Открываю глаза — последний луч света блекнет на западе, превращая серый вечер в чёрную ночь, а в соседней деревне звонит колокол.

Мириэль уже держит лошадь наготове, когда я сбегаю вниз. Сайлас стоит рядом. Над его левым плечом поднимается рукоять меча, закинутого за спину.

О его мече я знаю только то, что он слишком огромный, чтобы носить его сбоку. Размер не имеет значения — сегодня нужно оружие, каких в Мире очень мало. У меня нет времени выяснять, что у него за меч, поэтому задаю прямой вопрос:

— Твой меч может убивать бестелесных существ?

К моему удивлению, получаю утвердительный ответ. Сомневаться не приходится — об оружии не принято лгать, чтобы не спугнуть Удачу в бою.

— А твой лук?

Оказавшись на лошади, киваю. И едва не вскрикиваю от возмущения, когда Сайлас взлетает в седло вслед за мной. Его рука ложится мне на талию. Он прижимает меня к себе не слишком крепко, но этого достаточно, чтобы ожили все нервные окончания, пробуждая предательское тепло глубоко внутри.

Изо всех сил стараюсь отстраниться, вытянувшись в струну. Но всё равно ощущаю его тело всеми бесчисленными нервами. Его ноги, прижатые к моим, обжигающе горячие. От его груди, которую я чувствую лопатками, от каждого дюйма его тела веет Силой. И снова этот его запах. Кажется, он контролирует огненный поток, курсирующий под моей кожей и зажигающий меня изнутри.

Когда я стала такой? Где собранная, не реагирующая ни на кого Кайла? Как я утратила её? И как мне обрести её вновь?

Мы несёмся сквозь сумерки по каменистой равнине. От ветра и скачки мне становится лучше, я начинаю замечать дорогу. К западу от Последнего Приюта холоднее и суше. С одной стороны поднимаются холмы, с другой тянется лес.

Дорога сворачивала к опушке, проходя через заросли, и заканчивалась просторной поляной, со всех сторон поросшей старыми соснами. Деревенские дома тесными кольцами улиц окружали Храм.

Колокол на храмовой башне захлёбывался. Звонарь давно утратил ритм и просто бил в него, надеясь достучаться до своего Бога.

Я слетела с лошади и легко приземлилась, сжавшись в комок. Вскочила на ноги. Вокруг кричали люди. Запах свежей крови висел в воздухе, как тяжёлый, влажный металл.

Сейчас это не важно. Время притупит ужас. Память об этом дне растает в красном тумане. Важно просто сохранить им жизни.

Сложив ладони воронкой, я послала свой голос, многократно усиленный Магией, на помощь обезумевшим от страха селянам:

— Именем Великого Многоликого Бога — все на площадь, к Храму!

Вытянув руку, призвала Тенетайн. Сайлас медленно извлёк свой клинок, являя вечеру глубокую синеву стали.

— Я туда, ты — туда, — я мотнула головой в сторону грязной улицы, запруженной людьми. Сайлас даже не кивнул — просто развернулся и бросился навстречу толпе.

А я замерла, как перед захватывающим дух прыжком в небо, чувствуя приток чистого адреналина. И тоже побежала. Я отчаянно соскучилась по бою.

Стая, гнавшая людей мне навстречу, не была хорошо обученной армией. Может, даже не была стаей. Мох покрывал их плечи и полз по загрубелым щекам. Между рёбер свистел ветер. Они хватали людей своими узловатыми пальцами, разевая беззубые рты. Надеялись, наверное, выпить их жизни и снова стать единым целым.

Какое глупое решение.

Мои огненные стрелы находили их сердца — бьющиеся не Тьмой, а простой Силой — и превращали в труху.

Я больше не бежала. Просто ступала из одной тени в другую, пропуская людей. А люди бежали к Храму — старики, женщины, дети. Я не останавливалась на них взглядом. На них я посмотрю позже. Мне нужны были не они.

Мерцающий свет Проклятья стелился по камням. Из него вставали тени, обретая форму. А потом ловили стрелу меж рёбер.

Через час холодное ночное светило выползло из-за горизонта. Улицы опустели. Я смахнула волосы, снова упавшие на лицо, и повесила Тенетайн на плечо. Голодный зов Проклятья больше не дрожал в воздухе деревни, но я всё же сплела Поисковое Колесо и выпустила на охоту. Бой оказался скучным.

Заклятье летело впереди, вращаясь и разбрасывая по сторонам зелёные искры. Я шла следом, ища моего неожиданного напарника. Сайлас обнаружился через две улицы. Он двигался вдоль домов — тёмный, в чёрной одежде, обрисовывающей мускулы. На чёрных волосах плясали едва заметные лунные блики. Я наблюдала за ним, не выходя из тени. За плавностью походки, за чёткими линиями привычного для Бессмертных костюма скрывалось нечто опасное. Угроза. Она витала вокруг него. Лезвие меча, зажатого в ладонях, горело синим. И горе будет тому, кто вдохнёт эту смертельную синеву.

Я вышла ему навстречу. — Всё?

В ответ Сайлас кивнул.

На сегодня битва была закончена для него. Отделавшись вежливой благодарностью, я направилась к Храму. Сайлас двинулся следом, не выпуская меча из рук — только погасив Магию.

Колокол утих. На площади визжали дети и ругались люди, привычно проклиная Тьму, которая была ни при чём. Раненые собрались у ступеней, храмовые Служки перевязывали им руки, ноги и головы.

— Мёртвые где? — спросила я у Служителя в белой рясе. Голос мой был хриплым.

Храмовик отвесил мне поклон и показал в сторону, куда их положили.

Подстилок для них не нашлось. Они лежали на остывшей земле — спокойные и тихие, как и положено мёртвым, с вытянутыми вдоль тела руками: тощий угловатый старик и девочка лет двенадцати.

Спутанные волосы девочки были светлыми, лохмотья едва прикрывали похожее на скелет тело. Ещё немного голодных дней — и у неё бы тоже между рёбрами стал прогуливаться ветер, как у чудовищ, час назад топтавших улицы деревни. Рядом с ней плакала малышка лет пяти — такая же тощая и белокурая.

— Где их семья? — спросила я Служителя.

— Пред лицом Великого Многоликого Бога, Великая Твай Дэ, — поклонился Храмовик. — Они сироты.

Только теперь не они, а она. Маленькая сиротка со светлыми кудряшками лишилась сестры по моей вине. Она плакала из-за меня. Размазывая слёзы и срываясь на хриплый вой, который не собирался стихать. И до которого никому вокруг не было дела.

Хотела бы я так плакать в своём приюте, чтобы непролитые слёзы не выжигали мне лёгкие и душу. Только плакать я не могла. Ни тогда, ни сейчас.

— Значит, твари убили двоих? — уточнила я у Служителя. — Только Ию. Токвок умер сам намедни.

Ия. Сиротка с Менгеша. И её смерть теперь на мне. Смогу ли я с этим жить?

На поле битвы эмоции лишние. Только холодный разум — и больше ничего. Так меня учили — Учитель, Побратим.

Они не стали бы тратить Силу на смертную из грязной деревни. Но их тут не было.

— Сегодня никто не умрёт, — слова предназначались неизвестно кому. Наверное, мне самой, потому что больше их никто не слышал.

— Несите дрова и складывайте костёр перед Храмом, — приказала я громко.

— Все дрова, какие есть, — я повернулась к Служителю, стоявшему рядом. — Последний Приют заплатит за них. Его худое, большеглазое лицо выразило страх. Передо мной — или Сайласом, стоящим за моей спиной.

Не важно, кого ты боишься, старик. Просто сделай, что должно, — и будет тебе счастье.

Храмовик оказался на редкость смышлёным. Служки забегали вокруг, повинуясь его приказам. Площадь наполнилась короткими выкриками и торопливым топотом множества ног. Передо мной быстро вырастал курган из сухих поленьев и веток. На самом деле все дрова мне были не нужны, поэтому, когда собралась куча в полтора человеческих роста, я велела им прекратить.

Дома в деревне стали размытыми. Люди будто уменьшились в росте, крики, звуки шагов и хлопанье дверей — всё отдалилось. И всё утратило свою значимость: в мире остались только холодный воздух, тёмное небо, белая громада Храма Многоликого — и я, стоящая перед не разожжённым костром.

Люди слышат Высшие Силы только в гром и ураган. В остальное время — тишина. А мне сейчас предстояло обратиться к одной из них. Стать у рубежа — и на какое-то мгновение получить немыслимую власть, чтобы выдернуть душу этой девочки из Круга Самхета и вернуть обратно в тело. Менгеш был запечатан плёнкой Заклятья, и её душа ещё не успела вылететь за его пределы. Многоликому ничего не стоит вернуть её обратно. Но не каждый может Его об этом попросить так, чтобы Он услышал.

Как всегда, в такие моменты — когда решение уже принято, и наступает время Магии — моё тело стало послушнее мягкой глины: пальцы безошибочно творили знаки, на губах слова привычной молитвы и простых приказаний обретали Силу, которой не могли сопротивляться те, кто окружал меня. — Подойдите ближе и молитесь.

Люди нахлынули, повинуясь моему зову, и обступили костёр. Я замкнула на себе все взгляды, выбросив вперёд руки и отправляя поток пламени в наскоро собранную поленницу. Огонь за секунду пропитал дрова, вспыхнул ослепительным факелом из треска, искр и жара. Тень его взметнулась по стене Храма до самой колокольни.

Храмовик запел положенную по Канону молитву. Сложив руки на своей белоснежной одежде — из такой же ткани, как моё платье, только скроенной иначе — и не отводя взгляда от бушующего пламени, он уже не выглядел стариком. Он выглядел Служителем Великого Бога. А вокруг был Его народ.

Только мало кто из толпы верил искренне. Скорее, они жались к теплу и свету. Боги были слишком далеко, и память об их чудесах давно выветрилась из людских сердец.

Посмотрим, что они скажут через полчаса.

Жестом велев Служкам перенести тело девочки ближе к костру, я опустилась на колени. Сестрёнка сжалась комочком у моих ног.

Последнюю молитву я пела в полный голос. Никто из присутствующих никогда не забудет это ощущение — энергии, буквально пропитавшей воздух, звенящей, как накалённая струна. Силы, которая могла в любой миг оборвать жизнь. Или вернуть. Каждый на площади — нутром, костями — почувствовал эту Силу. И ужас перед ней — свой и тех, кто стоял рядом.

— О, Великий Многоликий Бог, молю Тебя вернуть этой девочке, Ие, жизнь! Свет от костра и свет в моей душе слились воедино. Ия, лежащая передо мной, поднялась — вытянув руки вперёд, как в дешёвом фильме ужасов — и закричала. В этом крике звенел страх.

Наверное, ей ещё мерещились чудовища.

Люди подхватили крик — как это часто происходит в толпе. А потом, громче людских криков, громче треска костра, засмеялась сиротка, ещё минуту назад дрожавшая рядом. Она кинулась к Ие, как юркий зверёныш, и принялась целовать её тощее, перепуганное личико, визжа от счастья.

Настроение толпы переменилось мгновенно. Слова «жива» и «Слава Многоликому Богу» облетели площадь. Люди обнимались, смеялись, падали на колени. Служки и Храмовик уткнули лбы в землю в направлении Храма.

Я отошла в сторону, чтобы дать толпе успокоится. Благодарить Многоликого не собиралась. Мне оставалось только надеяться, что мой долг за спасение Ии не будет слишком большим. Сделав ещё шаг назад, я наконец решилась повернуться к Сайласу. И посмотреть ему в глаза — сейчас светло-серые, отливающие сталью под темными бровями.

Конечно, он понял, что я снова не следовала Канону. Конечно, его руки были привычно скрещены на груди. Конечно, губы сжаты. Конечно, он был тёмным и суровым в своём чёрном костюме. И, конечно, излучал свою обычную, тревожную, энергию.

Кажется, я запомнила эту его позу, выражающую недоверие, так хорошо, что узнала бы потом по десятой части жеста. На небе, наверное, погаснет солнце и наступит вечная ночь, если он когда-нибудь решит мне доверять.

Как мы вообще можем стать Домантами?

— Это не Магия Твай-Дэ, — процедил он сквозь зубы, будто я лично оскорбила его своим отклонением от Канона. — Твай Дэ не могут воскрешать.

— Это Чудо Великого Многоликого Бога, а не Магия Твай Дэ, — отрезала я и отступила в тень деревьев.

Сегодня мне откровенно везло — меня облепили раскрасневшиеся от счастья служки во главе с Храмовиком, не давая Сайласу приблизиться ко мне. Веривший и раньше, сейчас Храмовик просто обезумел от случившегося на его глазах Чуда. Слов у него не осталось — он только хлопал глазами и молитвенно складывал руки на груди, не понимая, что ему теперь делать.

— Великий Многоликий Бог совершил у вас в поселении Чудо, — я протянула руки в сторону Храма, подчёркивая важность сказанного. — Сегодняшний день нужно объявить праздником и отмечать каждый год. Не забудьте рассказать об этом в других городах и сёлах.

Морщинистое лицо служителя расплылось в широкой улыбке. Счастливый билетик оказался в его руках — совсем скоро в Храм потянутся паломники со всего Менгеша. А с ними и деньги.

— У вас есть вино? Он кивнул. — Выдайте людям. Последний Приют заплатит. Позовите музыкантов. Да начнётся праздник! — закончила я торжественно.

Храмовик приоткрыл рот — наверное, хотел возразить, что платить не надо, — но тут же захлопнул его и бросился исполнять приказ. Служки заторопились следом. Похоже, Сайлас, стоящий рядом со мной, пугал их не меньше, чем чудовища, от которых они недавно бежали.

— Людям нужно забыть страх, который они только что пережили, — пояснила я. — Вино и музыка должны помочь.

Сайлас промолчал. И продолжал молчать, даже когда звуки незатейливой мелодии поплыли вверх — к синеватой луне над площадью, над нами и смеющимися людьми, отплясывающими фарандолу, над Храмом, над вершинами деревьев.

Бревно, на котором я нашла себе место, было таким толстым, что даже Сайлас, присевший рядом, не выглядел на нем гигантом. Его присутствие отпугнуло от меня большую часть людей, осмеливались подходить только дети. Сестрёнка Ии, имя которой я так и не узнала, примчалась, как вихрь, с несколькими подружками и принесла мне цветов.

— А как имя нашего защитника, Великая Твай Дэ? — пропищала она, осторожно косясь на сидящего рядом Бессмертного.

— Сайлас, — ответила я. — Его зовут Сайлас.

Когда дети умчались, Сайлас тихо, но отчётливо прорычал:

— Зачем ты сказала ей моё имя?

— Они будут молиться за тебя Многоликому. Или молиться тебе, — улыбнулась я. — Это же не твоё Истинное Имя?

— Это Истинное, — сказал он, не скрывая раздражения.

— Да? — я пожала плечами. — Странно. Обычно Бессмертные не называют Истинных Имён. Не волнуйся — эта Сила не считается Дармовой. Вреда тебе от неё не будет. Да и молиться долго они не станут — у смертных короткая память. Молодого Бога они из тебя не сделают, — пошутила я.

Сайлас шутку не принял.

Да, мы были похожи. Только вот некоторые наши принципы отличались, как тучи от деревьев: я считала, что всё что не запрещено — разрешено, он жил по Закону. И его принципиальностью можно было заколачивать гвозди.

— Пожертвуешь Силу в Храм, если они будут тебе молиться, — сказала я его спине. Уверена: так он и сделает.

Перед уходом я обошла раненых — серьёзно пострадавших не оказалось — и, благословив их, сообщила Храмовику:

— Последний Приют заберёт обеих сироток завтра. И заплатит за дрова и вино. Для этого ему или его поверенному нужно будет явиться к нам — ещё раз тащиться в эту деревню я не собиралась.

— Ты не любишь праздники? — спросил Сайлас, когда мы дошли до опушки, оставив радостный шум за спиной.

— Люблю. Но не сегодня, — ответила я и пошла к притихшему на ночь лесу. Какой может быть праздник, когда из-за моей жадности чуть не погибла девочка? А если быть честной — погибла. А я, скорее всего, влезла в долг перед Многоликим, воскрешая её.

Хотя… кто будет отдавать мой долг, если я не вернусь с Задания? Обычно долги отдаёт Побратим. Своего я не видела после того Задания. Он не пришёл. Я не справилась.

Кто мы теперь друг другу?

Ответа я не знала. Как и всегда, когда ответом была слишком простая правда, которую я не готова была принять.

Трусишки на том месте, где мы её оставили, не оказалось. Сайлас осмотрел траву и камешки у дороги, потом перевёл взгляд на меня.

— Я велел ей ждать здесь, — произнёс он, указывая на опустевшее место. Голос был такой, что Трусишке бы повезло, съешь её волки. Только волки эльфийских лошадей не ели.

— Она сбежала, как обычно, — пожала я плечами, как могла, спрятала улыбку и пошла вниз по дороге.

Я не стану ему говорить, что мир не вертится вокруг его желаний. Он всё равно не поверит.

Луна поднималась над дорогой — огромная и чужая. Совсем не такая, как на Земле. Сайлас догнал меня и пошёл рядом, подстраиваясь под мой шаг. Была пятница, и мы шли навстречу синей луне.

Примерно через милю Трусишка вышла из леса и понуро поплелась нам навстречу, предчувствуя недовольство Сайласа.

Мне не хотелось снова ехать с ним на одной лошади. Как объяснить ему, что это моя лошадь, и ехать на ней я хочу одна? И что мне нет никакого дела, как он доберётся до Последнего Приюта?

Пока я думала, Сайлас действовал — поймал Трусишку под уздцы, сел в седло и протянул мне руку. Луна обрисовала контуры его тела и придала глазам оттенок вечернего неба. Луна давала мне возможность как следует его рассмотреть.

Как будто я ещё не выучила его образ до мелочей: вызывающую линию подбородка, безупречные брови, угольно-чёрные волосы.

Силен. Опасен. Самоуверен до состояния абсолюта.

Приказать ему слезть с моей лошади? Таким не приказывают. А с просьбами у меня никогда не ладилось. Из вариантов — идти до Приюта пешком или ехать с ним.

Выбираю его крепкие пальцы на талии. Выбираю ехать тёмными, прохладными ложбинами, пустынной дорогой среди травы, ходящей волнами на ветру. Среди леса и тихих ручьёв. Среди целого мира, засыпающего в мягком сиянии восходящей луны. Выбираю прислониться к нему спиной и, откинув голову, мерно покачиваться в такт неторопливому шагу лошади. Выбираю его дыхание на своих волосах. Тёплое. Пахнущее сумерками и, совсем немного, грозой. Выбираю его тёплые руки, обнимающие меня.

Сегодня это моя колыбельная. Мы едем эон лет, и я уже не помню мира без этого тепла.