Лана

Когда я вижу презерватив под кроватью, чувствую, как мне не хватает воздуха, а от боли сжимается сердце.

В глазах темнеет, так что мне приходится прерваться. Ненадолго замереть раненой птицей, переживая эту острую боль и удивляясь: откуда она взялась?

Мне же должно быть все равно. Все равно! Меня не волнует этот дурак и то, чем и с кем он занимается! Я же знала, что у него есть Эвелина! И они явно не снеговиков лепят по ночам. Но все равно… все равно я почему-то думала… о чем?

– Идиотка, – зло цежу сквозь зубы. – Наивная дура. Скорее бы отсюда уехать и забыть все, как страшный сон…

Вытираю слезы из уголков глаз.

Слышу тихий скрип двери и ныряю под кровать, снова ругая себя за глупость. Зачем спряталась?

Макс бодр и весел, и от этого я злюсь ещё больше. Терпеть сил больше нет.

Вытаскиваю найденный компромат на Горского, ощущая себя обманутой женой.

И глядя на то, как вытягивается его лицо, чувствую некое подобие удовлетворения. Однако оно быстро исчезает под грузом тяжелой боли.

Мне хочется уйти. Исчезнуть из-под этого внимательного взгляда. Испариться, будто меня и не было вовсе.

Как было проще, когда Горский оставался в прошлом. Когда сам был этим прошлым! Я могла, конечно, часто вспоминать о нём, думать, как могло бы у нас сложиться, если бы не мои упертость и узколобость, ведь тогда я думала, что весь мир окажется у моих ног, стоит лишь немного постараться! Ведь я была грамотной и образованной медалисткой!

Оказалось, что одного желания и красного диплома недостаточно для исполнения всех планов.

Глупая, глупая я… Все потеряла. И мечту, и человека, который меня когда-то любил. А теперь поздно уже злиться, потому что Горский мне абсолютно ничего не должен.

Я встаю и собираюсь уходить, но он мне этого не позволяет. Прикосновения горячих пальцев к коже – словно ожог, растекающийся по всему телу. И бабочки… тысяча бабочек, кажется, заполняют моё тело. Я сама словно в бабочку сейчас превращусь. И от этого злюсь ещё больше.

Хочу выдернуть руку из его крепкой хватки, но Горский сильнее сжимает пальцы. В его глазах плещется… отчаяние?

“Так не выглядит человек, которому все равно”, – мелькает глупая мысль в моей голове, и я сразу же приказываю себе заткнуться.

Он намерен доказать мне свою невиновность. Зачем? Чтобы что? Я ничего не понимаю. Не понимаю ни себя и свою первобытную ярость, накатывающую каждый раз, когда думаю о них с Эвелиной, ни его.

Но Макс упорно ведёт меня в комнату охраны и мы просматриваем видео с камеры, которая висит около его комнаты.

И я открываю рот.

Иван, тот самый, который казался мне полностью положительным человеком, затаскивает в спальню Горского какую-то горничную… Это у них сексуальные игры что ли такие?

Я смотрю на это все и чувствую… облегчение.

Мне все равно, что Иван оказался совершенно не тем, кем пытался себя показать. Все равно, что он женат.

Я счастлива, что Горский правда не замешан в этом деле.

“Идиотка. От этого Эвелина не перестаёт быть его девушкой!”

Ладно. Пусть я и весьма наивная, все же решаю сделать для себя небольшую передышку. Но Горский мне и этого не позволяет.

Он вытаскивает из пакета какие-то странные тряпки и по-чудному улыбается. А я… я лишь радуюсь, что в комнате кроме нас больше никого нет.

Потому что такого позора мои седины бы точно не выдержали.

– Это что еще такое?

– Это твоя униформа, – сладко улыбается Горский.

– Ты спятил? – пялюсь на разноцветные тряпки с ужасом. – Где взял такое?

– В одном очень интересном магазине…

– В сексшопе что ли?

Вместо ответа он ухмыляется:

– Ты опять забыла назвать меня “господином”. Что за непослушная горничная…

– Сам надевай эти тряпки! – рявкаю я, теряя остатки терпения. – Я ухожу!

– Ну куда же ты опять! – судя по потемневшему лицу Горского он тоже начинает злиться. Хватает меня за руку, притягивает к себе и яростно выдыхает прямо в губы:

– Будь послушной девочкой, Лана. Ты же не хочешь, чтобы я вышел из себя? Ты не помнишь, как это бывает? Ранее тебе не нравилось…

Я помню это.

В нашу университетскую пору Горский слыл отъявленным хулиганом. И когда злился, а злился он часто, то частенько впадал в бешенство. И в этом своем состоянии был совершенно непредсказуем. И если эта его черта сохранилась до сих пор, то мои дела плохи.

– Отпусти, – цежу сквозь зубы. – Иначе я тебе все лицо своими ногтями располосую… господин, – добавляю последнее слово едко.

На это Горский ухмыляется и притягивает меня к себе еще ближе:

– Ты как была дикой кошкой, Лана, так ею и осталась. Даже тогда, когда пыталась сделать из себя хорошую девочку, в тебе это просматривалось… А теперь продолжаешь? Что ж, мне это нравится. Но не думаю, что ты захочешь, чтобы я сам тебя раздел. Или все же надеешься?

– Вот еще! – рычу я и дергаюсь, но тщетно.

– Значит все же желаешь, чтобы я сам все сделал… – на его губах возникает порочная ухмылка, а затем к моему ужасу Горский хватает меня за тонкий поясок на форме и рвет его!

– Какого черта ты творишь? – хватаюсь за его запястья, но сильная ладонь с длинными пальцами перехватывает мои руки, сжимает почти что до боли, а Горский оказывается близко-близко…

Его большие глаза оказываются напротив моих. Сильное тело прижимается к моему, отчего я, кажется, ощущаю каждый миллиметр его мускулистого торса. И это ощущение настолько мне знакомо и так сильно кружит голову, что мне не удается сдержать невольный стон, срывающийся с губ.

Умопомрачительно. Быстро. Неотвратимо.

Так губы Горского накрывают мои губы, ловят этот стон и глотают его.

Так горячие ладони скользят по талии, прижимая к себе.

Ощущение твердой плоти, упирающейся мне в бедро, прокатывается жаром по всему естеству, заставляя дрожать и задыхаться. Я больше не принадлежу себе, я позабыла, что значит – быть самой собой…

“Будь ты проклят, Горский! Ты, который заставляет меня испытывать те старые чувства, которые, как я думала, забылись со временем!”

Так хочется прокричать мне, но я почему-то обвиваю руками его плечи.

Первобытная ярость уступает место другому, не менее жгучему чувству, название которого я, кажется, давным-давно позабыла, а сейчас вспомнила…

И имя ему – страсть.