ДЖЕЙС

Слепая ярость заставила меня вылететь из трейлера. С поляны. От нее.

Гребаный трах. Была причина, по которой я давным-давно вычеркнул ее токсичность из своей жизни: она была единственным человеком в этом чертовом мире, который был способен уничтожить меня. Та, кто могла превратить меня в сломанное, жалкое месиво на полу, в то время как она топтала меня своими заляпанными дерьмом ботинками.

Я был для Билли ковриком для ног. И в тот момент, когда она так легко выбросила нас из своей жизни много лет назад, я понял, что должен сделать то же самое. Что бы ни случилось, что бы я о ней ни слышал, я должен был закрыть к черту глаза и уши и притворяться, что мне похуй.

Ее родители умерли, это все, что я слышал, но только спустя годы после того, как это произошло. До этого каждый раз, когда мама пыталась рассказать мне о Билли, я обрывал ее. — Не мое гребаное дело, — огрызался я.

Я знал, что Билли жива, и это было все, что имело значение. Я убедился, что она жива, и узнал о ее приблизительном географическом местоположении — в основном, чтобы избегать ее, — но ее повседневная…

Да, если бы я знал и это тоже, я бы пошел за ней.

Ретт мог думать, что не смог бы сочинять музыку без травки и бухла, но его мелкие пристрастия не идут ни в какое сравнение с Билли Беллероуз... ничего нахрен общего с Билли Беллероуз. Факт, который он открыл для себя не так уж и давно. Единственный способ существовать без нее — это выбросить ее из головы и никогда больше о ней не думать, но меня убивало осознание того, что она страдала без меня. Физические шрамы, которые она носила, говорили о жизни, которую я не мог понять, и когда я думал о шрамах, которые не мог видеть… Я хотел сжечь этот гребаный лес дотла.

Черт.

Я ударил кулаком по дереву, кора раскрошилась под моим ударом, и я почувствовал резкую боль в костяшках пальцев. Это помогло мне справиться с бушующими внутри эмоциями. Большая часть меня так сильно ненавидела ее, в то время как другая часть, которая набирала силу, хотела броситься обратно в фургон и погрузить свой член в нее. Дважды за последние два дня я чувствовал, как ее влагалище пульсирует вокруг моего члена, и это сбивало с толку мою голову. Раньше я думал, что наш секс был интенсивным, но мы были детьми по сравнению с тем, что произошло между нами в поле.

Господи. Я так облажался.

— Братан.

Веселый тон Ретта отвлек меня от попыток сравнять с землей еще несколько деревьев, и когда я повернулся к нему, он поднял обе руки с огромной гребаной ухмылкой на лице. — Не убивай посыльного. Я здесь только для того, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке, и сообщить тебе, что с Билли все в порядке. Не нужно изображать из себя Чака Норриса, бегающего по лесу.

Пошел к черту этот засранец за то, что он забавный и симпатичный. Мне не нужно было гадать, что Билли в нем нашла — он был моим лучшим другом не просто так. Однако сегодня я бы предпочел Грейсона. Тот, с кем можно крушить деревья.

— Я, блядь, не могу этого сделать, — прорычал я, потирая лицо руками и отчаянно втягивая воздух, нуждаясь в успокоении. Верно.

— Что сделать?

Ретт не подошел ближе, вместо этого он прислонился спиной к ближайшему дереву, как будто мы были просто двумя друзьями, ведущими непринужденную беседу. Ни один друг не пытается отговорить другого друга от метафорического падения. — Находиться с ней в этом фургоне. Быть вынужденным, черт возьми, видеть ее каждый день, каждый час. Чувствовать ее чертово присутствие.

Прикасаться к ней. Вдыхать ее запах. Зарываться лицом в ее кис…

Ретт рассмеялся, и я подумал, удастся ли мне нанести удар до того, как он двинется. Может быть, если я действительно наброшусь на него.

— Просто сдайся этому наваждению, которым является Билли, — сказал он. — Признай, что в прошлом вы были детьми и что вы оба облажались — Билли, не доверившая тебе ту правду, которую она скрывает, и ты, позволивший ей просто уйти, даже ни на секунду не усомнившись в ее действиях. Ты был — и остаешься, на самом деле, — гордым ублюдком, и цепляние за свою обиду почти десять лет влияло на лучшую часть тебя. Пришло время отпустить это.

Это прозвучало так чертовски просто, когда он сказал это вот так. — Я не могу, — честно признался я ему. — Это запечатлелось в моем существе, в моей крови, в моей музыке. Я не смог бы существовать без этой боли, я вырос вместе с ней, так что ее невозможно вырвать из моей души.

Ретт все еще улыбался, но глаза его были пусты. — Тогда ты снова ее потеряешь. И, испытав это однажды на себе — по общему признанию, далеко не так сильно, как ты, — я бы сказал, что для тебя не было бы возможности выжить во второй раз.

Как бы отчаянно я ни пытался с ним спорить, я не мог. Он говорил правду.

— Ей было больно, — прошептал я в ярости. — Она голодала. Я позволил этому, черт возьми, случиться, и этого уже не вернуть.

Тот факт, что Билли, казалось, не ненавидела меня так сильно, как я ненавидел ее, поразил меня, когда я принял во внимание, какой жизнью она, должно быть, жила. — От чего, черт возьми, все эти ее шрамы?

Юмор Ретта окончательно иссяк. — Я думаю, это ее история, которую ей стоит рассказать, не так ли? Она поделилась со мной кое-чем, наверняка большим, чем с тобой, но мне кажется неправильным делиться ее секретами за ее спиной. Спроси ее снова, может быть, когда твой темперамент остынет. Я знаю, что прямо сейчас ты думаешь о худшем и, вероятно, хочешь сравнять этот лес с землей.

— И убить каждого ублюдка, который когда-либо поднимал на нее руку, — согласился я, скривившись. Я не мог заставить его рассказать мне; он был прав, что так уважал ее.

Он кивнул, темнота отбрасывала тени на его лицо, пока он не стал почти неузнаваемым.

— Если я узнаю, что Анджело ответственен хотя бы за один из шрамов Билли, я уничтожу его, — сказал я. Гнев Риччи был бы небольшой ценой, если бы до этого дошло.

— Я помогу тебе похоронить тело, — сказал Ретт, понизив голос. — Но… как бы сильно я ни хотел, чтобы этот красивый ублюдок исчез из ее жизни, я не думаю, что он когда-либо причинил бы ей боль.

Я чертовски ненавидел то, что он был прав. Или я думал, что он был прав. Анджело, которого я знал, мой лучший друг на протяжении первых восемнадцати лет нашей жизни, скорее покончил бы с собой, чем причинил вред Билли. Мне оставалось только надеяться, что некоторые вещи не изменились.

Мы оставались в облаке тестостерона несколько секунд, прежде чем сумели успокоиться. В данный момент убивать было некого, так что нам придется приберечь свою ярость для другого дня.

Может быть, в тот день, когда Билли наконец раскроет все свои секреты.

— Как мне пережить следующие несколько дней? — Спросил я, мои мысли были в смятении. У меня в голове промелькнуло с дюжину или больше текстов песен, и я надеялся, что в этом фургоне есть какая-нибудь бумага, потому что мне нужно было записать эту музыку. Выбросить это из головы, пока это не свело меня с ума.

— С затычками в ушах, потому что я собираюсь трахать нашу девушку при каждом удобном случае, заставляя ее выкрикивать мое имя, — сказал Ретт, и его ухмылка вернулась на место. Затем он в шутку имитировал девичий голос и простонал: — О, Ретт, да, сильнее, Джейс никогда не трахал меня так хорошо. Его член такой крошечный по сравнению с твоим оружием, Ретт!

Посмеявшись над его выходками, я ударил его по руке. — Заткнись, придурок. Ты же знаешь, что это неправда.

Он хихикнул. — Пошли, нам пора возвращаться. Мне не нравится оставлять ее надолго одну. С тех пор, как она исчезла в последний раз, когда я это сделал.

Если быть честным с самим собой, а я чертовски ненавидел это делать, то меня также беспокоило, что я был так далеко от нее, когда за нами охотились убийцы.

Мы вместе двинулись обратно, и когда показался серебристый трейлер, до нас донеслась гитарная музыка. Вместе с запахом готовящейся еды.

— Кто развел огонь? — Спросил я, охваченный паникой, что, возможно, кто-то нашел нас. Нашел Билли.

Но какого хрена им понадобилось устраивать костер? Может, Грейсон вернулся?

Секунду спустя вместе с аккордами донесся пронзительный голос.

Ретт помолчал, склонив голову набок. — Билли… поет?

Несмотря на полное отсутствие чувства юмора в данный момент, у меня вырвался короткий смешок. — Билли — это многое, но певица — это не одно из них. Девушка не может делать ничего большего, чем напевать в такт, но у нее есть музыкальный слух, по сравнению с которым остальные из нас выглядят дилетантами.

Ретт присоединился ко мне в смехе. — Слушай, она звучит восхитительно. Чертовски фальшиво, но, тем не менее, очаровательно. И эта мелодия чертовски запоминающаяся. Неудивительно, что с ее помощью тебе удалось написать несколько наших лучших хитов.

Так и было. И я никогда больше не создавал ту же магию, даже со своей группой. Мы с Билли вместе сочиняли идеальную музыку, и когда мы заканчивали на день, я раздевал ее догола и трахал под звуки наших треков. Часто прямо там, на полу нашей импровизированной студии звукозаписи. Иногда на глазах у Анджело, иногда с его участием. Это была часть моей жизни, к которой я никогда не хотел возвращаться, и все же, черт возьми, я был здесь, снова сочинял музыку и трахал Билли. Я только поменял одного лучшего друга-гитариста на другого. Какой-то мудак здорово подшутил надо мной.

Ретт ускорил темп, явно желая застать Билли в середине ее песни. Я не отставал, потому что это имело смысл, а не потому, что я спешил сделать то же самое. Черт возьми, нет. Мы с Билли были токсичны, и мне просто нужно было пережить следующие несколько дней, не срываясь на ней снова.

Конечно, я мог бы с этим справиться. Мы были взрослыми. Пришло время начать вести себя соответственно.

Когда мы обогнули переднюю часть фургона, то увидели небольшой костер, который она развела, с подвешенным сверху котелком. У Билли на коленях лежала старая акустическая гитара, она с закрытыми глазами напевала и взяла еще несколько аккордов, прежде чем нашла звук и ритм, которые искала.

Сейчас не было слов, но у меня в голове уже формировались строки, подстраиваясь под ее мелодию. Так всегда работал мой мозг — это был дар, который у меня был задолго до любого формального музыкального образования. Моя сводная сестра была такой же, и, несмотря на то что мы знали друг друга всего последние пять лет, оказалось, что у нас общего гораздо больше, чем просто музыка.

Мне показалось странным, что Билли и Тесс никогда не встречались, учитывая, как близко я сейчас был к своей сестре. Я не был уверен, что они вообще знали друг о друге, поскольку я никогда не говорил о Билли, если это было в моих силах.

— Билли, — позвал Ретт, опускаясь на бревно рядом с ней. — Ты сочиняешь, как гребаный эротический сон. Почему ты не сказала мне, что ты музыкальный гений?

Ее глаза распахнулись, и она, казалось, испытала облегчение, увидев его рядом с собой. Ее лицо смягчилось, щеки порозовели, — она была счастлива. Билли была красива, но не только своим лицом в форме сердечка, полными розовыми губами и большими карими глазами. Дело было в теплоте, которую она излучала, когда полностью сосредотачивалась на тебе. У Билли был такой способ привлекать людей, обволакивать их и заставлять чувствовать, что в выражении ее лица восходит и заходит солнце.

Она заманивала тебя в ловушку, как черная вдова, а потом, когда тебе было уютно в ее объятиях, она наносила смертельный удар.

Было бы в высшей степени глупо еще раз попасться в ее ловушку, и все же я обнаружил, что обхожу костер и опускаюсь прямо напротив нее. Прямо там, где я был бы вынужден пялиться на нее весь вечер. — Извини, я хотела приготовить что-нибудь к твоему возвращению, — тихо сказала она, позволив гитаре упасть к ее ногам. — Я не думаю, что костер достаточно велик, чтобы привлечь к нам внимание.

Это было не так, но нам, вероятно, не стоит давать ему гореть слишком долго.

Ретт, должно быть, согласился. — Давай просто закончим разогревать фасоль, а потом мы сможем взять того хлеба, который я принес, чтобы вымакать соус.

Вот мы и оказались идеальной картиной домашнего уюта, и я точно знал: если мы не уберемся отсюда в ближайшие пару дней, у меня будут серьезные проблемы.

Не из-за того, что я могу влюбиться в Билли.

А из-за того, что я перестану ее ненавидеть.

А это чувство я не мог себе позволить потерять, если хотел пережить остаток этой недели… и остаток своей жизни.