Знала ли я, что буду этим заниматься? Откинусь в тёплом кожаном кресле и буду смотреть на него, пока вид за окном автомобиля размывается отпечатком цветов. Теперь внутри моей обычной жизни есть ещё одна — скрытая. В которой я прижимаюсь щекой к кожаной обивке сиденья, тихонько вдыхаю его запах и стараюсь запечатлеть всё это в памяти, чтобы извлечь оттуда однажды, когда понадобится.

От кого скрыта эта жизнь?

От меня самой.

Она не вяжется ни с одним из представлений о том, чем я должна заниматься. Поэтому я заталкиваю её куда подальше и стараюсь не смотреть. Там он говорит мне, что ему нравится, как я смеюсь. А я отвечаю, что он весёлый. А он говорит: «Только с тобой» — и на короткую секунду становится серьёзным, но потом снова улыбается. И я понимаю, что его весёлость — только маска. Но это не важно.

В той жизни и я тоже не настоящая.

Примерно сто шестьдесят вдохов и выдохов ушло на то, чтобы натянуть чёрное вязаное платье. В нём моя талия выглядит очень тонкой, а бёдра — округлыми.

Чёрные ажурные чулки...

Они мне врезались в память, потому что это больше похоже на сцену из фильма, чем на мою жизнь. Девушка крутится перед зеркалом, вся такая изысканная в чёрном атласном белье. Натягивает чулки. Застёгивает высокие сапоги на массивном каблуке, поставив ногу на тумбочку. Ерошит длинные светлые волосы, хотя они и без того выглядят изумительно. Она явно хочет произвести впечатление.

Она нравится сама себе.

И ему.

Он окидывает её таким взглядом, от которого приятно щекочет внутри. Помогает надеть короткую куртку-пилот. Она обматывает вокруг шеи кашемировый шарф. Потому что это нормально — носить зимой шарф. Нормально, когда мужчина пропускает вперёд, чтобы окинуть взглядом тебя сзади. Нормально, когда открывает перед тобой дверь. Я поглощаю всю эту «нормальность» крохотной ложечкой, смакуя каждую деталь — когда ещё такое предвидится?

Когда он паркуется возле дома Касситы, я наконец спрашиваю:

— Ты был когда-нибудь в Доме Эгерии?

Сайлас отрицательно качает головой. Я даю ему время подумать и решить для себя — хочет он этого или нет.

Ведь не все хотят встретиться с собой лицом к лицу.

— На что это похоже? — наконец спрашивает он, всё ещё держа руки на руле. Не отпуская контроль.

— Когда ты войдёшь в Дом, — говорю я, накручивая локон на палец. — То всё, что ты от себя гонишь каждый день, откроется тебе. Всё, за что ты себя ненавидишь. За что презираешь. Ты увидишь себя в самом неприкрытом виде. Никто не говорит, что это истина. Но это и не ложь, — добавляю я, скользя взглядом по его запястьям. На фаланге указательного пальца — ложбинка от кольца. На этом пальце носят знаки власти и лидерства.

Орден? Клан? Братство? Чему он принадлежит, когда не проводит время со мной на Земле?

— Там ты встретишь тех, кто умер, потому что ты не смог, и тех, кто живёт, потому что тебе не удалось, — продолжаю я. — Не слишком много философии?

— Нет. Я понимаю, о чём ты, — говорит Сайлас, даже не замечая, что я делаю со своими волосами. Он полностью поглощён своими мыслями. Похоже, он не слишком честен с собой и теперь пытается быстро разобраться.

— Там ты встретишь мечты, которые слишком желанны, чтоб даже попытаться сделать их реальностью из-за страха потерпеть поражение, — говорю я, и он поднимает взгляд на меня. Блеск в его глазах делается голодным. Я отвожу взгляд.

Он что, серьёзно? Комбинация слов «слишком желанны» ассоциируется у него со мной? Я вообще не об этом говорила!

— Часто там нас поджидают мечты, — продолжаю я говорить, глядя ему за спину, на дом. Здания вокруг нас стояли тёмные, такими же тёмными смотрелись и притихшие деревья. — Мечты эгоистичные. Те, которые мы загнали внутрь и о которых стараемся не думать. Про которые мы точно знаем, что не заслуживаем этого, но всё равно надеемся, что когда-нибудь это произойдёт. И поэтому продолжаем жить. Или сходим с ума, — добавляю я, переводя взгляд на него. Он слушает внимательно. Смотрит вдаль, хмурясь чему-то своему.

— Потом будет очень страшно, — добавляю я шёпотом. — Потому что покажется, что ничего и никогда в жизни не будет, как ты хочешь.

Сайлас переводит взгляд на меня. Серебро в глазах давным-давно остыло. Его не цепляют мои слова — наверняка этот мир разочаровал его не меньше, чем меня.

Закатал все надежды в бетон.

— Но потом, — добавляю я так же тихо, но уже совсем другим тоном, — там, где было так страшно, вдруг воцарится совершенная тишина. И её уже никогда не забудешь. За этим туда и ходят.

— Я понял. Пойдём, — решительно говорит Сайлас, когда эхо моих слов стихает, открывая дверь и подавая мне руку, чтобы помочь выйти из машины. — А ты там была?

— Была? Я там абажуры вешала и дурацкие занавески! Я иногда там зелья варю. Что? — спрашиваю я в ответ на его удивлённый взгляд, снимая куртку и шарф, чтобы оставить в машине. Подходя к двери, пару раз прикладываюсь колотушкой к ударной пластине. Спрашиваю язвительно:

— Ты забыл, что Я Твай Дэ? Твай Дэ варят Зелья.

Издёвки ему не нравятся — он складывает на груди руки и собирается мне что-то сказать. Но я открываю дверь и вхожу в Дом, взглядом приглашая его последовать за мной.

Внутри будто начинается прилив. Магия бьётся в рёбра.

Я смотрю прямо на Сайласа и вижу, как всё спрятанное прорывается откуда-то из самого нутра, выворачивая его наизнанку. Он даже не шевелится. Терпит молча, бесстрастно. Только на крохотные мгновения его лицо искажается жаждой, желанием настолько сильным, какого мне ещё не приходилось видеть. Обе радужки его глаз становятся непроглядно чёрными.

И я чувствую накатившую волну тишины. Внутри себя. Внутри него.

— На тебя эта Магия не действует? — спрашивает Сайлас, неотрывно глядя мне в глаза. Взгляд его уже утратил обсидиановый блеск и снова стал серым, как дождь.

— Действует, конечно, — пожимаю я плечами. — Просто у меня нет иллюзий на собственный счёт. Хочешь спросить ещё что-то об Эгериях, пока Кассита не прибежала?

— Хочу, — кивает Сайлас. — Что они такое?

— Что? — ухмыляюсь я. Хорошо, что Кассита его не слышит. — Эгерии — магические существа, — начинаю я серьёзным тоном. — Обычно теснятся в своих закутках — нежные барышни с длинными волосами и томным взглядом, — сосредоточенно изучают рукописи, выискивая рецепты, чтобы загрести своими жадными лапками как можно больше монет. Окружены ароматом Зелий и тучами пыли, потому что убираются неохотно.

Сайлас выдерживает только секунду, потом закрывает лицо руками, и его плечи начинают беззвучно трястись.

— Кайла! — наконец выдыхает он. — Ты можешь быть серьёзной?

— Какой вопрос, такой и ответ, — улыбаюсь я. Мне однозначно нравится выбивать его из колеи. И смешить. — Ты хочешь узнать что-то конкретное?

— Да. Видят ли они будущее? — кивает Сайлас, поправляя куртку и приглаживая волосы.

— Однозначно, видят. Все варианты, причём сразу. Только фокус в том, что как только ты принимаешь какое-то решение, оно меняет будущее. Так что это довольно бесполезно. Ещё они видят Предназначение, если оно есть.

— У тебя есть?

— Да, — киваю я. — У тебя, кстати, тоже, раз есть Кровный Долг. Также они видят, если у тебя есть Путь. Когда Высшие Силы ведут тебя к какой-то определённой цели. Что, никогда об этом не слышал? — спрашиваю я, удивляясь недоверчивому взгляду Сайласа.

— Слышал.

— Но не верил? — догадываюсь я. На мой вопрос Сайлас сначала качает головой, но потом всё же отвечает:

— Нет. А это правда?

— Конечно. У Сильных Мира Сего всегда есть планы на тех, у кого имеется Сила. И кнутов, и пряников тоже хватает. Ладно, пошли, она, наверное, что-то варит.

— Эй, — позвала я Касситу, поднимаясь по лестнице. — Ты дома? Это я.

— О, Кайла! Я сейчас. Ты сама? — защебетала Кассита откуда-то издали, наверное, из кладовки.

— Нет. Не сама, — отвечаю я, останавливаясь при входе в Зал. Сайлас оглядывается по сторонам — для него тут всё в новинку. Стены светлые, как в его квартире. Мраморные полы. Белый рояль. Картины.

Мне тут нравятся только абажуры на лампах. И рояль. Я сама их купила. Вступаю в один из больших кругов света, которые падают от светильников на ковёр. Опускаю взгляд, изучаю рисунок: плети плюща извиваются и переплетаются. Прямо как мои пути. Куда ни глянь — сплошные перекрёстки.

— Ой, — выдыхает Кассита при виде Сайласа, выходя из Зала и на ходу поправляя причёску. Она останавливается так резко, будто врезалась в стеклянную стену. Потом переводит изумлённый взгляд на меня:

— Он, что, Тандуилец?

— Это Мистер Гейт, мой Домант, — говорю я, на всякий случай следуя правилам и не сообщая его Истинное Имя и не подтверждая происхождение.

— Домант? Твой? — ахает Кассита, а потом она как-то ухитряется схватить меня за руку и утянуть в Зал, захлопнув за нами дверь.

Там мы остаёмся одни и смотрим друг на друга одинаково изумлённо.

— О чём ты думала, Кайла! Домант? Ты с ним Магией обменивалась? — зашипела Кассита. — Он тебя убьёт! Это «слишком» даже для тебя!

— Почему ты так решила? Ты что-то видела?

— Я ещё ничего не видела! Но я знаю Тандуильцев — они очень вспыльчивые. Этот мужчина не будет есть с твоей руки и прыгать под твою дудку!

— А мой бывший, значит, прыгал? — шиплю я в ответ.

Кассита на секунду застывает, но потом продолжает:

— Он почти прыгал, а этот — не будет! Ты выкинешь что-то в своём духе — и он тебя убьёт! Придушит! Тандуильцы — доминаты, они требуют полного подчинения. А ты не способна подчиняться! Ты что, не можешь найти себе нормального мужчину?

Мне хочется бросить в ответ что-нибудь ядовитое. Но бессильная, на грани слёз, ярость подступает к горлу при мысли о мужчине, которого я ещё недавно считала нормальным.

Я начинаю хватать ртом воздух, прижимая руку к горлу. Приходится на миг закрыть глаза, пока не схлынет боль.

Кассита тут же берёт меня за руки. Ей видно всё: как я стою посреди тесной пещеры. Как удовольствие и страсть мешаются на лице Лиарэ от его поцелуев — это зрелище я хочу вытереть из памяти. Как я содрогаюсь. Как у меня падает сердце. Как я иду к реке, а из земли поднимается боль, просачиваясь сквозь чеканящие шаг подошвы. Как стою, глядя в небо, не знающее милосердия, под холодным, до костей пронизывающим ветром.

— Мне жаль, — шепчет она, обнимая меня. — Мне так жаль, Кайла! Ты этого не заслуживаешь!

— Ты знала? — спрашиваю я, заглядывая в её чёрные глаза, глубоко, чтобы достать до самой души. Понять, лжёт она мне или нет.

— Нет! Я не знала! Я бы никогда так не сделала! Меня просто озадачило, что Королеве Кайер Иса что-то нужно от меня. Я подумала, что в этом может быть какой-то подвох. И попросила тебя. Тебе же важно знать, если Фейри что-то затевают?

— Когда Фейри что-то затевали? Им на всех плевать. Главное — чтобы их не трогали.

— А Дикая Охота?

— Фейри — не воины, — отрицательно качаю я головой. — На Дикую Охоту они последовали за своими Создателями. А где они теперь? Кто-нибудь их видел?

— Кайла, пожалуйста! — Кассита умоляюще складывает руки, а потом прижимает палец к губам. — Не говори о Них! Прошу тебя! Я сейчас в обморок упаду от страха!

— Я не говорю. Ты сама завела разговор про Дикую Охоту. Что на тебя нашло сегодня? Ты думаешь, моему Доманту понравится твоё поведение?

— Я буду умолять его о прощении, — бледнеет Кассита, как будто до неё только сейчас доходит, как она поступила. — Если не поможет — использую твой Обет, чтобы ты его убедила.

— Не смей! — тут же вспыхиваю я. — Даже не думай! Я для этого тебе его дала?

Кассита качает головой и обнимает себя за плечи, словно ей холодно, но быстро возвращается к своему обычному состоянию:

— Ты можешь мне объяснить, зачем ты это сделала, Кайла? Я понимаю, что ты адреналинщица, но это уже перебор. Где ты вообще нашла Тандуильца?

— В ресторане познакомились, — хмыкаю я, понимая, как нелепо это звучит. — Мы договорились, что я о нём не выспрашиваю и не рассказываю. Так что закроем тему.

— Да, ты права. Правила Тандуила очень строги. Давай не будем об этом говорить.

Похоже, все знают о Тандуиле, кроме меня! От этого меня разбирает лёгкая досада.

— Я хочу, чтобы ты посмотрела, не хочет ли он использовать меня для продолжения своего Рода. Может, он тоже из этих, помешанных. Сможешь?

— Тебя? — изумляется Кассита. — Но ты же не... — я прижимаю палец к губам. — Тсс! Потише! Он не знает. Знает только, что я Великая Твай Дэ.

— Святая Гора! Ты ему не сказала? Он точно тебя убьёт! Ты знаешь, что должна была ему всё о себе рассказать до того, как он произнесёт Клятву. О чём ты вообще думала?

— Всё! Довольно! Иди и посмотри его будущее: убьёт он меня или нет? И посмотри, что ему от меня нужно.

— Я и так скажу, что ему от тебя нужно. То же, что и остальным Бессмертным!

— Всё! Хватит! Иди давай! — подталкиваю я Касситу к выходу и открываю дверь.

Прямо напротив входа змей Уроборос, свернувшись в кольцо, пожирает собственный хвост. Настенный барельеф с символом бесконечного круговорота жизни тоже был моей идеей. На его фоне Сайлас выглядит особенно впечатляюще.

Руки скрещены на груди, спокойное и жёсткое лицо его обращено к нам. Кем бы ни были его предки — они были не из простолюдинов. Потому что он мог одним лишь взглядом повергнуть тысячи людей на колени. Гордость и властность отпечатаны, как клановый раскрас, на его лице, скулах, глазах. В его манере держаться. Кассита прошла только половину дороги и склонилась в глубоком поклоне.

Что? Это вообще реальность или сон? С чего вдруг Эгерия кланяется ему?

Затем она молитвенно сложила руки:

— Я умоляю простить меня. На меня сегодня что-то нашло. Могу я загладить свою вину?

Сайлас не отвечает, только слегка приподнимает бровь. А у меня скулы сводит от какого-то незнакомого чувства, в кожу точно вонзаются тысячи игл. Что значит — загладить вину? С каким подтекстом это было сказано? Извиниться или соблазнить?

— Моё имя Кассита, я — Эгерия. Могу я прикоснуться к тебе, чтобы посмотреть будущее?

Даже короткого взгляда достаточно, чтобы понять — Кассита считает его неимоверно привлекательным. Я перевожу взгляд на стену. На ней снимки с видами Милана, но не скучные глянцевые панорамы, а какие-то другие, незнакомые — словно фотограф пытался передать своё особое ощущение момента.

На одном из них — небеса. Можно даже на мгновение представить, что ты и в самом деле летишь. Иллюзия неба. Привычный самообман. Такой же, как вера в то, что мы способны что-то удержать.

Каждый имеет право выбирать. Кассита может выбрать его. Он может ответить на её негласный призыв, который улавливаю даже я. А я знаю, что быть готовой ко всему — это значит ничего не ожидать и, наконец, обрести истинную свободу.

Я прохожу дальше вдоль стены. Один из снимков сделан из окна многоэтажки. На карнизе застыла кошка перед прыжком, распластавшись телом по серому камню. Глаза её прикованы к маленькой, хрупкой птичке, сидящей на самом краю карниза на фоне мерцающей пустоты. Эта птичка — её самое сильное желание.

— Я вижу великую славу и великую власть, — торжественно произносит Кассита. Я тихонько фыркаю себе под нос, продолжая разглядывать фотографию. Тело кошки замерло в предвкушении. От картины веет абсолютным пониманием: мгновение — и кошка получит то, чего так сильно хочет, её клыки вопьются в податливую плоть, и тело наполнится ослепительным вкусом победы. Перед тем, как рухнуть в пустоту.

Потому что каждое желание имеет свою цену.

— Что? — спрашивает Сайлас громко, вопрос явно адресован мне. Я не отвечаю.

— Кайла просто фыркнула. Она терпеть не может славу и власть, — сообщает ему Кассита голосом мягким, как шёлк.

— Некоторые любят власть и славу, — пожимаю я плечами, не оборачиваясь. — Ничего не имею против. Не хотела вам мешать.

— Я вижу, что ты достигнешь всего, чего желаешь, — продолжает Кассита. За этими словами следует молчание. А я кожей чувствую взгляд, направленный на меня.

— Я не вижу её пути, — говорит Кассита тихо. — И пути, связанные с ней, тоже. Моей Силы для этого недостаточно.

Я разворачиваюсь и пристально смотрю на неё: «только попробуй ему сказать».

— Я понимаю, — кивает Сайлас. — На неё действует Магия Дома?

Подумать только! Они обсуждают меня, словно меня тут нет!

— Конечно, действует! Просто Кайла — особенная. Смелая. Она не боится быть честной с собой, потому что ничего не ожидает.

Я снова фыркаю и презрительно закатываю глаза. Если бы я ничего не ожидала! Я знаю, что нужно «не ожидать», но всё равно это делаю. Всё равно надеюсь.

— Тебе достаточно пары абстрактных фраз? — обращаюсь я к Сайласу. — Или всё-таки спросишь что-нибудь полезное?

— По-твоему, я сказала неправду? — обиженно поджимает губы Кассита. — Разве ты сама не видишь, что его ожидает великая власть и слава? Кайла тоже может видеть, — сообщает она Сайласу.

— Тут видеть не нужно! Тут достаточно банальной логики. Он упрямый, как ацклеорг. И умный. Если проживёт достаточно долго — достигнет всего, чего желает. Лучше посмотри, когда и где он найдёт Ключ?

— Ты же знаешь, я не могу сказать, где Ключ! Он достигнет всего, чего желает. Тебе мало такого ответа?

— Не знаю, скажи что-нибудь не такое очевидное.

— Я не могу сказать ему ничего. Он не хочет знать будущее. Так же, как ты!

— Она не хочет знать будущее? — тут же спрашивает Сайлас.

— Она похожа на того, кто принимает советы?

Они болтают обо мне и переглядываются. Просто с ума сойти!

— О-о-о! Всё ясно! — возмущённо фыркаю я. — Ты нашла наконец того, кто выслушает всё твоё недовольство моими решениями, — я снова поворачиваюсь к картине. Но ни кошка, ни птица не интересуют меня. Пустота, мерцающая за спиной птички, притягивает мой взгляд. Может быть, не птица, а пустота — самое сильное желание кошки? А тёплый запах крови, питающий её желание, — только иллюзия, обманывающая её тело, но не душу? И её когти пройдутся по перьям, птица раскроет крылья и зависнет над пропастью, а кошка соскользнёт вниз, навстречу мерцающей бездне — своему самому сильному желанию?

— Кайла, пожалуйста, перестань на неё смотреть! — наконец произносит Кассита умоляюще. Почти жалобно.

— Ты же знаешь, что я не могу, — отвечаю я, не оборачиваясь. Сегодня к её мольбам я особенно нечувствительна.

— Каждая картина тут о чём-то. У каждой — особенный смысл, — поясняет она Сайласу и тут же вызывает встречный вопрос:

— О чём та, на которую она смотрит?

— О смерти, — печально сообщает ему Кассита.

— Она не о смерти, — цежу я, оборачиваясь. — А о выборе!

— Она о смерти и выборе!

— У тебя мир чёрно-белый — что ты можешь знать? Ты слово «смерть» от слова «страх» отличаешь? Она — о покое. Об иллюзиях. О желаниях. О выборе. О цене.

— Кайла не боится смерти, и это печально, — вздыхает Кассита, стараясь поймать взгляд Сайласа. Но он смотрит на меня.

— Кайла устала от того, что о ней говорят, словно её тут нет, — и уходит, — говорю я беззлобно. Если честно, мне нет дела до того, что она думает и что она скажет. Я просто пришла проверить — намеренно она отправила меня в Кайер Ис или это вышло случайно.

— Ты что, ему даже картину выбрать не дашь? — ахает Кассита и добавляет ядовито: — Или ты уже знаешь, что он выберет?

Я закатываю глаза:

— Кто ему может помешать? Следи за тем, что говоришь!

Сайлас медленно идёт вдоль стен, разглядывая фотографии. Подходит к изображению кошки, некоторое время изучает фотографию и поворачивается ко мне.

Мы встречаемся взглядами.

Что ты видишь на этой картине? Всё. Пути и тупики. Правду и обман. А ты? Я вижу кошку, птицу и пустоту. Кто из них ты? Птичка или кошка?

Я — пустота. Разве ты не заметил? Присмотрись получше.

«Выбирай»! — шепчу я одними губами и разрываю контакт глаз. Мне неинтересно смотреть, что он выберет. Я знаю. Они все её выбирают — те, кто любит власть и славу.

— Эта картина называется «Путь», — говорит Кассита торжественно, а я беззвучно закатываю глаза.

Ну конечно! Путь! Что же ещё?

— Что она означает?

— Что ты достигнешь, чего желаешь. Когда-нибудь! — я не могу удержаться от язвительной реплики.

— Эта картина называется «Путь», Кайла, а не «Когда-нибудь», как думаешь ты!

— Ты можешь называть её как угодно — от этого другого смысла она не обретёт!

— О чём эта картина для тебя? — спрашивает Сайлас.

— Для меня она ни о чём. Я её не выбираю. Эта картина — для тех, у кого есть цель, которой они готовы посвятить жизнь.

— По-твоему, это плохо? — прищуривается Сайлас.

— А, по-твоему, кроме чёрного и белого, цветов нет? Плохое или хорошее? Для кого-то твоё счастье будет означать крушение всех его надежд! Стань по ту сторону добра и зла — и посмотри. Сам увидишь. И на картину тоже посмотри получше! Это, по-твоему, Путь? Это долбаный туман, в котором едва виднеется дорога! Что в конце? Как далеко он протянулся во мглу? На чуть-чуть? На милю? На длину горного массива? Неизвестно, когда дойдёшь! Поэтому я и называю её «Когда-нибудь». Так можно идти и идти! Идти и идти! Пока не сдохнешь со скуки!

— Если я пойду с тобой, от скуки я точно не сдохну, — улыбается Сайлас мягко.

— Мне туда не нужно. Мой путь — другой. Туда нормальные не ходят, — отрезаю я, спускаясь по ступенькам к выходу. — Я подожду тебя на улице.

После сенсорной изоляции дома город обрушивается на меня ослепляющим ударом, прохладный запах зимы и жизни кружит голову. Улица тёмная. Но внутри меня — темнее.

Сайлас выходит следом. Мы останавливаемся на крыльце напротив друг друга — он и я. Целеустремлённость и пустота. Он думал, что ничего уже не хочет, но ошибся. Дом подсказал ему. А я готовлюсь к прыжку.

— Почему она так с тобой разговаривает? — спрашивает Сайлас.

— Ты, как обычно, хочешь правдивый ответ? — вздыхаю я. — Ладно. Кассита так мне мстит. Знает, что я не терплю подобных манер, поэтому так себя ведёт. Она хочет, чтобы я кое-что для неё сделала, а я не хочу это делать. Точнее — не могу.

— Ты правда не можешь?

— Не совсем. Я испробовала все нормальные способы. Но всё же у меня остался один шанс. Но если я так сделаю, моя жизнь превратится в такой кромешный ад, по сравнению с которым всё, что случилось раньше, покажется просто милой прогулочкой по океанскому побережью. А я не мазохистка.

На мою реплику Сайлас даже не улыбнулся.

— Что она хочет?

— Она хочет, чтобы я сделала то, что, по её мнению, сделает её счастливой. Но её желание может обернуться несчастьем для другого.

— Для тебя?

— Нет, не для меня. Для того, кто для меня важнее, чем я сама.

— Для твоего друга?

— Да, для моего друга, — отвечаю я, стараясь поскорее отделаться от этого разговора.

— Ты лжёшь, — отрезает Сайлас.

— Ладно, не для друга. Для кого-то очень-очень важного для меня, кто точно не хочет, чтобы я сделала то, что хочет Кассита. Если я это сделаю, он достанет меня откуда угодно и свернёт шею. Но даже если убрать из этого уравнения страх, я всё равно так не сделаю. Он не хочет. Мне этого достаточно. Я уважаю принятые им решения. Так понятно?

— Понятно, — кивает Сайлас с тем видом, с которым говорят: мы к этому ещё вернёмся. — Кем она была раньше?

— Тёмной Эльфийкой. Разве не видно? — топорщусь я от раздражения. — Она не сильно изменилась.

— Ты злишься, — мягко произносит Сайлас, подходя ко мне почти вплотную. — И мёрзнешь. Пойдём в машину.

— А можно мне за руль? — тут же вскидываю я на него полный надежды взгляд.

— Не в этот раз, — ухмыляется Сайлас, но перед тем, как ответить, он на короткую секунду задумывается.

— М-м-м, это уже немножко похоже на «да»! — мурлычу я, ныряя в машину. В ней чувствуется скрытая мощь, в ней соблазнительно темно и тепло. В ней потрясающе пахнет сумерками и адреналином. Кажется, эта машина — моя новая мечта!

Я сворачиваюсь клубком в своём тёплом кресле и снова прижимаюсь щекой к обивке, он разваливается в своём, и мы какое-то время сидим и просто смотрим друг на друга. Моё тело медленно согревается до нормальной температуры, и когда я совсем расслабляюсь, он протягивает руку и проводит ею по моему подбородку, разворачивая лицо так, чтобы мне было хорошо видно его глаза.

— У меня нет цели использовать тебя для продолжения Рода, ясно? — заявляет он. Его большой палец нежно скользит по линии моей скулы в неторопливой ласке. У меня нет иммунитета к нежности — слишком мало я её получала. — Но я бы не отказался, — добавляет он с кривой усмешкой.

— Всё слышал, да? — тихонько фыркаю я и отодвигаю его руку, но мурашки и контуры прикосновения всё равно остаются со мной. — Нам нужно съездить в Марцано, посмотреть, что там и как. Завтра там всё замёрзнет. Как тебе идея?

— У меня есть другая. Съездить туда после того, как всё замёрзнет. Я наложил Щит на всё поле — туда никто не зайдёт. Ни люди, ни звери.

— Когда ты там был? — изумляюсь я.

— После того, как узнал адреса.

— Ого. Ну и что там?

— Ничего. Поле. Или скорее пустырь.

— Знаешь, я начинаю приходить к выводу, что это — удача: иметь такого Доманта.

— Тогда, может быть, я заслужил вознаграждение? — медленно произносит Сайлас. Тон совсем немного отдаёт сарказмом. Голос глубже, чем обычно — более чувственный. Чтобы у меня не осталось сомнений, какого рода награду он хочет.

В ответ я фыркаю и смеюсь. Ну и наглец! Но тепло его взгляда продолжает удерживать меня. Серые глаза так и шепчут: ты уверена, что хочешь отказаться?

Нет, не уверена. Наоборот — я уверена, что он превзойдёт все мои ожидания, если я ему это позволю. Мы погружаемся в тягучую тишину. Она напряжённая. Заряженная. Сексуальное напряжение в машине словно пальцами водит по моей коже. Спускается вниз по шее, ныряет в ложбинку груди под платьем, опускается к чулкам…

Я знаю точно, что хочу почувствовать его пальцы на своём теле, его губы. Жар в его взгляде усиливается — я понимаю, что сегодня он не тот, кто себя контролирует.

— Дай мне время. Я не готова ещё, — шепчу я, облизывая пересохшие губы.

— М-м-м, это уже немножко похоже на «да»! — копирует меня Сайлас и запускает движок. И мы несёмся вдаль, через мосты и магистрали, вдаль — в нормальную, наверное, жизнь, потому что дорога кажется мне совсем незнакомой.

Моя реакция его не злит — он не считает это отказом. Ожидание только усиливает его желание.

А моё?

Почему я раз за разом отвергаю его призыв? Не хочу, чтобы ему было больно, если я не вернусь? Или… когда я не вернусь?

Сайлас дотрагивается до дисплея на консоли. Динамики взрываются кристально чистым звуком. Акустика тут просто сумасшедшая — эффект присутствия. Я буквально слышу, как нажимаются клавиши на пианино. Это инструментальная версия моей любимой композиции.

— Торио тебе сказал?

— Угу, — ухмыляется Сайлас, немного приглушая звук. — Можешь подпевать!

Ну ладно, мистер «я-знаю-чего-ты-хочешь-детка», я и правда обожаю эту песню. Что ты делаешь? Подкармливаешь меня простыми удовольствиями, от которых я не откажусь? Выкладываешь дорожку из хлебных крошек? По которой я смогу добраться прямиком тебе в зубы? А ты уверен, что знаешь, у кого в этой сказке есть клыки?

Сайлас второй раз паркуется прямо напротив кофейни. Буквы CD на его номере дают ему право парковаться где угодно. Почему мне за пять лет ни разу не пришло в голову поставить на свой Порше дипломатические номера?

Петь в машине, пить кофе посреди зимы, приправленной тихими аккордами любимой музыки — это идеальная терапия. Я чувствую, как рождаюсь заново.

— Ну, так что не так со славой и властью? — спрашивает Сайлас, возвращаясь в машину и вручая мне стаканчик с кофе. Глаза его лукаво поблёскивают.

— О, я такого не говорила! — хмыкаю я, отпиваю глоток кофе, и его насыщенный вкус встряхивает меня. — Этот мир и дня не продержится без того или другого. Просто я их не люблю.

— А причина есть?

— Слава мне вообще не к чему, — пожимаю я плечами. — Я стараюсь всё делать незаметно и нигде не светиться.

— Любишь действовать в темноте, как ниндзя? — Сайлас насмешливо поднимает бровь. — Или как женщина-кошка?

— Ты что, читаешь комиксы? Или смотришь супергеройские фильмы?

— Шеран смотрит, — смеётся Сайлас, а потом добавляет уже серьёзнее: — Про женщину в облегающем чёрном костюме — независимую, опасно привлекательную, со сложными и противоречивыми моральными принципами.

— О-о-о, уверена, Шерану такие не нравятся! — улыбаюсь я.

Так вот какой он меня видит! Этот образ находится в опасной близости ко мне настоящей.

— Шерану — нет, — многозначительно посмеивается Сайлас, размешивая остаток кофе в стакане и проглатывая его одним глотком. — Ну а власть? Что не так с ней?

— Да всё! — возмущённо закатываю я глаза. — Проще сказать, что с ней так! Власть требует жертв: постоянно жрёт твоё время, занимает твои мысли. Имея власть, ты никогда не будешь свободен! Эта ответственность будет висеть на тебе, как гранитная плита, перемотанная огромной цепью и пристёгнутая к ошейнику на твоей шее!

— Я вижу, ты и вправду недолюбливаешь власть. Но без неё всё погружается в хаос. Власть — это фундамент порядка и процветания.

— Да, но ты постоянно должен думать, к каким последствиям приведут твои решения, пойдут ли они народам на пользу или навредят.

— Народам? — прищуривается Сайлас.

— А о какой власти мы говорим? О меньшей?

— Нет, мы говорим о власти над народом, — по его тону ясно, что именно это он видит в своих мечтах — власть над Тандуильским народом. — Власть — это способ защитить народ, преодолеть разобщённость, создавать и организовывать. Разве нет?

— Это сначала всё кажется простым, пока ты за это не взялся, — безнадёжно вздыхаю я. — Как ты узнаешь, куда вести свой народ?

— К процветанию, — отвечает Сайлас, не задумываясь.

— Замбейцы и Фейри поглощают ресурсы смертных и ничего не отдают взамен. Они процветают. Но какой ценой? — спрашиваю я, не скрывая раздражения. — Такую власть ты хочешь?

— Нет, не такую, — цедит Сайлас, откровенно недовольный тем, куда сворачивает наш разговор. — Разве нельзя добиться процветания другой ценой?

— Можно. Но откуда ты знаешь, что Создатели хотели для своего народа именно этого?

— Создатели?

— Я не имею в виду только Падших. Каждый народ кто-то создал. Многоликий — Тёмных Эльфов, Яспет — Светлых, Падшие — Фейри. Замбейцев и Тандуильцев тоже кто-то создал, я уверена. Откуда ты знаешь, чего они хотели для своих народов? Никогда не смотрел на власть под таким углом? Не пробовал разгадать замыслы тех, кого считают мифическими существами?

— У каждой Расы есть законы, традиции, легенды, по которым можно понять, чего хотели Создатели для своего народа, — хмурится Сайлас.

После слова «легенды» я закатываю глаза и перестаю слушать. Он не поймёт. Можно было этот разговор даже не начинать.

— Что? — его брови сходятся на переносице. — Я хочу услышать словами, от чего ты закатила глаза!

— Ты не поймёшь. Для тебя нормально — следовать.

Теперь Сайлас смотрит на меня прямо и зло. Раздражение, сгустившееся между нами, медленно оседает вокруг, как солоноватый туман, превращая то, что сложилось раньше, в марево.

— Я хочу, чтобы ты объяснила, что ты имеешь в виду под этим словом, — потребовал он холодно, продолжая хмуриться и явно делая над собой усилие, чтобы не взбеситься.

— Ты принадлежишь к Кругу Самхета. Следуешь его правилам, — отвечаю я устало. Мне этот разговор не интересен. Зря я в него ввязалась. — Значит, следовать для тебя — нормально.

— А ты не способна подчиняться! — цедит он, окидывая меня взглядом и, по-видимому, считая это моим основным недостатком. — Поэтому для тебя законы, даже мудрые, — зло. Или ты не считаешь Законы Великого Многоликого Бога мудрыми?

— Конечно, считаю! Иначе я бы Ему не служила! — фыркаю я презрительно. — Но эти Законы написаны для тех, кто не умеет думать сам! Они берегут Его последователей от самих себя. Они для тех, кто не способен выбрать между собственными желаниями и справедливостью. Или тех, кто боится отвечать за свои поступки. Они идеальный способ держать Бессмертных в узде. Ты заметил, как много стало тех, кто одержим идеей родиться в следующей жизни ещё сильнее? Закон Самхета им это гарантирует — они уверены, что родятся именно в своём Роду.

— И что в этом плохого?

— А что хорошего? Мудрости у них не прибавится! Мужества! Терпения! Прибавится только Сила. А чем она больше — тем сложнее её сдерживать. Но кто об этом думает?

— У тебя по любому поводу есть собственное мнение? — оглядывает меня Сайлас с саркастической ухмылкой, но тон его выравнивается. Кажется, насчёт Силы он со мной согласен. — Для меня следовать Законам Самхета, — добавляет он серьёзно, — это способ показать преданность Великому Многоликому Богу.

— А что, нет способа делать это, не подчиняясь? — От надменности в голосе избавиться не выходит, её отчётливо слышно. — Просто понять, что Ему нужно, и делать это?

— И что Ему нужно? — Сайлас спрашивает так осторожно, словно крадётся по минному полю.

— То же, что и всем Древним, — снисходительно пожимаю я плечами. — Сила. Власть. Новые миры. Новые последователи. Экспансия — распространение Его культа на другие территории. Уменьшение влияния других Древних и усиление — Его. Пока не останется только два Великих Бога — Он и Кетцалькоатль.

— Ты веришь в Кетцалькоатля?

— Смешно! Как можно его отрицать? Он был тут до Начала Времён, он даже древнее Торио! И хотя я Жрица Многоликого, я верю в Великого Кетцалькоатля и дорогу ему переходить не смею.

— Даже не верится, что ты чего-то «не смеешь»! — иронизирует Сайлас, но его лицо разглаживается. Когда он так расслаблен, а его поведение сдержанно, то рядом с ним таким я чувствую себя очень уютно. — Значит, ты так служишь Многоликому? Творишь Чудеса, как на Менгеше, чтобы усилить веру в Него? Поэтому ты воскресила ту девочку?

— Её воскресил Многоликий, — не соглашаюсь я. — Мне не под силу воскрешать. Это могут только Древние Боги. И Некроманты. Я таким не занимаюсь.

От упоминания о подручных Смерти лицо Сайласа исказила гримаса отвращения — Некромантов он явно ненавидел.

— Ты могла дать ей Древолист, он действует на смертных, — предложил он.

— Да, могла, — киваю я. — Но тогда благодарность пришлось бы получить мне, — поджимаю губы. — К тому же, я виновата перед этой деревней. Я напустила на них Проклятие. Зато теперь они заживут иначе — на Менгеше давно не было Чудес. Паломники повалят к ним толпами и не с пустыми руками.

— Если бы я не видел всё своими глазами, я бы не принял твои слова всерьёз. Но теперь я понимаю смысл твоих действий. И твоя точка зрения кажется мне разумной. Я подумаю об этом. Что? — спрашивает он, заметив мой насмешливый взгляд.

— Ты ещё Огненных Магов называешь надменными? Ты своё лицо видел?

— У тебя большую часть времени надменное лицо, — усмехнулся Сайлас. — Но тебя это не портит. Даже, скорее, идёт.

На комплимент я не обращаю внимания — некоторые мужчины делают их лишь для того, чтобы что-то получить взамен. Смотрю в окно. Вдоль улицы, возле кафе и ресторанов, горят неяркие фонари. Можно было бы прогуляться, наслаждаясь покоем, который предлагал ночной город. Но Сайлас принадлежит к Кругу Самхета, и ночь для него — время сна. Или удовольствия, как повезёт.

— Значит, ты хочешь власти? — спрашиваю я его, когда он паркуется в гараже.

— Я думаю над этим.

— Ты можешь думать или забыть об этом. Но я тебе скажу одну вещь, о которой ты, возможно, не догадываешься: власти не ищут. Власть призывает, а ты отвечаешь. Или не отвечаешь. Но может так случиться, что у тебя не будет выбора.

— Это правда, что ты видишь? — спрашивает он, разворачиваясь ко мне и устраиваясь поудобнее.

— Все, в ком есть Древняя Кровь, видят. Некоторые это развивают, а некоторые — надеются на Эгерий. Все, кто хорошо охотятся, используют чутьё. Я не вижу пути, как Эгерии, я их предчувствую. Или понимаю… не знаю, как правильно объяснить. Знаешь, вроде того, как в блэкджеке считают карты? Следишь, какие карты уже вышли из колоды, и можешь предсказать, какие появятся. Так и я знаю, что может произойти с той или иной вероятностью.

— Что ты на самом деле думаешь об Эгериях?

— На самом деле?

— Да.

— Ладно, — хмыкаю я. Он хочет правду? Ну что ж... — Ты считаешь, что можно получить мужество из бутылки? То есть, не нужно бороться со страхом, управлять эмоциями, практиковать спокойствие и стойкость — просто выпей его! Понравилось? Приходи ещё! Зелье Забвения, после которого тебя неожиданно накрывает сожаление, как тошнота с похмелья, чтобы больше не отпустить, пока не сделаешь новый глоток? Приворотные Зелья, которые не оставят объекту желания выбора?

Допиваю кофе и продолжаю:

— Я считаю, что магия Этр гораздо честнее: ты платишь страхом и кровью за знание. Они откроют тебе секрет, как получить то, что хочешь. А эти продадут тебе иллюзию того, что ты хочешь, и возьмут деньгами по прейскуранту. Только в нём не указано, что они выскребут из тебя веру в себя, украдут надежду на свободу и истину. Обычно те, кто начинает пить эти Зелья, никогда с них не слезают. Это то, за что я Эгерий презираю, — добавляю я с отвращением. — Но есть и другая сторона: многим они даруют исцеление, делают отвороты, обереги. Если бы не Эгерии, миры, граничащие с Благими Землями, давно превратились бы в пустоши, населённые безумцами. Фэйри выпили бы их досуха. Всё есть яд и всё есть лекарство — то и другое определяет только доза.

Сайлас внимательно слушает меня, а потом задумчиво произносит:

— Когда Торио мне сказал, что твоя мудрость превосходит красоту, я решил, что это просто ифритское красноречие. Но теперь я думаю, что он прав.

— Торио сказал «ум», а не мудрость, — зачем-то поправляю я его.

— Да, он сказал так, как ты говоришь, — соглашается Сайлас спокойно. — Но мудрость — это ум, который познал терпение, а терпения тебе не занимать. Ты играешь в долгую, и за каждым твоим действием что-то стоит, какой-то скрытый смысл.

— О, ну раз ты всё разгадал, то пойдём уже! — говорю я, не желая продолжать этот разговор. Он всерьёз решил разобраться во мне? Мне это ни к чему. — По Закону Самхета тебе уже пора в постельку!

Когда я заканчиваю фразу, моё сиденье откидывается назад, и его красивое, взбешённое лицо оказывается над моим. Прищуренные ледяные глаза и густые ресницы. Рот озаряет порочная улыбка, на краткую секунду обнажившая ровные зубы:

— Закон Самхета дозволяет ночью кроме сна ещё и плотские утехи. Для этого даже не нужна постелька. Ты в курсе? — шепчет он низким от злости голосом. От его глубокого тембра у меня мурашки бегут по коже — ледяные и одновременно обжигающе-горячие.

— Значит, собираешься взять меня силой? — интересуюсь я безучастно. — Это очень удобно, когда принципы из песка. Давай, попробуй! Я буду кричать. Может, тебя это даже заведёт.

Сайлас отшатывается от меня. Смотрит из-под лба, тяжело, напряжённо. Прямо сейчас его мысли продираются сквозь животное возбуждение, сковавшее его, и пытаются пробиться к мозгу. Вокруг машины такой плотный Щит, через который пройти практически нереально. Он может заставить моё тело подчиниться ему, снять напряжение, поглощающее его. Или он хочет большего? Того, что он не может взять или забрать силой?

Отвернись. Откажись. Забудь. У нас всё равно с тобой ничего не получится.

Я чувствую абсолютную правильность этой мысли, стучащую у меня в груди. Как заставить его это понять?

— Я думал, что тебя такое заведёт, — наконец произносит он с досадой. — Напор. Сила. Ты же адреналинщица. Страх иногда вызывает возбуждение.

— Что? — переспрашиваю я немного заторможенно. — Ты так себя ведёшь, потому что думаешь, что мне такое нравится?

— Я вижу, что ошибся, — отрезает Сайлас. — Пойдём домой.

На его лице — маска искупления. Ловкий фокус. Я на такое не ведусь.

А вот на следующий трюк покупаюсь, словно меня никогда в жизни не обманывали. Подаю ему руку, выходя из машины, и оказываюсь в кольце его объятий, инстинктивно упираясь ладонями в его тело, чтобы сохранить дистанцию. Он напрягает рельефный пресс под моими пальцами, я закусываю губу, потрясённая реакцией, которую его тело вызывает в моём собственном.

— Отдайся мне, — шепчет он, наклоняясь прямо к моему уху. Одна его рука зарывается в мои волосы — он, похоже, понял, что мне это нравится. Вторая медленно скользит по спине и спускается к бёдрам, оказывая твёрдое, но нежное давление. Достаточное, чтобы ожили все нервные окончания, пробуждая болезненный голод глубоко внутри.

Столько прикосновений… Меня захлёстывает волна образов: он склоняется ко мне и накрывает мои губы своими — властно, жадно. Его руки обнимают меня. Влажное прикосновение его языка…

Я втягиваю прохладный воздух, он успокаивает мои внутренности и позволяет мне сосредоточиться на всём остальном, кроме мужчины рядом со мной. И отворачиваюсь, чтобы скрыть румянец, который, чувствую, ползёт по моим щекам.

— Твои принципы, похоже, из стали! Ты не могла бы отказаться от них хотя бы на время? — дразнит он низким, хриплым шёпотом, прежде чем мягко поцеловать меня в висок и ослабить хватку.

Я впадаю в долгий ступор — его хватает и на поездку в лифте, и на возвращение в квартиру.

Он что, чмокнул меня в висок?

В комнате машинально стягиваю платье — оно ещё хранит следы его запаха. Вешаю на плечики. Душ — тёмное пятно, полное пара. Механическими движениями нахожу какую-то одежду, натягиваю и сажусь на подоконник. Для меня окна — это панацея от всего.

Каждый раз, получив оплеуху от реальности, я садилась на подоконник, думала и приходила в себя. Когда ушёл Учитель, за окном был дождь. Сегодня кружился снег, моя голова прояснилась, но моё тело отчаянно желало заняться страстным сексом с Сайласом Гейтом. Мы попробовали на вкус настоящую страсть и хотим получить остальное.

Усилием воли забираюсь в постель, зарываюсь в одеяло, закрываю глаза и сползаю в зыбкий, не сулящий отдыха сон.