Январь 1893 года выдался прозрачным и хрупким. В лавку Томаса, где каждый шорох казался падением песчинки в часах вечности, вошла женщина. Её лицо, скрытое густой вуалью, напоминало античную маску, застывшую в немом крике. В руках она бережно несла овальное зеркало в тяжелой раме из черного дерева, инкрустированного перламутром.

– Оно крадет мой свет, Томас, – её голос был едва слышным шелестом сухих трав. – Каждое утро, заглядывая в него, я вижу, как мои черты становятся всё более размытыми, а тени под глазами – глубокими, словно колодцы. Врачи винят меланхолию. Но я чувствую, что зеркало смотрит на меня дольше, чем я на него. Томас принял вещь. Стекло было безупречно гладким, но в глубине его таилась странная, сиреневая муть, не свойственная обычному серебрению. Старик не стал любоваться своим отражением. Он достал узкую кварцевую лампу и направил луч под острым углом к поверхности.

– Зеркало – это граница, – проскрипел он, надевая перчатки из кожи летучей мыши. – Но ваша граница, сударыня, кажется, начала просачиваться внутрь.

Он не стал разбирать раму. Вместо этого он взял каплю эфирного масла и нанес её на стекло. Масло не скатилось, а мгновенно впиталось, оставив на поверхности крошечный, радужный ореол, который начал медленно пульсировать.

– Амальгама, – выдохнул Томас, поднося к зеркалу магнитный маятник. – Но не из ртути и олова.

Он указал на тончайший слой между стеклом и подложкой.

– Это «соль бледности» – редкий состав на основе солей висмута и дистиллированного экстракта белладонны, смешанный с летучим эфиром. При комнатной температуре состав стабилен. Но стоит вам подойти к зеркалу, тепло вашего дыхания и свет свечей активируют реакцию. Томас взял увеличительное стекло.

– Микроскопические поры в стекле – результат особого травления кислотой – позволяют парам яда выходить наружу. Вы не просто смотритесь в зеркало, миледи. Вы вдыхаете свою собственную красоту, превращенную в медленный яд. Белладонна расширяет зрачки, делая взгляд сияющим, но висмут в это время осаждается в тканях, лишая кожу жизни. Женщина коснулась своих бледных щек.

– Это был подарок моего кузена, художника. Он говорил, что это зеркало «удержит мгновение моей юности».

– Он был прав, – Томас накрыл зеркало плотной холстиной. – Оно удерживает его, забирая у вас будущее. Художники часто влюблены в статику, но для живого человека неподвижность – это смерть. Ваш кузен хотел обладать вашим образом, даже если для этого нужно было превратить вас в портрет в траурной раме. Томас задвинул зеркало в самый темный угол стеллажа.

– Умывайтесь холодной ключевой водой и смотритесь в озерную гладь. Природа не умеет льстить, но она и не умеет убивать ради красоты. Когда вдова исчезла в тумане, Томас долго смотрел на свои пустые руки. В 1893 году даже тень в зеркале могла иметь зубы. Он знал: самые опасные враги – те, кто предлагает нам вечность в обмен на наше право стареть и дышать.

Вещь: Отражение – это всего лишь эхо света, но если эхо становится громче голоса, жизнь превращается в пустоту. В мире Томаса даже стекло может быть жадным, если его научили хотеть больше, чем оно может вместить.