал в Любохну. Для сестер и братьев это были самые радостные дни. Они начинали ждать его с пятницы. Все поглядывали на улицу в окошко, потом, не вытерпев, выбегали из дому. Шура являлся вечером перед выходным. Наскоро ужинал и убегал к друзьям на Болву. Там у него своя компания: Леша и Дуня Головешкины, Аня Струкова, Поля Белоусова, Миша Трошин. Братья и сестры, не дождавшись Шуры, шли спать. Их час наступал утром.

Варя и Маня, проснувшись с рассветом, тихонько перебирались с печки на полати, где спал старший брат. Сначала они сидели спокойно. Шура дышал ровно. Темные волосы резко выделялись на белой наволочке.

Варя, заметив под подушкой книгу, тихонько потащила ее. Шура открыл глаза и улыбнулся.

— Ну что? Прочесть захотела? На, посмотри. — И он протянул ей книгу. — Только тебе ее читать еще рано.

— А тебе не рано? — обиделась Варя.

— Мне не рано. Даже в самый раз.

Он приподнялся на локтях.

— Эх, Варька, знала бы ты, какая это книга! «Овод» называется. Не наша. Перевод с английского. Но про революционеров. Я второй раз читаю и оторваться не могу. Слово себе дал: буду таким же, как Овод. Это не имя, а прозвище такое. Но главное не в имени. Главное — ненавидеть врагов и защищать друзей, служить революции, народу. Он смелый знаешь какой! Никого не боится. Его ищут, а он тут же рядом стоит. И твердый. Уж раз сказал, значит, все, отрезано. — Заметив, что Варя и Маня слушают его как зачарованные, продолжал: — Все. Решено. Буду воспитывать в себе волю. Чтобы, как решил, так и поступать. Вы думаете, воля — это что? Хорошо учиться — тоже волю надо иметь.

Шура откинулся на подушку, мечтательно уставился взглядом в потолок.

— А как он стреляет!

— Кто?

— Как кто? Овод! Ты что, забыла уж, о чем речь? Я тоже хочу учиться стрелять. У меня военные книги есть.

— Где ты воевать-то будешь? — усмехнулась Варя. — Война давно кончилась.

— Что ж, что кончилась? А сколько еще врагов у нас!

Варя потянулась к книжке:

— Дашь почитать-то?

— Погоди, — остановил ее Шура. — Вот уезжать буду, тебе оставлю.

Варя улыбнулась:

— Спасибо. Ты бы рассказал, как там, в Бежице?

— Очень хорошо, — охотно ответил Шурик. — Я даже не думал, что может быть так хорошо. Все подчинено одному: успеть за короткий срок побольше узнать. Знания, знания и знания. Вот, например, сопромат. Такая наука есть. Что ты знаешь о сопротивлении материалов?

— Сопротивление? — недоуменно уставилась на него Варя. — Этого мы еще не учили.

Шура безнадежно махнул рукой:

— Да и я со многими предметами впервые столкнулся. А новое узнавать интересно.

Сережа с Колей тоже проснулись, вслушиваются в разговор. И Маня поближе подвигается. Все льнут к старшему брату, хотят поговорить с ним.

Шура потянулся к своей школьной сумке.

— А черчение? Черчение у вас в классе есть?

— Нет, — созналась Варя, завидуя тому, как много нового узнал брат в училище.

— А я вот с собой чертежи привез. Тушью надо будет обвести. Черчение, сестричка, такое дело, оно — душа всему производству. Вот посмотри. — Он достал из сумки чертеж. — Придумал человек машину, рассчитал на бумаге. И люди на заводе сделают по чертежу детали. Много разных деталей. Потом соберут их все вместе, как показано на чертеже, и машина готова. Она уже живет, действует... — Он спрятал чертеж, застегнул ремень. Сказал недовольно: — Заболтался я тут с вами. А меня ребята на Болве ждут.

Варя с Маней не спорили. Их час прошел. И не без пользы. Сколько нового узнали! Варя глянула на закрывшуюся за Шуриком дверь и, запустив руку под подушку, нащупала твердый переплет книги.

Шурик уезжал ранним утром, и снова дом жил ожиданиями до следующего выходного. Так текли дни, текли годы. Казалось, что все уладилось. Отбушевали юношеские ветры. Ан нет. Снова гулко забилось сердце матери в тревоге за ее старшего сына. Знала она, что умел он быть и внимательным, и ласковым. И на тебе: какие-то неуемные силы вдруг поднимались в нем, увлекая невесть куда и заставляя на миг забывать и о доме, и об отце с матерью.

Случилось это в тот год, когда Шурик уже заканчивал профессионально-техническую школу в Бежице.

23

Бежица раскинулась на берегу красавицы Десны. Сразу же за городскими окраинами начинаются леса и перелески. Березовые рощи сменяются дубовыми. Между ними вклиниваются сосновые боры. За высокими соснами затерялась Стеклянная Радица. Деревня небольшая, места красивые. Но почему ее прозвали Стеклянной Радицей, Шурик не знал. Спрашивал об этом у местных парней, которые учились с ним в школе, но и они ничего путного сказать но могли. Одни уверяли, что воздух здесь прозрачен, как стекло. Оттого, мол, и деревня название такое получила. Другие вспоминали о стекольном заводе, размещавшемся неподалеку. Но большинство парней, живших в Стеклянной Радице, своими местами мало интересовались. Они мечтали о путешествиях. Страна огромна, есть где побывать и есть что посмотреть. Немало разговоров было в ту пору у ребят и о Китае. Полным ходом шла там антифеодальная революция. Почему бы не податься в Китай и не помочь рабочим и крестьянам избавиться от угнетателей? Юноши мечтали о подвигах.

Вот и сегодня собрались они в лесу возле Стеклянной Радицы, чтобы окончательно договориться о поездке. Больше всего упреков адресуется Шурику. Он еще не решил, поедет ли. А приятели донимают:

— Ты что, трусишь? Мямля ты, а не комсомолец! Говори: поедешь в Китай помогать братьям рабочим или нет?

Шурик во всем согласен с товарищами. Одно его смущает: как сказать дома о поездке? Если сказать правду, его не пустят.

— Да не могу я врать, — отбивается Шурик. — Ну не могу, не приучен.

Парни безнадежно машут руками и отходят к костру. Они уже не в первый раз приходят в лес под Стеклянную Радицу. Здесь в лесу построили шалаш. Собираясь в путешествие, тут они ночевали, пищу готовили на костре. И вот из-за пустяка, кажется, все расстраивается.

— А зачем врать? — возвращаясь к трудному разговору, спросил один из приятелей. — После выпуска собирались на экскурсию в Жуковку? Собирались. Вот и скажи. Будет почти правда.

— Да брось ты его уговаривать! — кричат от костра. — Трус он, вот и все!

Шура сдвигает темные брови, сквозь зубы говорит:

— Ладно. Согласен.

В то воскресенье он был невесел. Даже не пошел по обыкновению купаться на Болву. Сказал, что выпускников обещали свозить на экскурсию в Жуковку. Мать обрадовалась, стала собирать его в дорогу. Дала новый, недавно сшитый костюм. Провожали его всей семьей. Младшие братья шутили, смеялись, а Шурик все ниже опускал глаза.

— Да что это ты невеселый такой сегодня? — подивилась мать. — Школу кончаешь, специальность будешь иметь, к отцу на завод поступишь работать. Чего еще надо?

Шура молчал.

А на другой день встретил Сережа на Болве дружка, учившегося с Шурой в Бежице.

— Ты что ж не поехал на экскурсию?

— На какую экскурсию?

— Ну как же! Шура наш вместе со всеми на экскурсию в Жуковку уехал.

— Уехал все-таки?

— Уехал. Вчера проводили.

— Ну все. Это он не на экскурсию. Это он с парнями из Стеклянной Радицы путешествовать подался. Сначала наши города объедут, а потом в Китай отправятся — помотать китайцам воевать с буржуями. Меня они звали, да я испугался.

Сережа прибежал домой встревоженный, но сообщить новость матери не решился. Забравшись на полати, дождался, когда вернулась из школы Варя. Сестра не могла утаить страшную весть. Походила по дому и говорит:

— Мама, ты только не волнуйся. Шура наш вовсе не в Жуковку поехал, а в Китай убежал.

— Опомнись, Варя, в какой Китай?

— А такой! Они сначала по нашим городам будут ездить, а потом в Китай, воевать за свободу китайского народа.

Наверное, если б молния ударила в их дом, Федосия Осиповна так бы не взволновалась. Все в этот день валилось у нее из рук. Отец, придя с работы и узнав о случившемся, затосковал. Весь вечер просидел у окна, не шелохнувшись. Наутро с трудом поднялся, не дотронувшись до еды, ушел на завод.

Видно, эти переживания отца и заставили мать встряхнуться. Она вдруг собралась и поехала в Стеклянную Радицу. С трудом нашла родителей двух парней, с которыми уехал Шура. Когда шла, думала наброситься на них с упреками, что не уследили за ребятами, позволили им сманить ее сына. Но увидела убитых горем матерей и сама заплакала вместе с ними.

— Не замечала ничего дурного, — пояснила, будто оправдываясь, высокая худая женщина — мать одного из парней, бежавших вместе с Шуриком. — Как все, вечерами на реку бегали. Случалось, и ночевали там, чтоб утреннюю зорьку не прозевать.

Она сводила Федосию Осиповну в лес, показала шалаш, в котором жили ребята.

Вернулась Федосия Осиповна домой постаревшей, осунувшейся, будто не один день, а десятки лет провела в Стеклянной Радице. Утешения она там не нашла. Разве что разделила с другими матерями горе на троих. Отец пожурил: зря, мол, поехала. Но мать, промаявшись неделю в неведении, собралась в Дятьково. Решила объявить розыск. Пробилась к самому начальнику районной милиции.

— Понимаю, сочувствую, — сказал начальник. — А помочь пока не могу... Точнехонько запишу все приметы и передам, куда следует. Но страна наша большая. Где их искать? Это ведь что былинка в стогу сена. Скорее рассчитываю на благоразумие самих ребят. Помаются, помаются — и вернутся. Конечно, хватят горя, не без этого. Но впредь умнее будут.

Ни с чем вернулась мать домой. И словно чуяло ее сердце, что плохо, горько ее сыну сейчас.

24

С первого же дня Шурику не повезло. Понадеялся на своих новых друзей, а они и подвели его...

Железнодорожный транспорт в тридцатые годы работал с перебоями. Не хватало подвижного состава, не было паровозов. Поезда ходили редко и медленно. А пассажиров набралось более чем достаточно. Спешили по делам командированные, ехали крестьяне из деревни в город на стройки, на предприятия. Суетились спекулянты, мешочники, стараясь первыми протискаться к подножке.

На станции ребята полчаса метались от вагона к вагону, силясь пробиться сквозь толпу. Когда один из парней, поднырнув под вагон, попытался протиснуться к двери, здоровенный детина с испитым лицом, поросшим черной щетиной, так двинул его ногой по скуле, что он отлетел на шпалы.

А по вагонам уже метались человеческие фигуры, занимали места. Бородатый мужик с грохотом открыл окно, крикнул:

— Евсей, кидай сюда мешки!

Пока Евсей просовывал в окно пузатые баулы, Шурик, разобравшись в обстановке, подозвал приятелей.

— Одни мешочники в вагон лезут, — сказал он и кивнул на окно вагона. — Единственная возможность. Если упустим — все.

— Давай первым, — согласился его товарищ, все еще держась рукой за скулу. — Займешь верхнюю полку.

Шура мгновенно, не говоря больше ни слова, подпрыгнул, и ребята протолкнули его через окно в вагон.

Потом влезли в окно и остальные. Шура расположился на полке у самого потолка. На той, что отводилась для вещей. Но теперь он и это посчитал за благо. Решили спать по очереди. Шура снял новый пиджак, чтобы не измять, положил его в сторонке, ботинки поставил внизу, под столик, и уснул. Как в бездну провалился. Снилось ему, будто плывут они по океану на большом белом пароходе, впереди уже виден в туманной дымке берег, но тут оказалось, что это вовсе не Китай, а Южная Америка. И ребята ужасно расстроились, но Шура стал их утешать: мол, какая разница. И там люди борются за свободу. Идет мировая революция. Вот как закончится — вернемся домой. И вот он идет под пальмами в подаренном матерью новеньком черном костюме, на голове широкополая шляпа — сомбреро. А из белокаменного дома выбегает ему навстречу Варька. И первым делом цоп за шляпу. Шура за ней: отдай, не дурачься, дай маме в полном наряде показаться. А Варька крутится, как бесенок, в руки не дается. Потом бежать бросилась. Шура за ней. Бежит, ногами перебирает, а все стоит на одном месте. И чувствует: воздуху не хватает, все, сил больше нет...

Проснулся он от резкого торможения. Вагон сильно тряхнуло. На верхней полке жарища, духота. Спрыгнул вниз. Поискал ребят. Нет никого. Кругом чужие, незнакомые лица.

— А где те два пария, что со мной ехали? — спросил он. — Мы же втроем садились. Они на нижней полке сидели.

Какая-то тетка посмотрела на него, прижала к боку холщовую сумку, сердито буркнула:

— А кто их знает? Сбежали, видать. Контроль шел, так много народу словно ветром сдуло.

У него похолодело в груди.

— А как же пиджак? А ботинки? Как же я теперь?

— Отцепись! Чего пристал как банный лист? — Детина с черной щетиной на лице угрожающе придвинулся к Шуре: — Твоя беда, не наша.

Шура стал решительно протискиваться по коридору.

— Сходить, что ль, будешь? — Детина метнул на него взгляд и полез на освободившуюся полку.

Станция Бахмач после Брянска показалась пустынной. Отгромыхал по рельсам поезд, и перрон обезлюдел. Ушел в свою комнату и дежурный по станции. Шура остался один. Только новая ситцевая рубаха напоминала ему о доме, о том, как мать собирала его на экскурсию в Жуковку. Он вышел на привокзальную площадь и побрел вдоль заборов по улице мимо беленьких, уютных домиков, мимо садов с набирающими спелость яблоками. У последней усадьбы остановился. Куда теперь? Впереди степь... Сзади, теперь уже далеко-далеко, под Брянском, — родной дом. Подумалось, что братишки и сестренки, наверное, теперь забрались на печь и при свете коптилки доучивают уроки. Сережа рисует. Варя и Маня читают. А самый младший, второклассник Коля, заглядывает Варе через плечо: ему подай картинки. Эх, как хорошо очутиться бы сейчас дома, свернуться калачиком на печке и не думать ни о чем — ни о том, где ночевать, ни о том, чего бы перекусить. Но домой возвращаться нельзя. Сперва надо заработать денег, купить ботинки, костюм, такой же, какой был, чтобы мама не догадалась о пропаже.

Шура побрел к одиноко стоявшему сарайчику, примостился у стенки и задремал.

Под утро стал накрапывать дождь. Шура проснулся. Кто-то теребил его за плечи, и он не сразу понял, в чем дело. Когда понял, увидел перед собой парня примерно одних с ним лет.

— Ты чего здесь? — спросил тот.

Шура не отвечал. Только передернул плечами. Рубашка была мокрой от дождя.

— Ночевать, что ли, негде? — не отставал мальчишка.

— Нет, почему же? Просто я привык на свежем воздухе.

— Залез бы в сарай. Дверь открыта, и сена вдоволь. Я отоспался как бог.

Шура наконец пришел в себя. Сжал плотнее зубы, приободрился. Неловко же перед незнакомцем. Спросил:

— А ты здешний?

— Российский, — неопределенно ответил парень, но Шура не стал уточнять.

— Звать-то как?

— Митяем.

— Аа! Меня Шуркой зовут. Видишь, без одежки остался.

— В поезде, что ль, свистнули?

— Да.

— Случается. Куда теперь?

— Не знаю. Не решил еще.

— Отец, мать есть?

— Есть. Под Брянском.

— Дурак.

— Что?

— Дурак, говорю. Отец, мать есть, а ты неизвестно где шляешься!

— А ты? — в свою очередь спросил Шура. — Ты тоже, я вижу, не лучше меня.

— Я — другое дело. У меня ни отца нет, ни матери. Один. Мне податься некуда.

— Где же они?

— Померли. С голоду померли. Еще в двадцать первом году. Неурожай был. Мы в Поволжье жили. Все померли. Меня бабка увезла в Донбасс. Но и там не сладко было.

— Работать бы поступил. — Шурик перехватил инициативу.

— Больно ты умен! — присвистнул Митяй. — «Поступил». Не берут нашего брата. Молод, говорят.

— Как же жить будешь?

Митяй пожал плечами:

— Не знаю. Я работать хотел. Видишь? — Он показал на ноги. — Ботинки надо. И штаны все изодраны. Приглашал тут мужик в пастухи, да боюсь, один не справлюсь.

— Эх ты! Пойдем со мной, — решительно предложил Шура. — Я не раз в ночное ходил. Привычный. К тому же вдвоем веселее.

Митяй молчал. Был у него напарник, удрал. Может, этот тоже с подвохом?

— Ну, что молчишь? — торопил его Шура. И, догадавшись, усмехнулся: — Не бойся, не обижу. Гол как сокол. Вставай, пошли. Коров на заре выгонять надо. Слушайся меня — не пропадешь. Из любого положения можно найти выход.

Митяй согласился: он увидел перед собой рассудительного, дельного парня и во всем доверился ему.

— Пошли.

Они остались довольны, у мужика их накормили. И потом еда была каждый день. Они выгоняли коров с рассветом. Хозяйка давала им на обед полбуханки хлеба. На вечерней заре, когда они, усталые, возвращались, на стол для них ставилось по тарелке постных щей или отварная горячая картошка, иногда с подсолнечным маслом. Они не жаловались. Вот только денег прижимистый мужик не давал. А Шура совсем оборвался. Штаны истрепались, болтались одни клочья. Рубашка в нескольких местах поползла. Да и ботинки позарез нужны. И парни стали просить денег, как условились при найме.

— Да вы что? — взъелся хозяин. — Едите мой хлеб, можно сказать, задарма. За прогулки на свежем воздухе. И еще денег требуете? Не будет вам ничего.

На другой день, как обычно, они выгнали коров спозаранку. Митяй злился. Не столько за себя, сколько за товарища. Кулак проклятый! Видит же, что парень бедствует, так нет, заработанное не отдает.

— Давай отомстим этому живодеру, — предложил он.

— А как?

— Ну, это мне не впервой. Собирай скотину, погнали.

Они гнали коров по проселочным дорогам, по большакам, все дальше и дальше от хутора. Голодные коровы ревели, и Шура уже жалел, что согласился на такую месть. К вечеру вышли в степь.

— Теперь надо разогнать эту скотину, — сказал Митяй. — Ты половину гони в одну сторону, а я свою половину — в другую. Расшугай их как можно дальше, и вон у той сопки встретимся.

Они чуть не потеряли друг друга. Пока гоняли по степи коров, сгустились сумерки, и Шура с трудом отыскал сопку, у которой они решили встретиться.

— Зря мы так, — сказал он, когда они устроились на ночлег в старой риге.

— Чево? — не понял Митяй.

— Коров, говорю, зря угнали.

— Ничево, пусть помнит.

— Еще догонит да под суд отдаст.

— Ищи ветра в поле.

Прижавшись спиной друг к другу, они вскоре согрелись и уснули. Проснулись, как привыкли, с рассветом. И зашагали по степи. Вот тут-то и пожалели, что не захватили даже краюшки хлеба и не взяли ни капли воды. К полудню уже умирали от жажды, но до вечера им так и не встретилось даже маленького ручейка.

— Что за край! — возмущался Шура. — Ни озерка, ни родничка. Вот у нас на Брянщине — Щученка, Болва, Десна. А озера — Круглое, Зеркальное, Светлое. А родники. Они на каждом шагу. И вода холодная, прозрачная как слеза.

— Ой, замолчи! — сердится Митяй. — Не дразни!

К вечеру добрались до села. Напиться им дали. Из одной хаты сердобольная хозяйка вынесла миску картошки. Работы не нашли. С утра опять подались в поле. Сидели у старой копны, и Шура, как-то между прочим, сказал, что умеет неплохо плести из соломы шляпы.

— А ну, покажи! — заинтересовался Митяй.

Шура быстро сплел шляпу.

— Хороша, — одобрил Митяй. — Пошли в деревню. Продадим.

Первый же мужик, которому они предложили купить шляпу, спросил:

— А не краденая?

Шурик обиделся:

— Пожалуйста, я еще сплету.

И тут же, на виду, сплел еще одну шляпу.

— Эта мне подходит, — сказал мужик. — Айда покормлю.

К вечеру решили пробраться в город. По пути пропитание добывали, нанимаясь грузчиками, косарями. Но денег им и тут не давали, только кормили. А Шуре нужны были деньги. Лишь они открывали путь домой.

В Харькове им повезло. На первом же предприятии предложили работу. И оклад пообещали приличный. Но потребовали документы. Без этого, сказали, не примут. И тогда Шура решился. Зашел на почту и отправил домой письмо с просьбой, чтобы выслали какую-нибудь справку, подтверждающую его личность.

25

Федосия Осиповна продолжала энергично разыскивать сына. Она обращалась за помощью к родственникам в Бежицу, снова ездила в Дятьково в районное отделение милиции, где справлялась о Шуре. И все напрасно. Сын как в воду канул. Только раз получили от него коротенькое письмецо. Он сообщал: «Жив, здоров, обо мне не беспокойтесь». И все. А где он — об этом ни слова. Мать старалась не показывать своего горя. Она была волевым человеком, но с мягкой доброй душой. И сейчас старалась скрыть свою тревогу о старшем сыне, но выдавала себя. Невпопад называла Шурой то Колю, то Сережу, спохватившись, устало махала рукой, словно пыталась отогнать горе. Только через несколько месяцев от Шуры пришло второе письмо. Получив его, Федосия Осиповна обрадовалась, позвала детей.

— На, Варя, читай.

Сын писал:

«Здравствуйте, дорогие папа, мама, а также сестры и братья — Варя, Маня, Сережа и Коля!

Уехал я не очень далеко. Под Киевом, спасаясь от контролеров, сошли с поезда ребята, с которыми я путешествовал. Пропало все мое: и деньги, и новый костюм, и даже ботинки. Сейчас я нахожусь в Харькове. Берут на работу, но нужны документы. Мама, прошу: вышлите документы, хоть какую-нибудь справочку. Я заработаю денег, чтобы одеться, и вернусь домой.

Мой адрес: гор. Харьков, Холодная Гора, 36.

Ваш сын и брат Шурка».

Закончив чтение, Варя бессильно опустилась на стул. Федосия Осиповна заплакала. Но тут же спохватилась, утерла слезы платком, спросила:

— Что делать-то будем?

По-своему, молчаливо, переживал случившееся отец. Но тут он решил помочь матери советом:

— Какие ж он документы просит? Паспорта ведь у него еще нет. Может, из школы или из сельсовета бумагу какую взять?

— Да что тут про документы толковать! Какие документы? — торопливо заговорила Федосия Осиповна. — Ехать надо! Вот что! Ехать!

Посоветовавшись всей семьей, решили, что мать поедет в Харьков за сыном.

Харьков встретил ее слякотью, затяжным осенним дождем. Она думала, что Шура остановился у кого-нибудь из знакомых, и радовалась: все-таки в тепле. Вот сейчас она увидит его, приласкает и увезет домой. Спешила, не обращая внимания на дождь, не разбирая дороги. Но в доме, который указал в письме сын, оказалась биржа труда. Здесь регистрировали безработных, помогали им в трудоустройстве. При бирже было несколько комнат, где давали ночлег бесприютным. Федосия Осиповна растерялась: как же так? Где теперь искать сына? Она нашла начальника. Рассказала о своем горе. Вместе они просмотрели списки зарегистрированных безработных. Среди них сына не оказалось. Федосия Осиповна пришла в отчаяние. Ведь этот адрес в письме указан! Начальник успокаивал ее, говорил, что многие еще не зарегистрировались, придут вечером, тогда можно будет проверить.

Может быть, отчаяние и давало ей в тот день силы. Она решила не уходить, пока не найдет сына. Вышла на крыльцо, прикрыла платком голову от дождя. Мимо нее проходили люди. Она вглядывалась в лицо каждого, надеясь в ком-нибудь узнать сына. Стемнело. Пришли все, кто нашел приют в этом доме. Но сына ее не было. Мать опустилась на скамейку и горько, по-деревенски, с причитанием заплакала:

— Где же ты, мой сыночек? Кто тебя согреет, кто накормит, кто приласкает?

Шура увидел ее давно, да растерялся в первую минуту, спрятался за угол. Ему было стыдно смотреть в глаза матери. Так много горя он ей принес. Когда же услышал плач матери, не выдержал, вышел из укрытия, осторожно приблизился к ней.

— Мамочка, я здесь.

Словно из-под земли, донесся до нее родной голос. Она не поверила своим ушам, подумала, что чудится ей. Но сын уже обнимал ее, успокаивал:

— Мамочка, родная! Это я! Не плачь! И прости, если можешь, прости. Я не думал, что так выйдет...

Мать отстранила его, чтобы лучше рассмотреть. Да, это был ее Шурик, но в каком виде! В лохмотьях, на ногах тряпки, лицо осунулось от голода. Она прижала его к груди, обхватила обеими руками, боясь отпустить от себя.

— Пошли, — наконец сказала она.

Шурик слегка отстранился.

— Погоди, мама, — попросил он. — Надо еще Митю найти. Это мой новый товарищ. Мы с ним вместе по деревням скитались. Он так меня выручал. А сейчас он голоден, наверное. Надо хоть покормить его.

Они прождали до темноты. Но Митя так и не пришел.

— Что с ним произошло? — сокрушался Шурик. — Ведь он обещал прийти. И адреса моего у него нет. Надо хоть записку оставить.

— Что ж, Шурик, уже темно, — сказала мать. — Оставь записку и пойдем.

К ней вернулись прежние энергия и деловитость. Она раздобыла на рынке одежду и обувь. Сводила сына в баню. При этом не отпускала его от себя ни на шаг. Даже в бане она дежурила у входа, пока он не вымылся.

В вагоне она не спала. Сидела рядом и держала руку на голове сына, боялась, как бы тот снова не исчез. За окнами вагона мелькали поля, покуда видит глаз, тянулись бескрайние степи. Когда замелькали родные перелески, стеной встал по обе стороны железной дороги неоглядный брянский лес, лицо Федосии Осиповны просветлело. Теперь уже скоро, скоро дом. И не с грустью, с радостью возвратится она.

Вся семья с нетерпением ожидала возвращения матери с Шурой. Братья и сестры просыпались от каждого стука за окном. Все им казалось: мама приехала. И все-таки не уследили. Варя всего на минутку забежала к подружке. Да, видно, заговорилась. Побледнела, когда подруга сказала:

— Никак, ваш Шурка вернулся?

Опрометью выскочила на крыльцо. Шурик вошел в дом потупясь. Но никто и словом не упрекнул его. Братья и сестры наперебой спешили рассказать, что у них нового. Отец обнял, поцеловал. Шура очень изменился. Глаза ввалились, смуглая кожа обтягивала резко выступавшие скулы. Варя смотрела на него и не могла сдержать слез.

— Шура! — бросилась она к брату.

Потом, утирая ладошками заплаканные щеки, с ходу, будто Шура и не уезжал никуда, принялась рассказывать:

— Белоусова в институт поступила. Теперь в Брянске учится.

— А трое ребят уехали в военную школу, — вступила в разговор Маня.

Последняя новость, кажется, больше всего взволновала Шуру. Он оживился, пропало равнодушие в глазах.

— Вот молодцы! — воскликнул он. — Мама, разреши, я к друзьям сбегаю? Я сейчас.

И исчез. Едва дозвались к обеду. Вечером сестры все же улучили момент, стали расспрашивать, где он побывал, что видел.

Сначала Шура отнекивался, а потом разговорился, рассказал и о том, как садились в вагон, как остался он без одежды и без денег.

— Запомните, сестрицы, самое главное в жизни — никогда не врать. Я вот однажды обманул маму, а теперь совесть мучает. Пройдет ли это когда, не знаю. Сколько я книжек «проглотил», а основного не понял.

— И сейчас не понял? — уточнила Варя.

— Что сейчас? — рассердился Шура. — Теперь-то я ученый, да больно дорого обошлась эта школа. И для меня, и особенно для мамы. Никогда больше ее не обижу. Слово вам даю.

Они засиделись до сумерек. Сначала Шурик вспоминал, как бродяжничали они с Митей по украинским раздольным степям, рассчитывали, чтоб хватило одной картофелины на два дня. Как пригодилось ему искусство плести соломенные шляпы и лапти.

— Без этого пропали бы. А тут хоть кормились.

Мать уже давно звала их ужинать. А они все говорили и говорили. Вернее, говорил один Шура. И все с удивлением смотрели ему в лицо и жадно ловили каждое его слово...

Кажется, немного времени прошло с тех пор. А вот уже идет тяжелая, кровопролитная война, и мать опять ничего не знает о сыне. Полететь бы к нему, как прежде, да куда лететь и где искать? Никто не скажет...

26

На рассвете 5 августа 1941 года в районе речки Синюха 146‑й горно-строительный полк 44‑й стрелковой дивизии вступил в бой с передовыми частями 17‑й немецкой армии.

К этому дню на южном участке советско-германского фронта создалось критическое положение. В начале августа моторизованные корпуса 1‑й танковой группы противника прорвались к Первомайску — в тыл наших 6‑й и 12‑й армий. С того-запада в этот же район вышли войска 17‑й немецкой армии. Таким образом, подразделения 6‑й и 12‑й армий, не успевшие отойти из района Умани, оказались окруженными.

Начальник штаба 146‑го горно-строительного полка капитан Головачев ночь провел во втором батальоне, организуя противотанковую оборону. Он лично проверил готовность расчетов противотанковых ружей, заставил углубить пулеметные ячейки, на левом, открытом, фланге оборудовать эскарп. Вернувшись на командный пункт полка, он умылся студеной водой, зачерпнутой адъютантом прямо из речки. Отфыркиваясь, долго тер плечи, шею, грудь, смывая въевшуюся за сутки пыль. Вода струйками сбегала по спине, по животу, приятно холодила. Побрившись, капитан наскоро, без аппетита проглотил несколько ложек пшенной каши, принесенной бойцом и поставленной в котелке на сколоченный из неструганых досок стол. Сон сморил его. Он приказал телефонисту, сидевшему в углу у аппарата, разбудить его в случае необходимости, повалился на топчан, на котором сидел, и тотчас уснул.

Его разбудили через полчаса.

— Товарищ капитан! Товарищ капитан! — тряс за плечо дежурный телефонист. — Срочно. Из тыла полка.

Головачев взял трубку. Первые же слова, услышанные им, окончательно прогнали сон.

— Танки! Нас атакуют танки! — кричал, надрываясь, начальник тыла полка. — Товарищ капитан! Они появились внезапно. Они...

Телефонист долго еще тряс трубку, звал, посылал сигналы. Связь оборвалась.

— Где командир полка? — спросил Головачев у дежурного по штабу.

— Только сейчас звонил из первого батальона.

— Доложите, что я направился в тыл полка. Попытаюсь организовать круговую оборону.

Головачев бросил против прорвавшихся танков противника разведчиков полка, взвод охраны, хозвзвод и другие подразделения штаба. К полудню полк занял круговую оборону. Возвращаясь в штаб, Головачев заметил на взгорье группу бойцов, спешно зарывающихся в землю.

— Какой роты? — спросил он.

— Первой, можно сказать, непромокаемой, — отозвался боец и, выбросив лопату земли, поднял взгляд. Он узнал Головачева и доложил: — Сержант Попков. Готовимся встретить танки, товарищ капитан. Вся рота здесь, можно сказать.

От первой роты осталось всего два неполных взвода. Головачев обошел позиции, приказал срочно восстановить связь со штабом. Когда вернулся к Попкову, отделение уже заканчивало оборудование огневых точек. Капитан прыгнул в окоп.

— Молодцы! — похвалил он. — Вот везде бы так.

Сержант устало опустился на дно окопа.

— Сколько я этой земли за два месяца перелопатил, — сказал он, — одному богу, можно сказать, известно. А что толку, товарищ капитан?

— Жив остался — это самое главное. Родная земля тебя, можно сказать, сберегла, — в тон Попкову заметил Головачев. — И за это ей сердечное спасибо.

— Это-то так, — согласился Попков. — Жив, можно сказать, остался. И сейчас спрятаться от врага я, верно, спрячусь. А чем бить его? Ведь ежели я его не побью, он дальше пойдет. А бить нечем.

Головачев увидел в нише противотанковую гранату, бутылку с горючей смесью.

— Но ты, сержант, я вижу, кое-чем запасся, — сказал он.

— Э-э! Что это, — вздохнул Попков. — Две противотанковые гранаты, можно сказать, на отделение. Обе взял себе, чтоб даром не пропали. И еще две бутылки с горючей смесью. Одну напарнику своему отдал. Есть у меня тут надежный боец крепкой породы. Ну, что это! Самое большее, если повезет, подобьем два танка. А остальные? Остальные нас до смерти утюжить будут. Пулей их не возьмешь.

— Надо держаться, — только и сказал в ответ Головачев.

— Знаю, что надо. Будем держаться.

Пожелав старому знакомому успехов, капитан выбрался наверх и скорым шагом по лощине пошел к штабу полка. Издалека доносился надсадный рев танковых моторов.

«Только бы продержаться до ночи, — думал Головачев. — Только б продержаться».

Но до ночи продержаться не удалось. В полдень немецкие танки вышли на командный пункт полка. Капитан Головачев с группой бойцов из роты связи, разведчиками и несколькими оперативными работниками штаба пытался удержаться в еще накануне наспех вырытых окопах. Уже спрыгнув в окоп, вспомнил: в штабе остался ящик с ручными гранатами. Он возил его с собой про запас. «На черный день», — шутил всякий раз, укладывая тяжелый груз в машину вместе со штабной документацией. И вот этот черный день наступил.

— В штабе гранаты! В ящике. Сюда, живо! — приказал он подвернувшемуся под руку бойцу.

Гранаты разобрали мгновенно. Головачев отпихнул ногой пустой и не нужный теперь ящик. Ему досталось пять гранат. Одна связка. Всех, кто получил гранаты, он строго предупредил: по одной их использовать бесполезно. Только связками. И под гусеницу. Или в моторную часть. Он не был уверен, все ли выполнят эти его указания. Очень велик соблазн воспользоваться каждой гранатой отдельно. Все-таки пять ударов по врагу. Глядишь, одна из гранат попадет в точку. А то, что это будут для танков лишь пять булавочных уколов, многие еще не осознали тогда. Головачеву и самому стало вдруг жаль расходовать сразу все пять гранат. В лучшем случае он мог подбить один танк. А если промахнется, то и ни одного. И останется совершенно беспомощным перед защищенным броней врагом.

Нарастающий гул заставил его поторопиться. Под рукой не оказалось проволоки. Он поискал ее глазами. Взгляд упал на только что отброшенный ящик. Минуту назад он казался бесполезным. А сейчас? Ящик был скреплен проволокой. Сбивая в кровь руки, Головачев вырвал ее с гвоздями, туго обвязал собранные вместе гранаты. Попробовал, примеряясь: «Годится!»

...Темная громада танка повисла над окопом. Провозившись с гранатами, он чуть не прозевал врага. Теперь только один выход: опуститься на дно окопа и ждать. Если повезет и не засыплет землей, тогда один шанс — мгновенно бросить связку гранат вслед уходящему врагу. Скрежет танковых гусениц резанул по сердцу. За ворот струйкой посыпался песок. Но окоп выдержал. Только стало темно. Словно в одно мгновение день сменился ночью. И тут же посветлело. Значит, прошел. Головачев, спружинив, поднялся и метнул связку.

Взрыва он не услышал. По брустверу окопа полоснула пулеметная очередь. Больно обожгло щеку, он мешком свалился в траншею. Успел заметить, что над ним снова нависло черное днище танка. Разворачиваясь, он скрежетал гусеницами. На этот раз окоп не выдержал. Сверху обрушилась земля...

Очнувшись, Александр подумал, что танк все еще стоит над окопом. Было сумрачно. Потом он различил низкий купол неба и тучи, подгоняемые ветром. Он попытался освободиться от навалившейся на него земли, но только ощутил невыносимую боль во всем теле и застонал. Когда снова открыл глаза, неба уже не увидел. Но сверху приглушенно донеслись чьи-то слова:

— Эй, друг! Жив, что ли?

Какой-то боец спрыгнул в окоп, стал сбрасывать с него землю. Потом, взвалив на плечи, приподнял его и бережно переложил на бруствер. Вылез наверх сам, повозившись, поднес к губам Головачева флягу:

— Выпей, полегчает.

Головачев машинально сделал глоток. Вода оказалась с песком. А может, еще раньше в рот ему набился песок. Поэтому он сплюнул.

— Пей, пей, — настаивал боец.

Он сделал еще глоток. Песок захрустел на зубах, но он проглотил эту смесь воды и земли. Боец пошарил в темноте рукой, нащупал вещмешок и, приподняв Головачева, положил тугой комок ему за спину. Все это Головачев воспринимал как сон. Реальность началась с того момента, когда боец, наклонившись над ним, вгляделся в лицо, узнал его и воскликнул:

— Товарищ капитан?! Вы ли это? Вот, можно сказать, встреча...

Головачев открыл глаза, посмотрел на бойца и тоже узнал его:

— Попков... Ваня...

Он попытался подняться.

— Лежите, лежите, — остановил его Попков. — Вам надо отдохнуть.

С минуту они сидели молча.

— Это хорошо, что вы застонали, — сказал Попков. — А то бы я запросто, можно сказать, мимо прошел. А тут слышу: стонет кто-то.

Силы возвращались к Головачеву. В серой мгле он различил темный силуэт танка, застывшего метрах в пяти от окопа.

— Хорошо, что танки отбили, — с облегчением выдохнул он.

— Это ваш? — кивнул на танк Попков. — Я тоже один умиротворил. Жаль, что один, — вымолвил он. — Больше гранат не было.

Они прошли мимо подбитого танка. Головачев быстро отыскал командный пункт полка. Увидев его, командир обрадовался.

— Жив! Ты действовал дерзко. Молодец. Танковую атаку удалось отбить, но потери у нас большие.

27

Вскоре полк получил приказ отходить в район Умани. Головачев возглавлял группу бойцов, прикрывавших выход из боя. Всю ночь сдерживали натиск противника. Многие бойцы были ранены и передвигались с трудом. В короткой балке группа остановилась на привал. Поровну поделили имевшиеся в вещмешках запасы продуктов. Позавтракали. Перевязали раненых. Только к полудню соединились с полком. Головачев по привычке уточнил потери. В результате трехдневных упорных боев в полку оставалось около роты пехоты и несколько человек начальствующего состава. Вечером 10 августа 1941 года остатки полка были стянуты к штабу 12‑й армии. Здесь же, в районе Умани, к этому времени находились: часть штаба 6‑й армии, группа офицеров штаба 44‑го горнострелкового полка. Ночь Головачев использовал на то, чтобы как-то восстановить боеспособность полка. На пополнение рассчитывать не приходилось. Но он сумел раздобыть немного боеприпасов, главным образом патронов. Приказал точно учесть и экономить гранаты, против танков применять только связки.

Бой начался ранним утром 11 августа 1941 года. В вечеру выяснилось, что вся группа опять попала в окружение. Всю ночь разведчики искали брешь в войсках противника. Кольцо оказалось плотным. Командующий 12‑й армией генерал Понеделин, принявший на себя командование группой окруженных советских войск, поздно ночью собрал командиров подразделений и частей. Он объявил, что придется вести бой в окружении и одновременно готовить удар для прорыва позиций противника и соединения с войсками фронта.

Пять дней прошли в непрерывных боях. Сколько еще можно продержаться? На исходе боеприпасы. Нет продовольствия. После совещания командного состава группы генерал Понеделин принял решение создать отряд добровольцев для прорыва кольца окружения и выхода к своим. Головачев попал в состав этого отряда. Смельчаки получили задание: прорваться на запад, идти в направлении Белой Церкви, связаться со своими войсками, доложить обстановку и просить помощи для вывода из окружения подразделений 12‑й армии.

В ночь на 18 августа отряд из ста пятидесяти человек приступил к действию. Прорываться без поддержки артиллерии и минометов было трудно. К тому же командир отряда приказал экономить боеприпасы. Без нужды не стрелять. Бить по конкретной цели. Бой начался одновременно в нескольких местах. Генерал Понеделин на двух направлениях имитировал прорыв. Но у немцев оказалось достаточно артиллерии и минометов, чтобы накрыть огнем все три участка. В утру 18 августа отряд вышел из окружения, потеряв при этом своего командира и до половины личного состава.

Сержант Попков не отходил от Головачева.

— В трудный час, — твердил он, — старым, испытанным, можно сказать, бойцам лучше держаться вместе.

Головачев не возражал. Он еще не оправился от контузии и был благодарен сержанту за помощь.

Отряд в беспорядке двигался но глубокому оврагу. Наконец люди окончательно выбились из сил. Настало время подумать о еде. Никаких продуктов с собой у них не было. Рассчитывали на скорый выход к своим. Но голод, говорят, не тетка. Нашлись добровольцы, накопали в поле картошки. Со всеми предосторожностями развели в балке костер. В горячую золу зарыли крупные круглые картофелины. Ели с аппетитом, приговаривая: «Соли бы».

В этой тяжелой обстановке Головачев решил взять командование отрядом на себя.

— Давайте, товарищи, решим, — сказал он уставшим воинам, перекидывая в ладонях только что вынутую из костра картофелину. — Как быть дальше? Воинское подразделение должно иметь командира, его заместителя и штаб. Иначе оно не подразделение, а толпа.

Все молчали. Понимали, что капитан прав.

— Вот и командуй, — отозвался наконец один из командиров рот. — Мы только рады будем.

Головачев оглядел устало лежавших по склону балки людей. Среди них были и командиры взводов и рот, и офицеры штабов. Каждый мог командовать не хуже его. Но не сладкая это доля — распоряжаться судьбами людей, когда не знаешь, откуда грозит опасность и что ждет всех их уже за склонами этого оврага.

Он приказал сосчитать людей. Оказалось, что после ночного боя в отряде осталось восемьдесят пять человек. Он разбил их всех на две роты, назначил командиров. Под командованием сержанта Попкова создал взвод разведки.

— Разрешите получить задачу, — подошел к командиру Попков.

Головачев взглянул на подобранных сержантом бойцов.

— Что же, люди у тебя надежные. Прежде всего нам надо знать, заняты ли противником ближайшие населенные пункты по пути движения. — Головачев развернул карту. — Вот здесь и здесь.

Через полчаса в путь тронулось вполне боеспособное подразделение, выдвинув перед собой, как щупальца, разведку и охранение.

Три дня шли на север, к Белой Церкви. 23 августа, к исходу дня, сержант Попков принес первую весть о том, что Белая Церковь занята противником и бои идут под Киевом и Черкассами. Головачев понял, что существовало два кольца окружения. Вырвавшись из одного, они остались в другом и находились теперь в тылу противника. Надо идти к фронту. Ближе всего к Черкассам. В ту же ночь отряд повернул на восток.

Чем ближе к фронту, тем чаще встречались подразделения противника. С крупными силами они не вступали в бой, мелкие — уничтожали. Вскоре их засекли. Началось преследование. Ночью они отрывались от противника, но днем их опять обнаруживала какая-нибудь часть, и приходилось уходить, оставляя засады и заслоны. В конце августа, потеряв в боях еще несколько человек, они убедились, что в направлении Черкасс пройти им не удастся. Впереди — открытые степные просторы. Все видно как на ладони. Они стали доступны даже для авиации противника.

После совещания с командирами Головачев решил возвращаться обратно. В леса. Туда, где осталась основная группа. В пользу возвращения говорило все. Штабу армии легче связаться с фронтом. Его будут искать. Возможна выброска воздушного десанта или радистов для связи. А мелкой группой прорываться через фронт без поддержки со стороны своих войск — это все равно что идти на гибель.

В начале сентября отряд вернулся в тот лес, где оставался штаб 12‑й армии. Но там никого не оказалось. На отдых отвели один день. И вновь двинулись на восток, к Днепру. 10 сентября отряд вышел к реке в районе Чигирина. Разведчики установили, что по Днепру проходит немецкая оборона. Боевые порядки плотные, переправиться вряд ли удастся. И все же стали искать брешь для переправы. Ночью на одном из участков спустились на берег Днепра. Нашли старую лодку, несколько бревен. К утру весь отряд переправился на восточный берег. Но едва двинулись в путь, как убедились, что на левом берегу тоже немцы. Залегли на пшеничном поле. Не двигаясь, пролежали до ночи.

Когда стемнело, Головачев отвел отряд в степь, собрал командиров. Доложил обстановку.

— Мы сделали все, что могли, — говорил он. — Отряд и сейчас не потерял боеспособность. Но патроны на исходе. У нас нет связи. Мы не знаем положения на фронтах. Впереди — открытая местность. Скрытное продвижение отряда невозможно. Поэтому я принял решение идти дальше по лесным массивам Черниговской и Сумской областей. И выходить к своим будем не на Юго-Западном фронте, а на Западном.

28

Они снялись той же ночью. На переходе через шоссе разгромили обоз противника. Запаслись продовольствием, трофейным оружием, боеприпасами. Через несколько суток вошли в леса.

И сразу стало легче. Теперь они могли двигаться и днем. Мелкие группы и обозы противника уничтожали. В бой с большими подразделениями не ввязывались. Если же случайно сталкивались, быстро отрывались от противника.

Идти Головачеву было тяжело. Ныла раненая нога. Осколок мины сильно пропорол голень, и Головачев, ступая на перевязанную ногу, каждый раз чуть кренился набок и плотнее сжимал губы. Он старался идти так, чтобы люди, что шагали справа и слева от него, не видели, как ему плохо. И хотя каждый шаг причинял ему нестерпимую боль, ничего нельзя было прочесть на его загрубевшем, поросшем темной щетиной лице. Только глаза выдавали его. Но кто же будет заглядывать ему в глаза? Разве что беспокойный и заботливый Попков, добровольно взявший на себя нелегкие обязанности адъютанта? А Попков видел не только уставшие глаза. Он слышал, как стонал и скрипел зубами командир, забываясь коротким сном на привалах.

Девятые сутки они шли в одном направлении — на север. Еще когда всюду лежала степь, мечтали о том, чтобы поскорее начались леса. Тогда, считали, будет легче. Но вот они вернулись в леса. Старые, степные трудности отступили. Но вместо них пришли новые, лесные. Их стал одолевать голод. Раньше они находили пищу на картофельных полях, на жнивье. Пекли картошку, зарывая ее в горячую золу костров, жевали пшеничные зерна. Теперь приходилось питаться листьями деревьев, кореньями трав. Они ушли от торных дорог и от жилых мест, где можно было если не остаться переночевать, то хотя бы разжиться съестными припасами, подкрепиться. Теперь на их пути стеной стояли леса.

Головачев обрадовался, когда разведчики донесли, что встретили на поляне несколько домиков, скорее всего — лесничество. Он сам пошел посмотреть. Три домика стояли, тесно прижавшись друг к другу надворными постройками. Так в обнимку стоят друзья, долго не видевшиеся и вдруг повстречавшиеся. Полузаросшая тропка вела к ним из леса. На покрытой инеем траве не было видно ни одного следа.

— Здесь никто не живет, — шепнул ему на ухо Попков.

— Похоже, — отозвался Головачев. — Но все же не мешает убедиться. Если повезет, передохнем здесь часок-другой.

— Я мигом, — понял намек Попков.

Он тихо обошел постройки, заглянул в окна.

— Ни души, — махнул от крылечка рукой.

Головачев, держа наготове автомат, прошел к дому. Легонько ногой толкнул дверь. Она отворилась без скрипа. Через темные сени прошел ко второй двери, ведущей в избу, плечом приоткрыл ее. Просторная комната с большой русской печью казалась нежилой. Гладкий пустой стол посредине, плотно задернутые занавески на окнах.

— Есть кто живой? — глухо спросил Головачев, переступая порог.

За дощатой перегородкой что-то зашуршало, потом послышался тихий вздох и покашливание, и наконец донесся хриплый старческий голос:

— Как не быть, есть, есть живые.

Навстречу Головачеву вышел еще крепкий, жилистый старик в валенках, с пушистой реденькой бородкой и глубоко посаженными острыми глазами.

— Есть живые, — повторил он. — Как не быть?

Он с интересом глядел на Головачева, на его автомат, на шпалы в петлицах и красную звездочку на пилотке, почти совсем целую, только на одном луче с чуть выщербленной эмалью.

— А вы кто же будете? — спросил он, осторожно, будто ощупью, переступая на длинных, тонких ногах, обутых в старые подшитые валенки.

— Немцы у вас есть? — не отвечая на вопрос старика, спросил Головачев.

— А что же ты немцев боишься, коль ты при оружии? — спросил старик.

— Немцев я не боюсь, — ответил Головачев. — А спросил для того, чтобы знать. Потому что я не один. И чтобы вам вреда не наделать.

— А, вон оно что! — сказал старик. — Ну, коль так, отвечу. Немцев у нас нет. Были, да дня два как ушли. А вреда больше, чем они мне нанесли, уж никто не нанесет. — Живые, подвижные глаза его вдруг потускнели и налились гневом. — Да вы проходите, садитесь, — пригласил старик. — И ты проходи, солдат, — кивнул он стоявшему в дверях Попкову. — Так кто же вы будете? Боевая часть или так, отставшие? Идете с оружием, а если немцев встретите?..

— Встретим — примем бой, — сказал Головачев. — Потому как мы бойцы... Выполняем специальное задание, — вспомнил он посылавшего их группу генерала Понеделина. — И идем на прорыв для соединения с войсками фронта.

— Что ж, это понятно, — сказал старик. — Вижу, что на немца вы не похожи. Да вы садитесь, — снова пригласил он.

Головачев прошел к столу, пододвинул скамейку, сел. Старик примостился напротив на краешке грубовато сколоченной табуретки.

— Чем же мне угостить вас? — сказал он.

Медленно поднялся, пошарил в печке на шестке, потом спустился в подпол, достал и поставил на стол миску квашеной капусты.

— Ешьте, угощайтесь. Попозднее картошки достану, сварим.

— Спасибо, — сказал Головачев, загребая ложкой сочную, хрустящую капусту. — Только мы не в гости, за делом сюда пришли. Со мною люди. Можно ли нам отдохнуть тут у вас немного?

— А чего же, отдыхайте, — с готовностью ответил старик. — Я один во всех трех избах. Занимайте, располагайтесь. Немцы стояли, а для своих разве жалко! Вот я сейчас скажу вашим бойцам...

— Не надо, — остановил его Головачев. — Мой адъютант сам скажет, — кивнул он на Попкова.

Он впервые назвал Попкова адъютантом, хотя это, конечно, не соответствовало истине. Но он подумал, что объяснять старику все подробности и детали их взаимоотношений долго, да и ни к чему. А так короче и яснее. Да и убедительнее: мол, организованное подразделение это, а не разрозненные бойцы.

Попков ушел, осторожно прикрыв за собой дверь, а Головачев спросил:

— Что же, фашисты не тронули вас?

Лицо старика как-то дернулось, сморщилось, глаза затуманились, и он отвернулся.

— Не тронуть они не могли, — сказал он глухо. — Для них наш человек сам по себе враг... Потому что он русский... Три семьи тут жило. До войны. Теперь вот я один остался. Старуха моя за хворостом в лес ушла. Как раз немцы нагрянули. Она тут и возвращается. Слышу шум во дворе. «Пуф, пуф! Партизан!» Не стали разбираться, как я ни умолял. Тут перед домом и застрелили. Могилку видели у края леса? Это она лежит.

Да, Головачев видел эту могилку. Низкая деревянная оградка и деревянный же обелиск со звездочкой наверху, вырезанной из жести и покрашенный суриком. Он подумал тогда, что лежит тут наш боец, павший в боях с фашистами. А оказалось вон что!

— Ваша правда, — продолжал старик после минутной паузы, — меня немцы не тронули. А всех, кто помоложе, угнали. Не посмотрели, что женщины. Внучонок мой, Паша... Еще до войны несчастье с ним случилось. Ослеп он. По врачам возили. Обещали вернуть ему свет. Операцию назначили. А тут война. Когда немцы стали его мать забирать, понял он, что неладное что-то творится. Схватил мать за руку, не пускает. Так и его вместе со всеми увезли.

Смеркалось. Старик поднялся, достал из печурки коптилку, зажег и поставил на стол.

— Пойду ставни закрою, — сказал он и шагнул к выходу.

Вернулся Попков. Доложил, что бойцы и командиры отряда удобно расположились в двух просторных избах. Головачев решил лично проверить, выставлены ли часовые, договориться о мерах на случай внезапного нападения противника. Некоторые умаявшиеся за эти дни непрерывных скитаний бойцы уже спали. Головачев предупредил, чтоб в каждой избе постоянно бодрствовали дежурные, вовремя сменялись караульные.

Когда он вернулся в хату, старика в комнате не было. Попков, который дремал, облокотившись на стол, вскочил, кивнул на открытый люк в подвал. Вскоре оттуда поднялся старик. Он достал ведро картошки и, передавая его Головачеву, сказал:

— Вот все, что осталось. Ешьте на здоровье.

— А сами?

— Э, чего там, — махнул рукой старик. — Переживу. Мне немного надо.

Головачев велел разделить картошку по едокам, отнести в соседние избы. Вернувшись, Попков растопил плиту, поставил на огонь чугунок с картошкой. Вода в чугунке вскоре закипела, и приятный, щекочущий в носу запах разнесся по комнате. Головачев подумал, что нет ничего слаще горячей картошки в мундире, сглотнул слюну и стал устраиваться на ночлег. Он расстелил на лавке шинель, взял с этажерки и положил в изголовье пачку книг. Едва прилег, сразу же уснул.

29

Он спал по-военному чутко. Сквозь сон услышал дробный стук лошадиных копыт и мальчишеский голос: «Тпру, тпру, ты! Стоять!» Подумал: «Надо же, детство приснилось! Как я на Чижике в ночное ездил». Но рядом метнулась чья-то тень, и в проеме двери он увидел сгорбленную фигуру старика. «Куда это он?» — мелькнула мысль.

Головачев встал и вслед за стариком вышел из избы. У крыльца стояла привязанная лошадь и слышался приглушенный шепот.

— Пашка? Откуда ты? Иди сюда. Вот моя рука.

Перед стариком с вытянутыми вперед руками стоял мальчик, казавшийся в темноте совсем крошечным. Головачев понял, что это и есть внучок Паша.

— Откуда ты? — снова спросил старик.

— От них, — сказал мальчик. — Удрал. Они напились и спать легли, а я тихонько вышел, на Воронка и сюда.

— Ну, идем в избу. У меня тут народу много. Бойцы Красной Армии ночуют.

— Бойцы? — В голосе мальчика прозвучало удивление. — Десант, что ли, наши выбросили?

— Не десант, а к фронту пробиваются, — уточнил старик. — Пошли.

Головачев пропустил их вперед.

— И вас разбудили? — сказал старик, зажигая коптилку. — Вот Паша вернулся. От немцев убежал. Да вы небось слышали?

— Слышал, — подтвердил Головачев.

Мальчик был лет девяти. Тоненький, белобрысый. На ногах у него не было никакой обувки, голова непокрыта, и непричесанные волосы торчали во все стороны. В глазах его Головачев не заметил ничего отличного от других, зрячих людей. Разве только то, что они были неподвижны. Не реагировали на свет, на голос.

— За тобой погони нет? — спросил старик.

— Нет, — уверенно ответил Паша. — Воронок тихо шел. Это уже здесь я дал ему шпоры. Он и поскакал.

— Много немцев? — спросил Головачев.

— Не дюже, — ответил мальчик. — А вот наших много. Со всех деревень согнали. Освободить бы их, а? У меня нагана нет, а то бы...

Головачев посмотрел на мальчика. Подумал вдруг, что он же слепой. Как же он...

— Не пойму, — обратился он к старику. — Как же он... Он же слепой. Как же он дорогу нашел? Ведь до немцев отсюда километров пять, так вы сказали?

— А Воронок, — ответил старик. — Воронок его привел. Паша у нас свободно по лесничеству на Воронке ездит. И в соседние деревни, и так. Мы не препятствуем.

— Да, да, — подтвердил мальчик. — Воронок меня домчал. Я только шепнул ему на ухо: «Домой, домой». Он понимает.

— А дорогу к немцам найдешь? — спросил Головачев.

Мальчик колебался.

— Найду, — наконец сказал он. — Воронка попрошу, он найдет.

— Да я вас провожу, — сказал старик. — Если вы решили... Не уклоняться, значит, а долбануть их... Я провожу.

Он засуетился, засобирался.

Головачев приказал Попкову поднять отряд.

К деревне, где ночевали каратели, они подошли на рассвете. Времени для разведки и для размышлений не было. Поэтому ударили, полагаясь только на те сведения, которые сообщил мальчик. Головачев потом ругал себя за то, что поторопился: не разбудил и не допросил кого-нибудь из местных жителей. В общем-то удар пришелся по самому уязвимому месту гитлеровцев: по штабу и узлу связи. Но одну хату они прозевали, и фашисты, выскочившие оттуда, когда уже началась стрельба, открыли по нашим бойцам автоматный огонь. Вражеских солдат вскоре зажали в кольцо и уничтожили. Но и наш отряд понес потери. Несколько бойцов были убиты и до десяти — ранены.

Убитых со всеми почестями похоронили тут же в деревне. Легко раненные остались в строю. А четырех с тяжелыми ранениями принесли обратно в лесничество. Встал вопрос, как быть с ранеными. Они лежали прямо на полу в избе у старика на плащ-палатках, прикрытые сверху шинелями. Головачев смотрел на их бледные, искаженные болью лица и думал, как ему поступить. Самое верное, пожалуй, взять их с собой и нести на носилках, пока не удастся перейти фронт. Но это сильно осложнит и без того тяжелое положение отряда. При первой же стычке с немцами именно раненые могут оказаться легкой добычей врага. К тому же в отряде нет не только врача, но и фельдшера. Даже если раненых удастся уберечь от немецкой пули, они погибнут от ран. И эта смерть будет на совести оставшихся в живых.

От тягостных размышлений Головачева оторвал старый лесничий. Тихонько тронув его за рукав, он сказал:

— Выйдем на минуту. Дело есть.

Когда они вышли в сени, старик зашептал на ухо:

— Зря мучаешься. Оставь их на меня. Не бойся. Выходим. Вдвоем с Пашей выходим. Паша врача или фельдшера достанет. Ему тут деревни все знакомы. На первое время от немцев здесь спрячем. А подлечим — по деревням рассуем. Выходим. На ноги поставим. Еще воевать будут.

В другое время Головачев, может быть, и не согласился бы. Слишком стар и слаб был старик, а чтобы выходить раненых, нужны силы. Но иного выхода не было, и он с благодарностью пожал старику худую, костлявую руку.

— Спасибо, папаша! Век добра вашего не забуду.

— Ну, чего там, — застеснялся старик, — свои люди. Воюйте только там шибче.

В то же утро отряд покинул лесничество. Харчей, которыми они разжились в деревне, хватило ненадолго. Вскоре снова сели на голодный паек.

Сержант Попков по-прежнему старался держаться поближе к Головачеву. Когда остановились на дневку, он смастерил для командира шалаш. На костре постарался приготовить обед: суп из кореньев и несколько запеченных в золе желудей. Галантно пригласил:

— Пожалте, товарищ капитан, к столу. Хватит над картой голову ломать. Подкрепитесь — мозги, можно сказать, лучше работать будут.

Карту они недавно захватили у немецкого интенданта. Головачев страшно обрадовался, когда Попков принес ему эту находку. Он не очень внимательно слушал, что еще докладывает сержант. А Попков сообщил, что взяли они еще повозку с противопехотными минами и неплохо бы эти мины с собой прихватить.

— Хорошо, хорошо, — сказал Головачев и склонился над картой. Он увидел на ней еще не устаревшие пометки линии фронта.

Повозка теперь неотступно следовала за отрядом. Головачев не возражал. Мины могут пригодиться, а бросить их всегда успеется.

Сегодня он долго не мог уснуть. Все ворочался, вставал, опять ложился.

— Иван, — наконец позвал он. — Ты не спишь?

— Нет.

— Чего так?

— Да вот вспомнил родное село. Свою кузню. Она, наверное, сейчас для фронта работает. Дома и не знают, жив я или нет. И весточки не подашь. Последнее письмо, можно сказать, за неделю до войны отправил.

— А мне и посылать некуда, — вздохнул Головачев. — Не знаю, куда жена с сынишкой уехала. Если к матери в Алексеевку, то и там теперь могут быть тоже немцы.

— Ну, а родина-то ваша где? — Попков приподнялся с лежанки. — Там кто-нибудь есть? Отец, мать?

— Отец умер в тридцать девятом, — отозвался Головачев. — А мать жива. То есть была жива до войны, — спохватился он. — Родные места мои здесь, неподалеку, да ведь тоже под фашистами. Не знаю, жив ли кто. Мать, сестры, два брата. Ну, братья, скорее всего, в армии. А вот сестра Мария с матерью жила. Если под фашистами остались, туго им придется.

— Разве им одним? Всем, можно сказать, плохо.

— И всем нелегко, — согласился Головачев. — А им особенно. Поселок небольшой, найдутся предатели, скажут... А у нас в доме все коммунисты. Фашисты никого не пощадят.

— Оно, конечно, так, — подтвердил Попков. — Я вот все думаю: как же мы виноваты, можно сказать, перед своими родными, что допустили такое.

— Поздно разбираться, — с досадой ответил Головачев. — Сейчас воевать надо. А мы вот тут, вдали от фронта, врагу пятки щекочем. А ему от этого ни жарко, ни холодно. Может, даже приятно.

— Ну, уж приятно! Все-таки, можно сказать, урон наносим.

— Скорее на фронт надо. А как? Хоть пальцы грызи от бессилия.

Они замолчали. Головачев расстегнул карман гимнастерки, достал фотографию. Посмотрел сам, протянул Попкову:

— На, взгляни.

С фотографии смотрела молодая женщина с ребенком.

— Жена? — спросил Попков.

— Да! — кивнул Головачев.

— Красивая.

Головачев промолчал.

— А это сын? — опять спросил Попков.

— Вовка. Ух, разбойником рос! Не знаю, как сейчас. Лихое им досталось время.

— Парень крепкий, — успокоил Попков. — Выдержит.

— Перед войной жена ждала второго ребенка, — откровенно делился Головачев. — Не знаю, кто родился, сын или дочь.

— Сын, — уверенно сказал Попков. — К войне завсегда, можно сказать, сыновья рождаются.

— Да уж не к войне, — усмехнулся Головачев. — А в самую войну.

— Все равно. Это, можно, сказать, одно к одному.

Опять помолчали.

— Мы что ж, — спросил Попков, — я так понимаю, в ваши родные места идем?

— Придется заглянуть, — ответил Головачев. — Местность мне с детства знакомая. Легче будет фронт переходить.

— Конечно, — кивнул Попков.

30

6 ноября 1941 года, в канун всенародного праздника — 24‑й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, — отряд вышел в район Брянска. Лиственные леса уже поредели и просматривались насквозь. Головачев избегал их, держась поближе к сосновым борам. Теперь, когда он был в родных местах, все чаще преследовала его мысль о необходимости как можно скорее перейти линию фронта. Но где это сделать? На каком участке? И как дать знать об этом своим? Ринуться напролом, наобум лазаря, — значило рисковать отрядом, который он с таким трудом сберег. Нет, на это он пойти не мог. И все чаще приходил к выводу, что нужно искать партизан, а через них — связь с командованием фронта. Тогда можно спланировать операцию, организовать прорыв, сохранив при этом людей и нанеся урон противнику. Вот почему он уже неделю кружил по брянским лесам. Мороз сковал землю, леса притихли и опустели, а он все не терял надежды.

Брянские партизаны заявили о себе уже достаточно громко: рушились мосты, летели под откос поезда с оружием и солдатами, совершались сокрушительные налеты на тыловые базы и подразделения. Немецкое командование вынуждено было отдать приказ о запрещении военнослужащим ходить в одиночку, об усиленной охране мостов и дорог. Спешно создавались специальные карательные отряды. Все это отвлекало силы армий, нацеленных на Москву. Гитлер требовал немедленно покончить с «бандитами». Разведчики, которых Головачев посылал в деревни, отовсюду приносили приказы об усилении борьбы с партизанами, рассказывали о повешенных людях, на груди которых фашисты прикрепляли таблички: «Партизан». Значит, партизаны есть! Их надо только найти. И тогда — через линию фронта, к своим.

Кажется, он забыл об осторожности. Стал двигаться со своим отрядом днем даже вблизи крупных населенных пунктов. В отряде осталось не более полусотни бойцов. И все же, вооруженные трофейными автоматами, они представляли опасность для противника.

В ту ночь они разбили вражеский обоз. Захватили оружие, боеприпасы, продовольствие. Машины подожгли. Утром остановились на дневку в сосновом бору. На опушке выставили дозорных. Головачев разрешил развести костры для варки пищи только в глубине леса. Совсем недавно неутомимый разведчик сержант Попков порадовал его новым трофеем. Принес чистый блокнот и карандаш. Теперь Головачев после каждого боя аккуратно записывал потери противника в людях и технике. Он склонился над блокнотом, но не успел сделать необходимые подсчеты, как прибежал связной из боевого охранения:

— Товарищ капитан, немцы!

Каратели приближались к опушке леса на мотоциклах. Дозорные встретили их автоматным огнем. Спешившись, немцы залегли, но тут же, подгоняемые офицерами, вскочили и побежали вперед, поливая из автоматов огнем лес и поле и охватывая выступающий островком участок леса, где разместился отряд, справа и слева. Вдали, вне досягаемости автоматного огня, каратели устанавливали минометы.

«Все, — понял Головачев. — Сейчас забросают нас минами. Надо уходить».

Он приказал боевому охранению сдерживать противника, а сам, собрав отряд, повел его в глубь леса. Но не прошло и пятнадцати минут, как лес поредел и по отряду хлестнули автоматные очереди.

«Неужели окружили?» — подумал Головачев, падая на мерзлую землю...

31

Писем не было. Уехав из Любохны, Федосия Осиповна и Мария лишились связи с родными. А те, понятно, не знали, где сейчас мать и сестра. Из Горловки от Сергея тоже не было никаких вестей. Скорее всего, завод, где он работал, эвакуировался. Уехала в неизвестном направлении из Подольска и Варя. Получилось так, что они потеряли друг друга. Это обстоятельство еще более угнетало и томило Федосию Осиповну. Не умея скрывать своих чувств, она часто сетовала на то, что в столь трудное время не может даже получить весточки от своих разбросанных по стране детей. Номер полевой почты Николая они знали и писали ему ежедневно. Но ответа не было. А тем временем Николай искал их, писал секретарю райкома партии в Борисоглебск. Он знал об эвакуации завода, но не имел точного адреса родных.

Но однажды повезло. Почтальонша подала чистенький голубой конверт, и Мария удивилась: откуда же он шел, что даже не помялся? Сразу, не откладывая, она прочла письмо. Оно было от Сергея. Брат писал, что завод их эвакуировался в Сибирь. Сейчас производство уже налаживается. Путь их эшелона был очень тяжелым. Донимали бомбежки. Подолгу стояли на станциях. Особенно в Борисоглебске.

Мария читала машинально, не особенно вдумываясь в слова. Ее радовало уже то, что пришло письмо, что брат нашелся и все у него благополучно. И вдруг она словно споткнулась на слове «Борисоглебск». В каком Борисоглебске? В том самом, где жили они с матерью? Значит, Сережка был в Борисоглебске. Во всяком случае, его эшелон несколько дней стоял здесь на станции. Когда же это было? Мария посмотрела на дату. В том же месяце, когда и они с матерью сюда приехали. Когда они были заняты поисками жилья. Они с матерью ходили по городу в поисках квартиры, а эшелон, с которым ехал Сергей, в это время был на станции, ожидая отправки. И они не знали об этом. Сергей еще, наверное, сердился: чего долго не отправляют, почему задерживают? Он проехал через Борисоглебск, так и не узнав, что мама и сестра очень близко, около него.

Проехал, чтобы никогда больше с ними не встретиться.

Менее чем через год он погибнет.

Как же его письмо нашло их? Ведь Сергей не знал адреса. Придя домой, Мария с матерью долго гадали над этим. Пока не посмотрели на почтовый штемпель. Письмо пришло из Рязани. И все разъяснилось. Они писали в Рязань их общей знакомой Ане Минякиной. Туда же написал и Сергей. Это был единственный адрес, который еще действовал.

32

Высокий худой старик с большой взлохмаченной бородой появился в Любохне вскоре после полудня. Он не спеша прошел по улице, остановился около дома Головачевых, но во двор не вошел. Рита Головешкина-Трошина, посланная матерью к соседям за солью, как раз выскочила на улицу. Старик попытался остановить ее и даже спросил, живет ли кто у Головачевых. Но Рита испугалась и не остановилась, обежав старика стороной. Придя домой, она рассказала матери о странной встрече, объяснив причину своего испуга.

Усадьба Головачевых примыкала к дому Головешкиных. И были они всегда добрыми соседями.

Головачевы уехали давно. В их дом уже при немцах вселились другие люди. Старик об этом не знал. Это ясно. Кто же он?

Припав щекой к окну, Дуня Головешкина-Трошина, мать Риты, наблюдала за стариком, пока он не скрылся за деревьями. Она думала, что он ушел совсем. Но старик постоял на краю оврага, хотел было спуститься к речке, однако раздумал и повернул обратно. Второй раз он появился на их улице под вечер и лишь тогда решился постучать в дверь дома Головачевых.

Он пробыл в доме недолго. И когда вышел, она не заметила никаких перемен в нем. Ни в одежде, ни в походке. Куда же он теперь?

Дуня заторопилась, побежала к двери, спотыкаясь о забытые у порога ведра. Выскочила на улицу, но увидела только сгорбленную стариковскую спину. Заинтересовавший ее человек уже сворачивал в переулок.

Кто же этот старик и куда он исчез? Постояв в нерешительности, Дуня надумала сбегать в дом, где до эвакуации жили Головачевы. Но вовремя спохватилась. Дом на примете у немцев и полицаев. Стоит ли рисковать ради праздного любопытства? Бог с ним, со стариком. Откуда пришел, туда и уйдет. Успокоив себя такими рассуждениями, Дуня вернулась в свой дом.

А старик между тем, свернув в переулок, некоторое время шел по тропке вдоль поросшего ольхой и черемухой оврага, потом спустился вниз и, перейдя журчавшую речку, вышел в поле. Впереди, километрах в семи, виднелся поселок Цементный. У приземистого двухэтажного дома барачного типа он остановился, размышляя, заглянуть или пройти мимо. Приняв решение, резко толкнул дверь и вошел в дом.

Жили здесь Клячины — родственники Головачевых по материнской линии, и выбор свой старик сделал не случайно.

Рита Клячина сидела у окна и видела, как у их дома остановился прохожий. Еще раз взглянула попристальнее и решила: не к ним. Но когда старик вошел во двор, а потом рванул на себя дверь, ведущую в комнату, она даже испугалась. Хотя за эти несколько месяцев фашистской оккупации она на многое насмотрелась, вид неожиданного посетителя удивил ее. И черная, нечесаная борода, и висевшая клочьями одежда говорили о том, что он давно скитался по свету.

— Вам кого? — спросила Рита. — Мамы нет дома.

— Я подожду. — ответил старик и опустился на стул, придвигаясь к только что натопленной печке.

Он окинул живым взглядом комнату и увидел фотографии на стене. Подошел, стал рассматривать. Одна фотокарточка особенно привлекла его внимание. Это был семейный снимок, мать и пятеро детей. Три сына и две дочери.

Рита подошла сзади и стала заглядывать из-за плеча гостя на фотокарточку, стараясь догадаться, чего же он нашел в ней особенного.

— Ты что же, — обернулся к ней старик, — знаешь всех, кто изображен тут на снимке?

— А как же? — обиделась Рита. — Это наши родственники. Это вот, — показала она пальчиком, — тетя Феня. А это Варя и Маруся Головачевы.

— Так, — подтвердил старик. — А где же сейчас тетя Феня?

— Тетя Феня эвакуировалась, — сказала Рита. — А где она сейчас, я не знаю.

— А Варя?

— Варя до войны жила в Подольске. Сейчас не знаю где. Письма-то не ходят.

— Да, письма не ходят, — подтвердил старик.

Он отошел от стены, увешанной фотографиями, и снова сел на стул у печки.

— А где дядя Шура Головачев? — после некоторого раздумья спросил он.

— Дядя Шура сейчас воюет, — бойко ответила Рита. — Фашистов бьет.

Старик вдруг помрачнел, глаза его сузились, и глубокие морщины пролегли на лбу. С минуту он сидел молча, уставившись в пол. Внезапно тень набежала на его лицо, он вскинул голову и рассмеялся.

— А вот и не угадала! — с какими-то странными нотками в голосе сказал он. — Дядя Шура в данный момент как раз не воюет.

— Воюет! — настаивала Рита.

Старик приблизился к ней.

— Ну что ты упрямишься? — сказал он. — Мне-то лучше знать.

— Почему это лучше? — не сдавалась Рита.

— Потому, что я и есть дядя Шура. Дядя Шура Головачев, — уточнил он.

— Шу-тите! — с сомнением протянула Рита, от неожиданности отступая назад.

— Зачем же мне шутить? Я и тебя знаю. Ты Рита Клячина, дочка тети Нюры.

— Я-то Рита, — не сдавалась она. — Но вы не дядя Шура. И не обманывайте меня. Дядю Шуру я хорошо знаю. Он молодой. А вы старик.

Он опять засмеялся и так молодо прошелся по комнате, что Рита засомневалась: а может, и правда он дядя Шура? А гость все ходил по комнате и приговаривал:

— Старик — это ничего. Это поправимо. Вот сбрею бороду и опять буду молодым.

Рита не знала, как ей поступить. Признавать ли в этом бородатом посетителе дядю Шуру или не признавать? На ее счастье, дверь отворилась, и в избу вошла мать. Она скинула с головы платок, взглянула на старика и кинулась к нему:

— Шурка! Ты ли! Господи, откуда же? — Она расплакалась, расцеловала «старика», усадила к столу. — Ну, не томи. Говори, какими судьбами? Как жив-то остался?

— Долго рассказывать, — остановил поток ее вопросов Головачев. — Я и так вас заждался, а мне спешить надо.

— Куда спешить? Погоди. Поужинаем вместе. Голодный ведь? — И, не дождавшись ответа, решила: — Конечно голодный. И спрашивать нечего. Подвигайся ближе к еде.

Головачев поднялся со стула.

— Извините, но я и впрямь очень спешу. Товарищи ждут.

— Тогда хоть с собой возьми.

— Не надо. Всех нас все равно не накормите. Найдем пропитание. У нас своя служба.

— Ночь уже скоро. Оставайся, переночуешь.

— Спасибо. Я знаю, как опасно для вас и вашей семьи, — он кивнул на Риту, — оставлять в доме постороннего человека...

— Какой же ты посторонний?

— Все равно. Немцы разбираться не станут. Береженого, говорят, бог бережет. А нам с вами еще жить надо. Еще гнать немцев с родной земли. Вишь, они куда добрались. Если не мы, то кто же их прогонит?

— Ой скорей бы! Замучились.

— Тогда проводите меня до калитки. — Он шагнул к двери. Улыбнулся Рите: — До встречи, красавица!

Они остановились посреди двора.

— Какие новости? — спросил Александр. — Где фронт?

— Фронт далеко. Говорят, под самой Москвой. А в Москве парад был. Сталин речь держал. Сказал: скоро будет и на нашей улице праздник.

— Как? Скоро? Так и сказал?

— Да, так и сказал. Я листовку читала. Все точно передаю.

— Послушайте, — глухо сказал Головачев. — У меня к вам одна просьба. Может быть, самая важная. Если можете, помогите.

Он остановился, собираясь с духом, чтобы сказать самое главное.

— Мне нужна связь с партизанами, — наконец выдохнул он. — Как свет, как воздух.

Он ждал ответа, а ответа не было.

— Что же вы молчите?

 — Пойми меня правильно, Шура. Рада тебе помочь. Но не могу. Сама ничего не знаю. Люди осторожны. Никто жизнью зря рисковать не хочет. Да что тебе объяснять! Война.

— Значит, ничего? — устало спросил он.

— Попробуй поискать в Любохне, — посоветовала она.

— Среди соседей?

— Да.

— Рисковать мне тоже ни к чему, — сказал он. — У себя в доме я сегодня уже был. Второй раз появляться там опасно.

Сейчас он уже понимал, что надо уходить из поселка. Уходить, ничего не сделав, не найдя связи. Но задерживаться нельзя. Он и так сегодня допустил много ошибок. Слишком долго крутился возле своего дома. Да и зашел напрасно. Теперь его могут уже искать. А попадаться ему никак нельзя.

— Может, все-таки останешься?

Вопрос вывел его из раздумья.

— Нет, пойду.

— Ну, ни пуха тебе, ни пера...

Он шагнул на улицу и услышал, как тихо скрипнула за ним притворенная дверь. Куда теперь? Лучше всего к своим, в лес. Но прийти с пустыми руками? Разочаровать людей? Он так обнадежил их...

Вспомнился последний бой. Каратели захватили их в цепкие клещи. Отряд уже нес потери. Неужели не вырваться? Надо было задержать противника, а тем временем собрать кулак для удара. Но как это сделать? Время дневное. Лес хорошо просматривается. У карателей явное преимущество. Головачев приказал основной группе отходить, а сам взялся задержать фашистов. И тут к нему подбежал Иван Попков:

— Товарищ капитан, мины! Мы забыли про мины. У нас в повозке. Я заминирую, и наведем немцев на мины.

Головачев наконец-то понял, в чем дело.

— Действуй! — крикнул он Попкову.

Отряд с боем отходил в глубь леса. Головачев оглянулся. Где же Попков? Успел ли он установить мины?

Попков упал на землю рядом и застрочил из автомата.

— Все в порядке, товарищ капитан. Я оставил проход...

Они прошли по краю оврага, и Попков поставил на тропке еще две мины.

— Теперь бежим, — скомандовал капитан.

Попков прыгнул в повозку и погнал лошадь. Но тут случилось непредвиденное. Пуля попала в лошадь, и она свалилась замертво.

— Товарищ капитан! — крикнул Попков. — Бегите, я прикрою.

Укрываясь за деревьями, он стрелял из автомата. Очередь. Еще. Он нажал на спусковой крючок, а выстрелов не услышал. Вытащил обойму. Так и есть — кончились патроны. Он выхватил гранату. Одна. Последняя. Выбирая себе цель, он увидел повозку. Она стояла невдалеке, и к ней подбирались фашисты. Тогда он бросился вперед. Укрылся за деревом и метнул гранату. Она угодила в повозку. Попков упал на землю. Мощный взрыв потряс лес. Этот взрыв и спас их, помог уйти. Но итоги боя оказались неутешительными.

...Задумавшись, Головачев чуть было не наткнулся на немецкий патруль. Вовремя отскочил в сторону, по узкой тропинке между домами вышел на соседнюю улицу. Никак не мог избавиться от впечатления, что за ним кто-то идет. Юркнул во двор. И увидел: за ним шла женщина. Решил обождать в своем укрытии. Пусть пройдет.

Александр надумал возвращаться в Любохну. Миновал поселок и по лесистой местности, овражками, между кустами, пошел к Болве. Места с детства знакомы. По лугам вышел к Щученке. Отсюда и родная улица недалеко. Но он свернул в сторону. Не захотел дважды в день искушать судьбу. Дошел до дома своего дяди Тимофея Душина. Двоюродная сестра Глаша сперва не признала его, а потом обняла, расцеловала, усадила за стол. С ее помощью он сумел достать себе кое-что из одежды. У нее и остался ночевать.

А ранним утром постучал в дверь дома Головешкиных. Когда волнение от неожиданной встречи прошло, Дуня спросила:

— Ты что же вчера-то не зашел?

— А разве ты вчера меня видела?

— Конечно. Мне Рита рассказала о каком-то напугавшем ее старике. Я сначала в окно наблюдала за ним, а когда на улицу выбежала, старика уже и след простыл. Теперь-то я поняла, что это был ты.

Александр не раз потом вспоминал дни, проведенные у Головешкиных. Правда, бывал он у них не часто. Но Дуня сразу доверилась ему, рассказала, что связана с партизанами, достает для них белье, шьет маскировочные халаты. Она охотно согласилась помочь Александру, прятала оружие, которое он приносил, несколько раз укрывала его самого. Но главное — она связала его с партизанами. На другой день после прихода Головачева в дом к Головешкиным заглянул их сосед Чуков. С Данилой Чуковым Александр дружил с детства. Они быстро договорились и в ту же ночь ушли в лес к партизанам.

33

Первая пороша доставила партизанским отрядам в брянских лесах немало трудностей. Дороги и тропки, в осеннее время бесследно исчезавшие в лесах, теперь стали заметны. Даже одиночный связной, направляясь на базу, должен был долго плутать, петлять, как заяц, заметая след, чтобы не привести за собой карателей. Опытные бойцы так и делали. Но не все были опытны, не все понимали значение строжайшей конспирации и маскировки, и, более того, не все находили в себе силы и способности, чтобы придерживаться строго установленного порядка и правил. И в эти первые зимние месяцы неумение поддерживать твердую воинскую дисциплину оборачивалось иногда тяжелой бедой.

Командир одного из партизанских отрядов, во множестве появлявшихся тогда в брянских лесах, майор Глушко искренне обрадовался прибытию группы Головачева: вместе с Головачевым в отряд влилось много хорошо обученных, уже бывавших в боях с фашистами бойцов и командиров. По мнению Глушко, они-то теперь и сцементируют отряд, поднимут его боеспособность.

Головачев явился к Глушко и попросил взять его в отряд, помочь установить связь с командованием Западного фронта.

— Очень кстати вы пришли, — с улыбкой пожимая Головачеву крупную, мускулистую руку, сказал командир отряда. — Мы распределим ваших бойцов по всему отряду. Поставлю их во главе отделений, взводов, групп. Они составят каркас, на котором удержится любой кирпич.

— Я так и думал, — согласился Головачев. — Ребята у меня дисциплинированные, прошли фронтовую школу, не подведут. Конечно, моя задача — перейти линию фронта. Мы бойцы Красной Армии, и наше место там, в ее рядах. Но пока налаживается связь, идет подготовка к переправе, надеюсь принести вам максимальную пользу. К тому же помощь будет взаимной. Бойцы измотаны, поизносились. Им надо привести себя в порядок.

Командир отряда был рад, что нашел в Головачеве единомышленника. Он был откровенен:

— Мне нужно не просто сборище людей, а боевой отряд. А что сейчас? Иные считают, что если они партизаны, то вольны делать, что хотят. Просто не понимают, для чего нужно повиновение, с чем его едят. Ушел в разведку. Отклонился от маршрута, напоролся на карателей и едва унес ноги. А вернулся — о своем промахе ни слова. И потом оправдывается: «Я ж живой пришел и задание выполнил. Остальное только меня касается». Или на той неделе: послали человека в деревню. На явочной квартире — немцы. Он бежать. И прямым ходом в отряд. Привел за собой карателей. Пришлось вести тяжелый бой, менять базу. Да что я говорю, сам все увидишь, — сказал он, переходя на «ты». — Назначу тебя начальником штаба отряда. Все у тебя будут на виду. И связь с фронтом — в твоих руках. Как только появится реальная возможность перейти — переходите, не задержу. Правда, связи с Большой землей у нас сейчас нет. Рацию недавно при бомбежке разбило. Ну, думаю, сумеем новую рацию раздобыть.

Головачев слушал не перебивая. Он долго молчал и после того, как Глушко сообщил ему свое решение. Командир отряда смотрел на него, пытаясь догадаться, о чем думает этот измученный скитаниями по тылам врага, но такой сдержанный капитан. А Головачев, растревоженный откровенными признаниями Глушко, перебирал в памяти примеры из своей боевой практики, когда недисциплинированность, неумение повиноваться губили, казалось бы, вполне боеспособные подразделения. Да, к каждому бою с таким врагом, как гитлеровская армия, надо готовиться всерьез. Тут на авось не возьмешь. И партизанскому отряду, если он намерен не отсиживаться в лесах, а наносить удары по врагу, прежде всего нужна дисциплина, нужна организация службы. И он, кадровый офицер, конечно, может помочь, обязан помочь.

Решительно взглянув в хмурое обветренное лицо Глушко, Головачев улыбнулся и положил ладонь на сбитый из березовых бревен стол:

— Согласен!

Глушко встал, схватил Головачева за руки, притянул к себе, крепко, по-мужски обнял:

— Вот это по-братски. По-фронтовому.

Через минуту они опять сидели за столом и обсуждали положение в отряде уже как люди, одинаково ответственные за его судьбу.

В тот же день Головачев приступил к исполнению своих обязанностей. Прежде всего он взялся должным образом поставить караульную службу, охранение, разведку, завести необходимую документацию. И сразу же назрел конфликт. Командир взвода разведки, храбрый, но горячий парень по прозвищу Динамит, с несколькими бойцами решил прогуляться в соседнюю деревню. На выходе из леса дозорные остановили его, потребовав назвать пароль.

— Какой еще пароль? — отмахнулся разведчик. — Разве вы меня не знаете?

— Знаем. Но начальник штаба распорядился: у всех спрашивать. Кто не скажет — возвращать.

— Вот развелось начальников, — ворчал командир разведки.

34

Шагая по заснеженному лесу, Александр Головачев думал, что в общем-то в отряде собрались хорошие люди, смелые и отчаянные, готовые сделать все для победы над врагом. А главное — дисциплина и организация! Нужно только, чтобы люди поняли ее значение, жизненную необходимость. Всего две недели Головачев в отряде, а уже вжился в его ритм, нашел общий язык с людьми.

— Товарищ капитан! — окликнул Головачева сержант Попков. — Разрешите доложить: обнаружил нарушителей лагерной тишины, можно сказать.

Александр улыбнулся. Он был рад увидеть своего боевого товарища. К тому же он любил шутку, а в обращении Попкова, в его лукавой, застывшей в уголках губ усмешке угадывалась шутка.

— Что за нарушители? — спокойно, не давая понять, что догадывается о подвохе, спросил Головачев.

— А вы послушайте. Слышите: «тук, тук, тук»?

— Дятел! — воскликнул Головачев. — Вот это новость! А я и забыл, как он стучит. Ну, брат, прямо подарок. Бой, смерть, драка, а жизнь идет. Дятлы стучат. Философия!

— Э-э! Еще не все, — продолжал Попков. — Вчера я белку видел. Иду, вдруг на плечо шишка упала. Я — туда, сюда. Кому, думаю, поиграть со мной захотелось? А сверху снежок посыпался. Я и догадался. Задрал голову, а она с ветки на ветку прыгает. Да еще, наверное, думает: «Что за бессовестный народ, шум на весь мир подняли, палят, стреляют, из гнезда, можно сказать, выгнали».

Теперь они шли рядом, любуясь красотой зимнего леса.

Красив брянский лес в любую пору. Но какая-то особая прелесть, чарующая таинственность присуща ему зимой. Как сказочные великаны, стоят в белых шапках сосны. Нежным инеем покрыты ветки осин и берез. Будто кокетливые красавицы, припудрились ивы. Кажется, все дремлет под белым пушистым одеялом, все замерло до весны. Но стоит присмотреться, прислушаться, и лес сразу оживет, наполнится красками, звуками, тенями. Там стукнет дятел, тут пролетит сорока и усядется на самую макушку березы, стряхнув иней с оголенных ветвей. А вот вылезла из дупла и спустилась вниз на разведку шустрая белочка. Еле пробирается по глубокому снегу. Где-то близко ее кладовая, полная припасов, а попробуй найди.

Белочка торопливо роет снег, приподнимается на задних лапках. Непривычные для зимнего леса звуки тревожат ее. Лязгнул затвор винтовки. Белочка насторожилась, прыгнула поближе к стволу дерева. Далеко, в восточной стороне леса, протяжно провыла и разорвалась мина. Белочка среагировала мгновенно. Она уже в дупле. Чуть торчит наружу ее острая мордочка. Кажется, все стихло. Можно вылезать. Но нет. Заунывный гул доносится сверху, где сомкнули свои могучие кроны деревья. Гул нарастает. Немецкий самолет-разведчик кружит над лесом. Любопытная белочка осторожно высунула из дупла мордочку, нацелилась глазом и ухом, смотрит и слушает. Нет, не нравятся ей новые звуки, наполнившие зимний лес. Белочка фыркает и скрывается в дупле.

Головачев и Попков улыбаются.

— Осторожна. Не в пример некоторым нашим бойцам, — замечает Головачев.

— У нее единственная защита — спрятаться, — оправдывает зверька Попков.

Они подходят к командному пункту. Чернеют буграми землянки. Еще вчера Головачев распорядился замаскировать их лапником, присыпать снегом. Но комендант лагеря, видно, понадеялся на ненастную погоду, решил, что за ночь природа сама припорошит лагерь снежком. Теперь комендантский взвод исправляет ошибку. Справа над лесом все еще гудит самолет-разведчик. Головачев представляет себе, как тщательно фотографирует он все мало-мальски подозрительное. Потом в лаборатории проявят пленку, сделают отпечатки. И в гитлеровском штабе будут ломать голову, расшифровывая снимки. Что бы им такое подбросить, чем спутать карты? Создать ложный командный пункт? Тяжеловато. Не одолеть. И командира и штаб больше всего волнуют сейчас дороги. Слишком приметны они на белом полотне снега. Надо увести дороги в сторону. Пусть они теряются в лесу, где ничего нет, где пусто. Партизанам придется дать крюк, возвращаясь на базу, но зато они гарантируют себя от налетов фашистской авиации.

Уже знакомый командир взвода разведки дожидался Головачева у штабной землянки.

— Товарищ капитан! — с ходу начал он. — Есть план одной операции.

— Вы их теперь будто блины печете, эти планы, — шутливо отозвался начштаба.

— Нет, правда. Предлагаю разжиться рацией. Или питанием к ней.

— Что, что?

— Рацию, говорю, есть шанс заиметь. Наша-то не работает.

— Докладывай, — согласился Головачев, спускаясь в землянку.

Разведчик протиснулся за ним в узкие двери.

— В тот раз, когда мы «языка» привели, — сообщил он, — ребята засекли в одной избе рацию. Пробиться к ней не сумели, но в окно видели радиста. Он лихорадочно передавал что-то, — наверное, сообщал о нашем налете.

— Почему не доложили по возвращении? — нахмурившись, спросил Головачев.

— Так доложил самое главное. «Языка» представил. А это, считал, пустяк. Потому как даже гранаты бросить не догадались.

— Пустяков в военном деле не бывает, — строго заметил Головачев. — Так что в следующий раз будьте поточнее. А за дельную мысль спасибо. Рация позарез нужна. Я подумаю.

Оставшись один, Головачев решил, что предложение разведчика, пожалуй, стоящее. Но как ни размышляй, а выходит, что без детальной разведки не обойтись. И лучше всего пойти в поселок ему самому. Он местный: и людей и поселок знает, сумеет в случае беды укрыться у друзей.

Именно на таком решении он настоял перед командиром отряда. Уступил лишь в одном: согласился взять себе в напарники Ивана Попкова. Они вышли из лагеря на рассвете и вскоре после полудня вошли в поселок вместе с возвращавшимися с базара местными жителями.

После того как хозяин ушел в партизанский отряд, в доме Чукова осталась жена с детьми. Еще на околице Головачев условился с Попковым, что тот войдет в дом Чуковых и с чердака будет наблюдать за всем происходящим на улице. Головачев же, не задерживаясь, прямиком направится к Душиным.

Глаша Душина сидела в комнате одна, разбирая старую одежду, когда распахнулась дверь и вошел Александр.

— Здравствуй, сестренка, здравствуй, милая! — приветливо улыбаясь, сказал он. — Бросай свое барахло, есть дело поважнее.

— Ой, Шурка! — вырвалась из его объятий Глаша. — Откуда ты? Мы тебя и не ждали.

— Где был, там меня уже нет, — шутил Александр. — А если к тебе явился, выходит, припекло. Дело есть! — уже серьезно повторил он.

— Да теперь без дела к нам кто же сунется? — вздохнула Глаша. — Опасно. Каратели понаехали.

— Значит, я к самому времени подоспел?

— Да уж куда лучше. Дорогой тебя никто не приметил?

— Нет, кажись. Я осторожность соблюдал. А в случае чего я ведь здесь не чужой, пришел к родным, к своей двоюродной сестре. И сам местный житель. Как-нибудь отбрешусь.

— Гляди, тебе видней.

— Ну, ладно. Шутки в сторону, — снова посерьезнел Александр. — Сходи-ка, Глашенька, к Насте Симкиной. Пусть мигом сюда явится. Конечно, со всеми предосторожностями.

Мужа Насти — Костика Симкина — немцы завербовали в полицию. Дядя Костик был человеком тихим, запуганным и на вид даже глуповатым. Александр знал его хорошо. И думал, что глуповатым он только прикидывается. Когда Головачев приходил из леса к Симкиным, Настя смело оставляла его у себя дома. Верила, что Костик никогда не выдаст его. Александр тоже был уверен в этом.

Тетя Настя пришла быстро, хотя и не догадывалась, зачем ее зовут. Увидев Александра, она поняла, зачем ее позвали, и обиделась. Ведь Головачев бывал у нее, когда скитался в поисках партизанского отряда. Заходил и позже, если появлялся в селе. Почему же сейчас он обошел ее дом? Едва переступив порог, Настя начала с упрека:

— Что же ты, Шура, нас забывать стал? Аль разбогател? Аль в жизни твоей счастливый поворот вышел?

— Думал к вам зайти, — ответил Александр. — Но потом решил, что так будет лучше для дела.

Настя пришла с картами. Тут же разложила их на столе.

— Давай, соколик, погадаю, — с улыбкой повернулась она к Александру.

— О чем же вы гадаете? — спросил Головачев.

— О чем? Одно теперь гаданье — когда война кончится.

— Ну, что ж, — согласился Александр. — Гадайте. Это даже хорошо для конспирации, что вы карты взяли.

— У меня рука легкая, — сказала Настя, подвигаясь ближе. — А все же по картам тебе выходит дальняя дорога и пиковый интерес.

— Ну, к делу, к делу. Есть у меня одна мысль: хочу махнуть через фронт.

— Далеко ведь до фронта-то.

— А надо.

— Мы, бабы, плохие тебе в этом деле советчики, — сказала Настя.

— Не скажите, — улыбнулся в ответ Александр. — Бабы тоже в наш век стали зубастые. Палец в рот не клади. Ну, ладно. Вы гадайте, а я пока вам одну просьбу выскажу.

В комнате было холодновато, и Симкина закуталась в шаль.

— Зачем так рискуешь? — упрекнула она Александра. — Днем на виду у всех в поселке появляешься. Тебя ж здесь каждая собака знает.

— Нужда есть, тетя Настя, — успокоил ее Александр. — К тому же проверено: даже племянница Рита Клячина не узнала. Видите, какую бородищу отрастил? Старик стариком.

— Ты что, серьезно задумал через фронт идти? — спросила Настя.

— Вполне. Поэтому связь нам позарез нужна. Без связи все одни разговоры. Утопия.

По ответам, по коротким репликам Головачев чувствовал, что они хорошо понимают друг друга. Тетя Настя не подвела. С ее помощью за два дня он разведал подступы к дому, в котором размещалась рация, узнал режим работы радиста, порядок смены часовых. Операцию назначили на полночь...

35

К утру партизаны доставили исправную рацию в расположение отряда. Головачев, лично руководивший операцией и не спавший всю ночь, тотчас же приказал вызвать бойца-радиста.

— Вот, — сказал он, указывая на рацию. — Поступает в твое распоряжение. Изучай, налаживай. К полудню доложишь.

До полудня Александр не утерпел. Снова радиста вызывать не стал, а сам пошел к нему в землянку. У входа в нее уже толпились партизаны из группы разведки.

— Что ж, друзья, — улыбнулся Головачев, — надо посмотреть, ожил ли наш трофей. Пошли.

Радист доложил, что аппарат работает нормально.

— Пробовали вызывать фронт?

— Фронт пока не отвечает.

— Тогда послушаем хоть последние известия. Лови Москву, — приказал Головачев.

Боец настроился на московскую волну. Послышались знакомые позывные и голос диктора, читающего сводку Совинформбюро:

— «Наступление наших войск под Москвой продолжается...»

— Вот это новость! — воскликнул Головачев. — Это подарок нам за ночные хлопоты! Наши войска наступают. Вы слышите? — повернулся он к находящимся в землянке партизанам. — Наши войска гонят немцев от Москвы. Наконец-то сбылось!

— Ура! — грянуло в ответ.

Головачев схватил в охапку радиста, обнимал, тискал и мял его:

— Спасибо! Спасибо, друг! Такую весть нам добыл. Такую радость. Дай-ка я тебя расцелую. Надо же, наши наступают. Вот это подарок! Вот это новость!

Боец только улыбался. Слишком неожиданно хлынул на него поток благодарностей.

Начштаба оглядел партизан.

— Попков! — выхватил он взглядом сержанта. — Беги живо к командиру. Сообщи ему новость: пусть порадуется.

В отряд влилось несколько мелких групп. С их командирами и разговаривал майор Глушко, когда к нему пришел Головачев со своим предложением. Долго убеждал. Но не ушел, пока не договорился.

И опять всю ночь Головачев не спал. Вместе с командиром разрабатывали они новую операцию. В ознаменование победы под Москвой отряд выходил на коммуникации врага. Решили для начала в двух местах подорвать железнодорожное полотно. Головачев лично инструктировал и тренировал боевые группы.

Лишь через неделю, выполнив боевое задание, партизаны вернулись на базу, и Головачев смог приступить к осуществлению своей мечты: начать непосредственную подготовку к переходу линии фронта. К тому времени связь с командованием Западного фронта действовала уже бесперебойно. Отряд получал с Большой земли пополнение боеприпасами и продовольствием. Головачев составил расписание занятий, учил людей метко стрелять, маскироваться, ходить в атаку. В конце декабря в отряд поступило сообщение из штаба Западного фронта о том, что в брянские леса прибудет офицер связи. Он займется организацией перехода через линию фронта примкнувших к партизанскому отряду командиров и бойцов регулярных частей Красной Армии.

36

Представитель штаба 10‑й армии майор Ашурков прибыл в партизанский отряд 16 января 1942 года. Он имел точную инструкцию — всем военнослужащим выходить через линию фронта на соединение с 10‑й армией. Это приказание полностью совпадало с желанием Головачева, выражало то, к чему он стремился все эти трудные зимние месяцы. Особое волнение и тревогу почувствовал он, когда узнал об успешном наступлении советских войск под Москвой. Захотелось немедленно на фронт, к своим боевым товарищам, чтобы не только, как он считал, «щипать» врага, но бить его по всем правилам военного искусства, гнать с родной земли. С присущим ему азартом принялся он собирать своих людей, тех, кто пришел к партизанам, оказавшись отрезанным от родных частей.

Майор Ашурков вместе с приказанием о переходе линии фронта сообщил Александру Головачеву точный маршрут следования. Сроки поджимали. Договорившись с командиром партизанского отряда, Головачев всей душой отдался подготовке к предстоящему переходу через линию фронта. Он тщательно изучал маршруты, сколачивал из людей, готовящихся идти вместе с ним, настоящее боевое подразделение. Создал штаб, группу разведки, назначил командиров взводов.

Но никто не освобождал его и от обязанностей начальника штаба партизанского отряда. И он, как обычно, планировал боевые операции, руководил разведкой, допрашивал пленных гитлеровцев и полицаев. Показания одного из них особенно насторожили Головачева. Полицай сообщил, что каратели напали на след партизанской связной. Они не торопятся ее взять, так как надеются, что за связной потянется веревочка и можно будет выловить целую группу партизанских разведчиков.

— Чем можно доказать верность этих показаний? — спросил Головачев.

— Я сам вел за этой связной наблюдение, — ответил полицай.

Пленный описал наружность связной, сообщил, где она живет, с кем встречается.

Немедленно доложив о результатах допроса командиру отряда, Головачев спросил:

— О какой связной идет речь?

— Скорее всего, это Надя, — ответил Глушко. — И приметы сходятся, и адрес дома, в котором она встречается с нашими разведчиками.

— Надя? — переспросил Головачев. — Я знал одну Надю. Встречал ее в доме Белоусовых.

— Похоже, что это она и есть, — сказал Глушко после того, как Головачев подробно рассказал ему о Наде. — Во всяком случае, надо немедленно принимать меры. В Любохну ушел наш разведчик. Он, конечно, зайдет и в Цементный к Наде. Там их могут схватить.

Головачев вызвал Попкова.

— Ты уже знаешь эти места, — сказал он. — А я надеюсь на твою осторожность и сдержанность. Только ты сможешь выполнить это задание.

— А как же через линию фронта? — с тревогой спросил Попков. — Все готово. Не сегодня-завтра сводный батальон уйдет.

— Успеешь, — постарался успокоить его Головачев. — А нет, так догонишь в пути. Я оставлю для тебя маршрут.

Той же ночью Попков ушел на задание.

37

Война застала Надю в Брянске. Эвакуироваться она не успела и, когда немцы заняли Брянск, уехала в Любохну. Она стала связной партизанского отряда, но в отряд ходила редко. В Любохне, где ее могли узнать, она жить не стала, а сняла комнатку в Цементном у одинокой старушки.

О прибытии группы Головачева в отряд она узнала случайно от зашедших к ней разведчиков. В отряд ей удалось прийти только в начале января. Но повидаться с Александром она не смогла. Головачев был тогда с разведчиками на операции. Вернувшись к себе, она очень волновалась, все рвалась обратно в отряд. Но ходить в отряд без вызова или без особого разрешения командира ей строго запрещалось, и она постепенно успокоилась. Думала: если не увиделась с Александром, значит, не судьба.

В партизанском отряде ей сказали, что Головачев со своей группой собирается переходить линию фронта. Прикидывая по времени, она думала, что Александр, наверное, уже ушел из отряда. Жалела, что не встретилась с ним. Может быть, удалось бы уйти вместе. Она давно мечтала попасть в действующую армию, за линию фронта. Хотелось более активно участвовать в борьбе с ненавистным врагом.

Она заикнулась как-то об этом командиру партизанского отряда. Дескать, до войны снайперские курсы кончила, могла бы на фронте пользы больше принести. Тот и слушать не хотел.

— Да ты что?! — прикрикнул он. — В своем уме? Думаешь, здесь легко? Да ты, можно сказать, каждый день со смертью встречаешься.

Она видела: многие ее товарищи гибли в неравной схватке с карателями, не возвращались в отряд с боевых операций. Ее смерть обходила стороной. Может, она умела с ней разговаривать. А скорее, просто везло.

Она думала, что теперь уже никогда не увидит Головачева, что дороги их окончательно разошлись, но не могла забыть его, все вспоминала их мимолетные встречи. Кто бы мог предположить, что так сложится их судьба?

Понять его жизненный выбор она тогда не смогла, хотя и помнила до мельчайших подробностей их разговор у реки о том, кем быть. По тому, как он увлекался театром, как жадно глотал книги, зная наизусть почти всего Есенина и Маяковского, она склонна была думать, что он так и пойдет по этой стезе: станет артистом или литератором. А он, мечтая о самолетах, поступил вдруг в пехотное училище. В то время ей показалось, что он губит свой талант, предает свою юношескую мечту. А он, приезжая на каникулы, на встречах с ребятами в Народном доме с увлечением рассказывал о военных занятиях, учениях, походах, стрелковых соревнованиях, о силе пулеметного огня в бою...

Думал ли он тогда о войне, знал ли, что уже через десять лет эти его военные знания будут нужны как воздух, а все остальное — и вечера поэзии, и шумные репетиции драмкружка, — все отойдет куда-то на задний план, останется лишь как теплое воспоминание о днях беспокойной юности? Скорее всего, о войне, о такой, которая полыхала сейчас от Черного до Белого моря, он тогда не думал, не представлял ее опасности. А вот профессию выбрал как раз ту, которая оказалась особенно важной и нужной на войне.

Неужели он был провидцем? Да нет. Ведь и другие ребята из поселка — Ваня Евдинин, Саша Королев, Ваня Фомичев, Митя Абрасимов — тоже пошли в военные училища. И она сама поступила на осоавиахимовские курсы снайперов. Тут влияние Головачева. Все, пожалуй, думали о том, что им нужны военные знания. Не все они, молодые парни и девчата, реально представляли тогда, что это такое, но все знали: мы в капиталистическом окружении, Да, капиталисты не давали нам благодушничать. Пытаясь запугать, они и подстегивали нас: будьте начеку, не дремлите. Комсомольцы в кружках изучали ленинские положения о возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране. Страна строила и готовилась к бою. Головачев и его сверстники шли в военные училища, становились летчиками, танкистами, пехотинцами, моряками. Молодежь бредила Чкаловым, подражала Чапаеву, Котовскому, Щорсу...

И именно сейчас, в эти тяжелые дни фашистской оккупации, Надя испытывала особые, теплые чувства к Головачеву. Пусть судьба не свела их. Но он словно вел ее за собой все эти годы, вселял веру, мужество, стойкость. После того как Головачев, женившись, приехал на побывку в Любохну, Надя замкнулась в себе, стала нелюдимой, неразговорчивой. Но все раны залечиваются и зарастают. Казалось, постепенно заросла и эта. До войны Надя так и не полюбила никого. Хотя были у нее достойные ухажеры. Но она сравнивала их с Головачевым и в каждом находила какие-то изъяны, что-то такое, что отталкивало ее. Она потом ругала себя за это, за такое привередничество, но ничего не могла поделать с собой. А теперь, когда началась война, стало не до женихов.

И все-таки она упрекала себя за то, что однажды, будучи в отряде, не дождалась, когда Головачев вернется из разведки, не взглянула на него хоть мельком, хоть издали. Она боялась, что не выдержит, расплачется и выдаст себя. Хотя что же тут особенного, если в такой обстановке, когда кругом война и смерть и враг на родной земле, что особенного, если она при встрече с другом юности и расплачется? Что тут такого?

Ее все больше манили к себе те места, которые напоминали о юных годах, и она использовала каждую возможность, чтобы побывать в Любохне. Как-то она пришла на берег Щученки, к дому, где жили Головачевы до войны. Она издали узнала этот дом. Он был поврежден. Особенно сильно пострадал сад. Многие деревья были срублены, у других обломаны сучья. Она представила себе, что еще недавно в доме жила дружная семья, о которой она слышала много хорошего. Из этих дверей вылетал, торопясь на репетицию драматического кружка, веселый и бойкий Саша Головачев. Надя постояла под черемухой, вспоминая проведенное в Любохне время. Ведь были и счастливые минуты: когда ходила с подружками на представления и на танцы в Народный дом, бегала купаться на Болву...

В отряде ее берегли. У нее было несколько надежных мест, где она встречалась с разведчиками, приходившими из леса. Сюда, на ее постоянное местожительство, никто никогда не заходил. Поэтому она очень удивилась, когда поздним вечером в окно постучали.

— Кто там? — спросила Надя.

Попков назвал пароль. Они вышли через полчаса. На окраине поселка наткнулись на засаду. Резкая боль обожгла Наде ногу. Превозмогая себя, она поползла к лесу. Навстречу ей бежали партизаны. Гитлеровцы в лес не пошли. Остановившись, Попков приказал готовить из жердей носилки. В отряд он вернулся вовремя.

38

Последний день пребывания в партизанском отряде был для Головачева и радостным, и грустным. Он радовался, что наконец осуществлялась его мечта, что вновь сможет помериться силами с фашистами в открытом бою. Но было и грустно расставаться с новыми, полюбившими его друзьями, побратимами.

Для торжественных проводов сводного батальона выстроился весь наличный состав партизанского отряда. Командир произнес речь, в которой отметил особые заслуги начальствующего состава и красноармейцев в укреплении дисциплины в отряде, повышении его боеспособности. Головачев держал ответную речь. Сказал, что он сам и все его товарищи бойцы никогда не забудут дней пребывания в лесах Брянщины, не забудут боевых друзей, с которыми вместе сражались, боролись за право отряда существовать и наносить удары по врагу.

Сводный батальон двинулся к фронту в полной боевой готовности к встрече с врагом. От регулярного подразделения Красной Армии он отличался только одним — бойцы его не имели единой формы. Одежда на них была самая разношерстная. Но это не смущало Головачева. Важен боевой настрой людей. А он был что надо.

27 января 1942 года, с боями перейдя линию фронта, батальон вскоре прибыл в район действия 10‑й армии. Их ждали и сразу же распределили по назначению. Семьдесят пять человек рядового состава были направлены в подразделения 10‑й армии. Начальствующий состав в количестве шестидесяти четырех человек получил направление в резерв Западного фронта. Командующий армией коротко напутствовал офицеров. Закончив речь, он спросил, есть ли просьбы, вопросы. И тогда руку поднял Головачев.

— У меня одна просьба, товарищ командующий, — сказал он. — Нельзя ли со мной оставить сержанта Ивана Попкова? Чуть ли не от Харькова вместе шли, товарищ генерал. Не раз от смерти друг друга спасали.

— Понял вас, — ответил командующий. — Но сейчас ничего сделать не могу. Если бы вы направлялись непосредственно в подразделение, а то идете в резерв. Сами будете там пока слоняться без дела. А сержанта куда пристроите? Где на снабжение поставить?

— А потом, товарищ командующий, когда получу назначение? — не хотел терять надежду Головачев.

— Если попадете в нашу армию, готов рассмотреть вашу просьбу.

Прямо от командующего Головачев направился разыскивать Попкова. Он нашел его на первом этаже небольшого приземистого здания. Примостившись у окна, сержант писал письмо.

— Решил, пока экипируют, своим сообщить, что жив и здоров, — сказал он. — Наверное, заждались. Невесть что подумают.

— А я вот и не знаю, куда писать, — посетовал Головачев. — Всех растерял. Где мать, где сестры, где жена с сыном — не знаю.

— Может, есть какой-нибудь сборный пункт, куда они будут писать, — попытался успокоить капитана Попков.

— Не представляю, — покачал тот головой. — Да ладно, об этом потом. Я ведь зашел, чтобы попрощаться. Расстаемся, и не знаю, встретимся ли. С командующим о тебе говорил. Отказал. Ничего, мол, сделать не могу. Но ты не огорчайся, Иван. Я тебя найду. Если ты, конечно, согласен со мной вместе служить.

— Что вы, товарищ капитан! — сверкнул глазами Попков. — Как не согласен! Рад буду без памяти. Воевать легче, когда человека знаешь, уверен в нем. Я с вами и в огонь, и в воду, можно сказать, пойду.

— Вот и хорошо, — подытожил разговор Головачев. — Как получу назначение, тогда милости просим ко мне. Вместе воевать будем.

— Спасибо, товарищ капитан. Я готов.

— До встречи! — Головачев протянул Попкову руку. Тот крепко пожал ее.

Отогнав гитлеровцев на сотни километров от Москвы, советские войска закреплялись на отвоеванных рубежах, готовясь к новым наступательным боям. При первой возможности они атаковывали противника, теснили его все дальше на запад, желая не только улучшить свои позиции, но и сомкнуть кольцо окружения вокруг вражеских группировок. Но уже в феврале сопротивление немецко-фашистских войск резко возросло. Фашисты оправились от первых сокрушительных ударов, отвели часть своих сил в новые укрепленные районы, подтянули резервы, перебросив несколько свежих дивизий из Франции и Италии. Они уже не только отражали атаки советских войск, но и все чаще пытались контратаковать.

Однако инициатива в зимней кампании 1941/42 года окончательно была утеряна гитлеровцами. Небывалая победа под Москвой вдохновила советских воинов, подняла наступательный дух частей и подразделений. Бойцы рвались вперед. Следы жестокого поражения фашистских армий они видели повсюду. На дорогах, ведущих от штаба Западного фронта к Ржеву, Гжатску, Юхнову, опрокинутые в кюветы, чтоб не мешали движению, лежали сотни фашистских танков, грузовиков, орудий. Подбитая вражеская техника чернела на заснеженных полях насколько мог видеть глаз.

Командир 1326‑го стрелкового полка майор Головачев, возвращаясь в юрком газике вместе с командиром 415‑й стрелковой дивизии полковником Затылкиным из штаба 43‑й армии, не мог насмотреться на эту картину, свидетельствующую о крушении бредовых планов Гитлера. Мощные тягачи, натужно ворча, стаскивали подбитую фашистскую технику в одно место. Но на полях ее еще оставалось предостаточно.

— Надолго хватит работки, — кивнул Головачев на тягач, буксовавший в глубоком снегу.

— Ничего, — отозвался Затылкин. — Занятие приятное. От него не устанешь.

Они спешили. Только что командующий армией поставил перед дивизией новую задачу. Выполнить ее будет нелегко. Противник успел укрепиться на новом рубеже. У него выгодные позиции на господствующих высотах. Конечно, очень заманчиво сбить его с этих высот, обеспечить себе преимущественное положение для перехода в наступление, а в случае нужды — и для обороны.

Полковник Затылкин незаметно поглядывал на Головачева. Ему явно нравился этот подвижный, нетерпеливый майор. Недавно вступил в командование полком, а уже сумел сколотить его в крепкую боевую единицу. Четче, оперативнее стал работать штаб, надежно ведется разведка. Приятно иметь с ним дело. Командир полка выглядит орлом, и батальонные под стать ему, будто у них крылья выросли: так и рвутся вперед, не ждут подсказки. Правда, горяч несколько майор. Однако решения принимает хотя и дерзкие, но реальные. Сказывается боевой опыт, знание психологии противника. Затылкин все более склоняется к тому, чтобы поручить выполнение новой задачи полку Головачева.

Когда прибыли на командный пункт дивизии, это решение окончательно созрело. Прощаясь с майором, который, вызвав дожидавшегося его в штабе дивизии связного, собирался идти в свой полк, полковник Затылкин предупредил:

— Рощу «сапог» помнишь? Недавно толковал о ней. Она как бельмо в глазу. Придется брать. Пока в штабе готовят приказ, ты тоже подумай, прикинь свои варианты.

Головачев не стал задерживаться в штабе дивизии. Скорее в полк! Этот «сапог» давно ему давит ногу. Пусть разведчики пощупают, что там у противника. Явившись в полк, он отказался от обеда и попросил начальника штаба вызвать командира разведроты. В течение часа лично инструктировал разведчика. Объяснял на карте и на местности, какие участки в обороне гитлеровцев его особенно интересуют.

Ординарец уже несколько раз подогревал в котелках суп и кашу, а командир полка все сидел за картой с начальником штаба. Потом вместе с командирами батальонов они из траншеи переднего края дотошно рассматривали укрепления противника, вместе решали, где в обороне у немцев уязвимые места.

Атака была назначена на полдень следующего дня. Головачев медлил с принятием окончательного решения. Он очень надеялся на дополнительные сведения, которые принесут разведчики. Они вернулись только под утро и подтвердили догадку командира полка.

— Хорошо, — сказал Головачев начальнику штаба. — Ранее принятое решение на бой подтверждаю.

Связист бросился вызывать командиров батальонов:

— Двадцать первый! Двадцать первый! Пятнадцатый разрешил приступить к обеду. Все. Двадцать пятый! Пятнадцатый приказал на обед готовить картошку... — И так, пока не перезвонил всем подчиненным командирам, передавая заранее условленные сигналы.

На рассвете ординарец все же прорвался с котелками к командиру полка:

— Товарищ майор, суточная порция пропадает.

— Ладно, давай, — вздохнул Головачев. — Что тут у тебя? Картошка? А вчера вроде кашей пахло.

— Каша подгорела, — угрюмо сказал боец. — Сам доедал.

— Что ж ты недоглядел? — шутливо упрекнул майор.

— Разве с вами доглядишь? Подогревал раз десять.

— Ну, ничего, — успокоил его Головачев. — Вот вытурим гитлеровцев из рощи и тогда за все дни отобедаем.

В полдень ударили орудия, звучно затявкали минометы. Батальоны пошли в атаку. Головачев, как всегда, не мог усидеть на месте.

— Связь, за мной! — крикнул он. — Я в траншее второго батальона буду.

Слабое место в обороне противника они нащупали удачно. Вскоре первый батальон выбил гитлеровцев из траншеи и глубоко врезался в укрепления противника, расчленив его опорный пункт надвое. А еще через час Головачев приказал связисту соединить его с командиром дивизии.

— Четырнадцатый? — громко говорил он в трубку. — Я пятнадцатый. Докладываю: «сапог» надел. Все, все. Как раз по ноге. Сейчас принимаю меры, чтобы сидел крепко. Ничего, ничего. Будем держать. За поздравления спасибо.

Заняв рощу «сапог», полк перешел к обороне. Головачев приказал отрыть окопы полного профиля, укрепить огневые точки, пополнить боеприпасы.

— Немедленно зарываться в землю, — наставлял он. — Не жалейте сил. Спасете жизни. Враг не будет ждать. Попытается отбросить нас назад. Держитесь за землю!

С комиссаром полка майором Кобиковым они договорились использовать успех в этом бою, чтобы еще более сплотить бойцов, воодушевить на победу. Решили: комиссар идет в третий батальон, начальник штаба — в первый, а он, командир, — во второй.

— Каждый из нас должен сочетать приятное с полезным, — предупредил Головачев. — Помочь в организации системы огня, в подготовке инженерных сооружений — словом, во всем, в чем будет необходимость.

Командир второго батальона, глядя на Головачева, удивлялся, откуда берутся у того силы. Он облазил все траншеи переднего края, заставил перенести некоторые огневые точки, сам показал, как укрепить окоп для пулемета, а потом приказал, чтоб все окопы были сделаны по этому образцу. К вечеру, уставшие и измазанные в глине, они вернулись на командный пункт батальона. Головачев позвонил в штаб, сказал, что останется ночевать в батальоне. За ужином он все недоумевал, почему молчит противник: может, подвох готовит? На другой день опять начал торопить: «Углубляйте окопы, ройте траншеи, улучшайте систему огня. И помните о противнике, изучайте его оборону, пытайтесь разгадать его намерения».

Так и не дождавшись контратаки противника, Головачев ушел к вечеру второго дня на командный пункт полка. Прошло еще несколько дней. Головачев уже успокоился, когда вдруг ранним утром 23 апреля его разбудили сотрясающие землю взрывы. Бомбежка! Головачев бросился к телефону:

— Двадцать первый? Как у тебя?

— Противник атакует!

— Держись. Помогу.

— Будем стараться.

За день противник пять раз переходил в атаку, но не сумел потеснить вцепившиеся в землю батальоны. К вечеру атаки ослабли. Понеся большие потери, гитлеровцы отказались от попыток вернуть рощу. После сравнительно спокойной ночи на командный пункт полка прибыл командир дивизии полковник Затылкин. Отказавшись от предложенного Головачевым завтрака, он пожелал пройти в батальоны первой линии. Ходил по траншеям, осматривал организацию системы огня, беседовал с командирами и красноармейцами. Инженерные сооружения ему понравились, организацией огня он тоже остался доволен.

За обедом он спросил Головачева:

— Когда успел?

— Пришлось попотеть, — осторожно ответил майор. — Зато теперь чувствую себя увереннее.

Вернувшись на командный пункт дивизии, Затылкин сказал начальнику штаба:

— Головачева представьте к награде. Да, да! И опишите все. Что за короткий срок сплотил личный состав полка и умело организовал его на выполнение боевых задач. И еще: проявил исключительную способность управления войсками в сложных боевых условиях. Вы же помните бой за рощу «сапог». Тогда он верно оценил обстановку, сумел нащупать самые уязвимые места в обороне противника и, воодушевляя бойцов личным примером, повел полк на штурм рощи, которую занял с большими потерями для немцев. Захватил трофеи. А сейчас, при переходе к обороне, он искуснее и быстрее всех организовал систему огня и инженерных укреплений и отразил все атаки фашистов. Добавьте еще, что товарищ Головачев является лучшим командиром полка в дивизии. Я в этом сегодня еще раз убедился.

В тот же день подписанный командиром дивизии наградной лист ушел в штаб армии. Майор Головачев представлялся к ордену Красного Знамени.

39

Феодосия Осиповна часто думала, что все-таки им повезло. Разбросанные в разные стороны в первые же месяцы войны, они постепенно находили друг друга. После многих переездов к осени 1942 года вся женская половина их семьи собралась под одной крышей в Свердловске. Нашлись адреса сыновей.

Дочери уходили на работу ранним утром, а возвращались поздним вечером. Варя часто ездила в командировки по заводам и порой неделями не бывала дома. С утра Федосия Осиповна оставалась в комнате с женой Шурика — Ниной и двумя внучатами — Вовой и Юрочкой. Если у нее выдавалось свободное время, она бралась за письма, перечитывала недавно полученные или сама писала детям на фронт. Дочери тоже писали письма братьям, делая это иногда дома, а иногда на работе, но всегда потом рассказывали матери, что сообщали на фронт. Они понимали, что для матери была единственная отрада в письмах, что в них она как бы разговаривала с сыновьями, и всегда были рады этому ее заочному свиданию с ними.

Когда жили в Борисоглебске, она писала только Коле. Адреса Сережи и старшего — Шурика — у нее не было, и она не знала, где они и что с ними. Но, рассказывая в письме к Коле о своем житье-бытье, мать всегда вспоминала Шурика, и, бывало, непрошеная слеза скатывалась по щеке и попадала на бумагу, буквы расплывались и делались неразборчивыми.

Федосия Осиповна и сейчас до мелочей помнит все, что произошло у них в тот день в Борисоглебске. Они с Марией были дома. Наверное, работники Всесоюзного радио специально выбирали для этих своих передач такое время, когда их услышат многие. Была суббота, уже стемнело, настал час, к которому даже очень занятые люди возвращаются домой. Федосия Осиповна вскипятила чай и ждала, когда доварится картошка — обычный их ужин. По радио передавали письма с фронта. Федосия Осиповна слушала не очень внимательно, и до ее сознания не сразу дошли слова диктора:

— Передаем письмо майора Головачева к родным.

«Дорогая мама Федосия Осиповна, сестры Варя и Маня, жена Нина и сыночек Вовочка! К вам обращается ваш сын и брат, муж и отец Александр Алексеевич Головачев».

Федосия Осиповна с недоумением посмотрела на репродуктор.

— «Может быть, мне повезет и вы услышите эту передачу. А если кто из знакомых услышит, то передаст вам все, что я скажу. Я жив и здоров, недавно был в Любохне...»

— Маня, — позвала Федосия Осиповна. — Шура, наш Шура по радио выступает.

Выступал не сам Головачев. Диктор читал его письмо. Они слушали, затаив дыхание. Александр сообщал о своем пребывании в Любохне, оккупированной фашистами, о том, в каком положении оказались советские люди.

— «Очень хорошо, что вам удалось выехать из Любохны. Неизвестно, как бы обернулась к вам судьба. Но те, что остались, в этих ужасных условиях живут и борются. В первых боях меня ранило, но сейчас снова в строю. Наши войска наступают, и я тоже вношу свой посильный вклад. Фашисты уже узнали силу наших ударов под Москвой. Драпали так, что всю технику побросали. Не волнуйтесь и не падайте духом. Мы выполним свой долг. Скоро настанет час окончательной расплаты с гитлеровской нечистью».

Александр сообщил номер своей полевой почты. А мать и дочь до того были взволнованы неожиданной радостью, что забыли записать его и потом никак не могли вспомнить. Пришлось им писать в Москву, в радиоцентр, чтобы прислали адрес.

Ответное письмо от Александра пришло быстро. Он рассказывал, как выходил из окружения:

«Истекая кровью, с разбитой головой, теряя сознание, под градом пуль, захлебываясь в грязи, полз я. С осколком мины в ноге прошел от Харькова до Брянска. Пробирались мы, питаясь корнями трав и листьями. Наконец добрались до Бежиц. В Любохне я скрывался у Симкиной, Головешкиной, Чуковых, Душиных, Клячиных, в лесах и лугах. Теперь снова воюю... Я был очень рад, что вы ушли из дома — из Любохны. Наш дом не совсем разрушен, но сада нет — ничего нет. Мама, каким я пришел в Любохну, тебе расскажут. Скажу только: не герой. Будем живы — разберемся».

Как кошмар вспоминает Федосия Осиповна то время, когда ей с Маней пришлось эвакуироваться из Борисоглебска дальше на восток. Очень трудно было в вагоне с питанием. Мать жила тем, что удавалось раздобыть дочери. В Троицке они провели несколько дней на улице, под открытым небом, вместе со многими такими же в то время бездомными. Она и сейчас не представляет себе, как в те тяжкие дни находила силы, чтобы еще поддерживать окружающих, успокаивать их, говоря, что все наши лишения пройдут с войной, что сейчас главное — помогать фронту, чтобы приблизить победу. И она помогала. Ходила в госпиталь, стирала и штопала белье, даже ухаживала за ранеными. Многие бойцы знали бабушку Феню, многих она провожала после выздоровления на фронт, как родных сыновей.

Из Троицка они поехали дальше, в Кустанайскую область. Может быть, эти дни, дни скитания в поисках хоть какого-нибудь угла для жилья, и были для них с младшей дочерью самыми тяжелыми. В дырявой, вконец избитой обуви, без документов, которые сгорели при бомбежке, они страдали от холода, от неустроенности. Но Федосия Осиповна считает, что судьба улыбнулась им и тогда. Когда они уже было совсем отчаялись, за ними неожиданно приехала Варя.

— Все же, видно, есть справедливость на свете, — говорила радостная Федосия Осиповна, обнимая и целуя дочь.

Варя рассказала, что из Подольска она вместе с заводом эвакуировалась в Верхнюю Салду, а оттуда ее перевели в Свердловск работать инструктором обкома партии.

— Как же ты нашла нас в такой сутолоке? — спрашивала мать.

— Писала Ане Минякиной в Рязань, — отвечала дочь. — Она подсказала мне ваш путь. Собирайте свои вещички. Будем жить вместе в Свердловске.

Так они переехали на Средний Урал. Именно в те дни от брата Александра пришло для Вари письмо, в котором он сообщал, что его жена Нина и два сына — Вова и Юра эвакуировались из Алексеевки в Челябинскую область. Вскоре выяснилось, что Нина с ребятами живет в деревне Ашап Пермской области. За семьей брата из Свердловска выехала Мария.

Теперь они все соединились. Варвара и Мария работали в обкоме партии, а жена брата Нина и бабушка Феня занимались с малышами. Вовочке шел пятый год, а Юрочке почти полтора годика. Они были крепкими и здоровыми, веселыми и озорными. Взрослые члены семьи делали все возможное, чтобы не омрачалось их детство. Для Федосии Осиповны они стали отрадой.

В первые же дни после своего переезда в Свердловск в конце 1942 года, еще до того как она нашла мать и Маню, Варя получила письмо от брата Александра. Федосия Осиповна пододвигает к себе постоянно лежащую на тумбочке стопку конвертов и достает это письмо. Они с Ниной часто перечитывают его. Вовка внимательно слушает. Вот что писал Шурик:

«Здравствуй, Варя!

Получил твое письмо, а от мамы и Марии ничего не получил, хотя послал им два письма. Там ли они, куда я писал? Из Алексеевки уже полтора месяца ничего не получаю. Что там, не знаю. Успели ли выехать? Получил письмо от Николая и утерял его, так что сейчас его адреса не имею. А хотелось бы ему написать.

Про себя что я могу сообщить? Командую. Нас бьют, но теперь больше мы лупим их. Понемножечку, но твердо шаг за шагом идем на запад. Между прочим, я почти у родных мест. Ну, Варя, пока. Много писать некогда. Напиши от меня Марии. Может быть, они не хотят мне отвечать, потому что я не писал долго. Но верь: я не мог этого сделать. Пока, бывай. Посылаю тебе фото.

Александр».

Вскоре пришло и второе письмо, адресованное Варе.

«Здравствуй, старушка!

Наверное, уже седеешь, а я уже почти. Эва куда тебя занесло. А я у родных мест. Прогулялся демаршем от Перемышля и чуть ли не до Москвы, а теперь нацеливаюсь опять в те края, но уже не демаршем, а маршем. Нас сопровождает музыка, только не фанфарная, а пулеметно-артиллерийская. Но под нее шагать веселее. Ковырнули меня малость, но врачи сумели отремонтировать. Ремонт как будто прошел удачно. По крайней мере, приемщики признали годным к дальнейшему употреблению. Оно, конечно, иначе и быть не может: фашистам должок-то надо отдать. Ну, вот я им сейчас и отдаю. Не одну их сотенку отправили к герру Бисмарку с отчетом, а теперь думаю не одну сотенку послать за консультацией к Фридриху Великому. Они, конечно, тоже, по всей вероятности, на меня зубок имеют и тоже думают отправить меня с докладом к Александру Невскому или Суворову. Но я думаю, что мне перед нашими полководцами краснеть не придется. Доложить есть что.

Ну вот и все о делах. Получил письмо от мамы. От Николая получил, да беда стряслась: Николая адрес потерял. Маме письмо послал, а Николаю нет, а чувствую, что он где-то от меня недалеко. Он, кажется, тоже бьет врага удачно. Где Сергей, не знаю. Мама пишет, что знает, но адреса его мне не послала. Дома у меня пополнение прибыло. Так что на всякий случай будет кому заменить. Володьку по артиллерийской части пущу, а Юрку придется в автоматно-пулеметную роту, а не то еще подумаю: может, придется обоих по танковой специальности направить. Оно, пожалуй, и верно будет.

Ну, пока, старушка. Давай там нажимай на все педали. Наши потребности ой как велики! А, получив все необходимое от вас, мы уж здесь не подкачаем. Пока. Поцелуемся, что ли? Ну давай поцелуемся.

Сашка».

Эти письма он писал еще тогда, когда Варя жила одна, не зная, где находится мать и сестра. Федосия Осиповна познакомилась с ними по приезде в Свердловск. И теперь у нее вошло в привычку, когда от сыновей нет вестей, перечитывать те письма, что пришли раньше. В стопочке они все: и те, что адресованы ей, и что получили дочери. Все они ей хорошо знакомы, все в свое время были прочитаны, пересказаны ей дочерьми. Вот это — от Коли, от самого младшего ее сыночка. Он писал с фронта вскоре после нашего успешного наступления под Москвой:

«Добрый день, дорогие мама и Мария!

Шлю вам горячий привет и массу наилучших пожеланий в вашей жизни, работе, а главное — в здоровье. Наконец-то я получил от вас два письма, за которые даже не нахожу слов выразить благодарность. Как я рад, что узнал о вас, как вы живете и как здоровье! А обо мне, прошу вас, не беспокойтесь. Я сообщаю вам, что жив, здоров, чего и вам желаю. Настроение и самочувствие бодрое. Можете гордиться мной: я получил звание гвардейца. Сам я этим очень горжусь. Больше мне никто не пишет. Очень рад, что Сережа и Варя находятся в тылу. Это очень хорошо. И в тылу нужны люди.

Теперь, прошу вас, денег мне не высылайте, потому что с ними в лесу и снегах делать нечего, а стены оклеивать в землянках я не собираюсь.

Передайте привет Сереже и Варе, и пусть они мне напишут. Любохна скоро будет освобождена, осталось каких-то сто — двести километров.

А пока до свидания. Жму ваши руки, крепко целую много-много раз.

Ваш Колька».

Да, мысленно соглашается с сыном Федосия Осиповна, фронт к Любохне приблизился. Наши войска далеко отогнали фашистских захватчиков от Москвы. Возможно, и Брянск скоро освободят, и Любохну. И тогда она вернется к себе, в свой дом.

Федосия Осиповна перебирает письма в стопке. Вот это она, кажется, еще не читала. Оно тоже от Коленьки, но адресовано Варе в конце 1941 года, когда та была еще в Верхней Салде.

«Добрый день, дорогая сестренка Варя!

Шлю тебе горячий привет и массу наилучших пожеланий в твоей жизни, работе, а главное — в здоровье. Во-первых, извини, что долго не писал. Во-вторых, почему ты не получаешь моих писем? Ведь я пишу тебе часто. Послал тебе фото. Не знаю, получила ты его или нет. Марии посылал, так оно пришло обратно. Где они, мои дорогие, я не знаю. Сильно беспокоюсь за их судьбу. Прошу тебя убедительно: скорее напиши про них. Где они, как?

От Сережи получил на днях письмо. Пишет, что живет хорошо.

Ну, вот пока и все. До свидания.

Передавай привет всем своим товарищам по работе.

Целую тебя много-много раз.

Твой брат Колька».

Читая письма (и старые, и те, что пришли недавно), Федосия Осиповна словно беседовала с сыновьями, узнавала все новые подробности их жизни. Но сегодня она, кажется, увлеклась разбором переписки и забыла, что надо спешить и до обеда обязательно отправить письма на фронт. Что же еще сообщить своим сыновьям? Что собрались они теперь, все женщины, вместе, как ни трепала их война. Живут они дружно, все у них хорошо. Варя и Маня работают, а они с Ниной остаются дома с малышами и хлопочут по хозяйству. Когда получают письма с фронта или от Сергея, то читают их все вместе по нескольку раз. Радуются вместе успехам братьев и смеются их шуткам. Особенно бывает доволен Вовка, когда приходит письмо от папы...

Все-таки они с Ниной не успели закончить письма до обеда. А там внуки потребовали к себе внимания, и они с Ниной провозились с ними до сумерек. Федосия Осиповна стала поглядывать в окно: не идет ли которая из дочерей? Первой пришла Маня. Мать забеспокоилась:

— Ой, доченька! Сели мы с Ниной письма сыночкам писать и не успели даже к твоему приходу. Надо в три адреса послать, а мы едва с одним справились.

— Ничего, мама, — успокоила ее Маня. — Ведь новости у нас для всех одни. Мы сейчас быстро закончим. Я вам помогу.

Мать подала на стол горячую картошку. Маня наскоро, без аппетита, поела, немного отдохнула и села за стол рядом с матерью. Пока Федосия Осиповна с Ниной заканчивали письма, она надписала на конвертах адреса. В письмах к Николаю и Александру сделала приписки от себя. И запечатала все три письма: Николаю, Александру и Сереже. Она ничего не сказала матери о Сергее, которого уже не было в живых. Позавчера они получили телеграмму, что Сергей погиб при взрыве на азотнотуковом заводе в Кемерово, где работал начальником цеха. Весть эту скрыли от матери.

40

Перед отъездом подполковник Александр Головачев зашел к командиру дивизии полковнику Затылкину проститься. Затылкин поднялся навстречу, сокрушенно развел руками:

— Жаль, откровенно скажу, жаль отпускать такого командира полка. Прижился ты у нас. А дорога до Берлина далекая. Шагать бы да шагать вместе. Но ничего не поделаешь — приказ свыше. Направляешься в распоряжение командующего войсками Московского военного округа. Какое получишь назначение, не знаю. По опыту могу предположить: скорее всего, новую часть, а может быть, и соединение. Так что смотри, если далеко шагнешь, не забывай боевых товарищей.

— Что вы, товарищ полковник, — засмущался Головачев. — Как можно! Вас всегда буду помнить. У вас в дивизии я испытал счастье первых побед.

— Ну, желаем тебе успеха...

Они обнялись.

В Москву Головачев прибыл к исходу дня. Столица показалась ему очень оживленной, шумной. Летели по рельсам, оглушительно звеня, трамваи. Мчались сотни автомашин. Людей на улицах было много. И не только военных. Все куда-то спешили, на остановках, толкая друг друга, залезали в битком набитые автобусы, у театральных касс стояли очереди.

Сойдя с трамвая у Балчуга, Головачев пошел дальше пешком. Ему хотелось хотя бы издали взглянуть на Кремль, полюбоваться набережными Москвы-реки. Зазевавшийся старший сержант чуть не сбил его с ног.

— Извините, товарищ подполковник!

Головачев оглянулся. Что-то знакомое угадывалось в походке, во всей плотной фигуре старшего сержанта.

— Попков! — Головачев бросился его догонять. — Что же это ты? Своих не узнаешь?

— Товарищ подполковник! Не надеялся встретиться. Да и, честно признаться, струхнул немножко. Надо же, на Кремль засмотрелся и на офицера налетел! А меня стращали: комендатура в Москве строгая.

— Не узнаю тебя, Попков. Фашистов не боялся, а тут перед своими струсил.

— Всяко бывает, — неопределенно ответил старший сержант.

— Ну ладно, — примирительно сказал Головачев. — Куда спешишь?

— За новым назначением, товарищ подполковник. Говорят, формируется какая-то часть. Так я в нее. Сразу после госпиталя.

— Слушай, дружище, — не выдержал официального тона Головачев. — Подожди у часов. Погуляй тут, на набережной. Я мигом. Может, еще возьму тебя к себе.

— Я готов, товарищ, подполковник.

— Договорились.

Командующий войсками Московского военного округа принял Головачева, когда в домах уже зажегся свет. Он пригласил его сесть, молча листал какую-то папку — наверное, личное дело.

— Что ж, рекомендации у вас хорошие, — поднял он взгляд на подполковника. — И командира дивизии, и командующего армией. Не буду с вами хитрить. Есть у нас мысль назначить вас командиром вновь формирующейся 52‑й механизированной бригады. Справитесь?

— Буду стараться, товарищ командующий. Приложу все силы.

— Такой ответ нас устраивает. Тогда получайте в штабе документы и сегодня же отправляйтесь во Владимир. Бригада уже комплектуется. Прибывают морячки с Амурской флотилии. Парни крепкие. Правда, по-пехотному воевать не очень обучены. Но это уже ваша забота.

На оформление необходимых документов Головачеву потребовалось не более получаса. Еще некоторое время потратил он на то, чтобы уговорить командира резерва направить к нему в бригаду выписавшегося из госпиталя старшего сержанта Попкова. В десятом часу вечера командир 52‑й мехбригады подполковник Головачев и откомандированный в его распоряжение старший сержант Попков отбыли поездом во Владимир, к месту формирования бригады.