Октябрь 1893 года выдался промозглым, точно сама смерть полоскала свои саваны в Темзе. В лавку Томаса, где время дробилось на тысячи механических вдохов, вошел господин в поношенном, но безупречно чистом сюртуке. Его зрачки были расширены, а в руках он сжимал хрустальный графин – шедевр венецианской резки, увенчанный пробкой в виде застывшего пламени.

– Моя жена, Томас… – голос гостя пресекся, став похожим на треск сухого пергамента. – Она тает. С каждым глотком воды из этого графина её глаза становятся всё прозрачнее, а кожа – белее свежего снега. Врачи шепчут об «английской болезни», о бледной немочи. Но я видел, как вчера в лунном свете эта вода вспыхнула холодным синим огнем.

Томас не прикоснулся к хрусталю. Он надел на нос пенсне с двойными линзами и поднес к графину магнитный стержень. Стержень остался неподвижен, но когда старик направил на стекло пучок света от масляной лампы через кусок синего кобальта, грани графина отозвались зловещим, маслянистым блеском.

– Красота – это лишь маскировка для распада, – проскрипел Томас. – Ваш хрусталь не просто прозрачен. Он жаден. Он взял тонкую стеклянную палочку и провел по внутренней стенке сосуда. Затем поднес её к листу лакмусовой бумаги. Бумага не покраснела и не посинела. Она начала медленно обугливаться по краям, превращаясь в кружево пепла.

– Это не просто стекло, сэр, – Томас указал на едва заметную розовую жилку, проходящую сквозь толщу дна. – Это так называемое «золотое рубиновое стекло», но сваренное с добавлением сурьмы и солей радия, привезенных из далеких восточных земель.

Старик вылил остатки воды в чашу с раствором серебра. Вода мгновенно свернулась в тяжелые, белые хлопья.

– Радий – это свет, который не греет, а ест, – пояснил Томас. – Каждый раз, когда вода стоит в этом графине дольше часа, она насыщается невидимым дыханием камня. Ваша жена не больна. Она медленно превращается в статую изнутри. Этот яд не убивает сразу, он вымывает из крови саму жизнь, оставляя лишь прозрачную оболочку. Гость осел на стул, его руки задрожали.

– Но графин… это подарок её сестры. Она сказала, что вода в нем будет всегда оставаться свежей, как в горном ручье.

– Она не лгала, – Томас накрыл графин черным сукном, словно гася проклятый огонь. – В такой воде ничто живое не может существовать. Даже бактерии гибнут. Но человек, увы, тоже состоит из жизни. Ваша родственница создала изысканный алтарь для медленного увядания. Она хотела видеть, как её сестра становится «совершенством», лишенным дыхания. Томас пододвинул к гостю железную коробку.

– Заприте это здесь. И купите жене простую глиняную кружку. Глина честна, она помнит тепло земли. А этот хрусталь помнит только холод звезд, которые давно погасли. Когда господин ушел, оставив графин в свинцовой тюрьме, Томас долго смотрел в окно, где туман лизал стекла лавки. Он знал: самые чистые вещи часто скрывают самую глубокую грязь человеческой души.

Вещь: Истинная прозрачность – это отсутствие тайны, но в мире людей прозрачность часто служит лишь для того, чтобы скрыть глубину падения. В мире Томаса даже глоток чистой воды может иметь вкус вечного покоя, поданного в хрустале.