В воскресенье утром мы отправились на мессу в Старую Церковь Святого Патрика на Малберри-стрит. Я оделся в лучший костюм, Гэй же наоборот, настолько скромно, насколько это было возможно.

Народа собралось достаточно много, в том числе и «наших друзей» пришло немало. Костелло с женой, Бруни с женой, Анастазия, Винни с Роуз и еще десятка полтора из членов Семьи. Ну и не наших тоже хватало, все-таки это была одна из немногих больших католических церквей в Нью-Йорке, вот и собрались.

Когда мы прошли внутрь, я увидел, что зал буквально переполнен, и даже сесть не всем хватило места. Гэй я усадил, а сам остался стоять, уступив свое место какой-то женщине. Женщин тоже было очень много.

Я заметил, что чем сильнее начинались проблемы в обществе, с этим кризисом и всем остальными, тем больше народа ходило в церковь. Похоже, что люди пытались найти утешение, и с моей точки зрения это было абсолютно нормально. Церковь для того и нужна, чтобы дать людям утешение.

Отстоять мессу — все равно дело привычное. В православных-то храмах я, когда ходил, стоял. И ничего. А вот беременной жене стоять точно не стоило.

Служба началась как обычно, привычно на латинице, и я молился вместе с остальными, крестился, когда крестились все, и дело в целом и общем шло. В последнее время я ходил на мессу не только для того, чтобы поддержать свой образ набожного католика, но и потому что это была пара часов, во время которых можно было отвлечься от повседневных дел. И побыть не большим боссом, а просто человеком, который, как и все остальные, пришел в храм.

Дело шло, мы молились, хор пел. Но когда пришло время проповеди, падре Доменико вдруг заговорил совсем не о том, чего я ожидал.

— Братья и сестры, — начал он, обводя взглядом собравшихся прихожан. — Сегодня я хочу сказать несколько слов не только о вере, но и о нашей общей ответственности. Ответственности перед этим городом, перед этой страной, которая приняла многих из нас, бежавших от нищеты в старой родине.

По церкви пошел легкий шепот удивления, прихожане переглядывались, и никто, похоже, не понимал, к чему вообще клонит священник.

Я тоже удивился, чего уж тут сказать. Обычно падре Доменико ограничивался размышлениями о смирении, милосердии и добродетелях. Ответственность, конечно, в них тоже входила, но при чем тут город и страна? Которую большинство прихожан все равно не считали родной. Это их дети, может быть, внуки, уже забудут итальянский язык, и привыкнут говорить на английском, и будут звать себя уже не итальянцами, а американцами итальянского происхождения. И все, что у них останется — это любовь к пасте, ну и фамилии, которые заканчиваются на гласные буквы.

— Через несколько дней нам предстоит исполнить наш гражданский долг, — продолжил падре. — Тем из вас, кто уже получил гражданство этой великой страны. И я, как ваш духовный наставник, считаю своим долгом сказать вам, что в этот трудный час, когда столько семей страдает от голода и безработицы, нам нужен человек, который действительно заботится о простых людях.

— Вы говорите о доне Лучано? — спросил вдруг кто-то. Похоже, что просто не удержался — потому что прерывать падре во время проповеди считалось недопустимым. Наверное, слишком сильно удивились.

И взгляды почти всех в этом храме обернулись на меня. Сказать, что я смутился — это ничего не сказать, пусть я и постарался выдержать невозмутимое выражение лица. Потому что да — за пределами церкви они подходили ко мне и благодарили, обращали внимание. Смотрели по-разному — кто-то с уважением, кто-то с благодарностью, а некоторые и с плохо скрываемым страхом.

Но нет, говорил он не обо мне. И я понял, куда он клонит. Странно, я же не разговаривал с ним о том, чтобы он нам помог, решил не впутывать религию в такие дела. Меня в прошлом-то порядком бесило, что наша церковь лезет в политику, а если учесть, что для православных всякая власть от Бога, поддерживали они все решения, даже не самые лучшие. Хотя власть в любом случае надо критиковать, власть, которая вообразила себя безгрешной — это худшее, что может быть с гражданами страны.

— Губернатор Рузвельт, — произнес падре Доменико, и по церкви пронесся отчетливый гул. Никто не ожидал, что он станет агитировать за конкретного человека. — Губернатор показал себя человеком, который понимает нужды простых людей. Который защищает тех, кто помогает своим ближним, вместо того, чтобы позволить политикам, заигравшимся в свои игры, загубить репутацию достойных людей нашей общины.

Понятно. Все снова посмотрели на меня. Имени моего падре не назвал, но всем и без того было ясно, кого он имеет в виду. Я опять почувствовал на себе взгляды, и мне оставалось только держать невозмутимое выражение лица. Смущение прошло, и я почувствовал веселье.

Да, в этой борьбе на моей стороне оказался не только простой народ и демократическая партия, но и церковь, пусть и в лице единственного священника. Но только вот даже один священник на самом деле имеет большую власть. И еще один мой план сработал — я ходил почти на все мессы и щедро жертвовал. Вот отец Доменико за меня и впрягся.

Нет, все-таки, какая ответственность упала на мои плечи. За меня выступили очень значимые люди, и все они рисковали, потому что понимали, что если я оступлюсь, если вскроется мое участие в действительно грязных делах — неуплату налогов мы не считаем, потому что по ней меня присяжные не осудят никогда — то головы полетят. Они мгновенно лишатся своей репутации. Потому что концепции правдоподобного отрицания, мол — «я ничего не знал, в партию закрались враги» — сейчас нет.

— Голосуйте по совести, братья и сестры, — закончил падре Доменико свою неожиданную политическую вставку. — Голосуйте за того, кто действительно печется о благе народа, а не только о собственной власти.

Он быстро вернулся к обычной религиозной части проповеди, заговорил о смирении и терпении перед лицом трудности, об испытании, которому нас всех подвергает Бог. Но только вот зерно было уже посеяно, и я прекрасно видел, как прихожане продолжают перешептываться. Они, естественно, все поняли.

Я услышал позади шаги, повернул голову и увидел Костелло, который медленно продвигался в мою сторону. Он подошел сзади, наклонился и шепнул на ухо:

— Ты и к нему людей посылал, что ли?

— Нет, — я качнул головой и ответил так же шепотом. — Я подумал, что это сделал ты.

— Я не делал, — он тоже покачал головой. — Может быть, Бруни? Или Анастазия?

— Я им не приказывал.

— Ладно, — сказал он. — Встретимся после мессы и обсудим это все.

Служба пошла дальше. Причастие, которое из-за количества прихожан затянулось надолго, и которое я принял вместе с остальными, заключительные молитвы, и наконец падре Доменико благословил нас всех, отпуская с миром. Люди стали медленно расходиться.

— Мне надо поговорить со священником, — сказал я Гэй, которая стояла рядом со мной.

— Хорошо, — кивнула она. — Я все равно хотела перекинуться парой слов с Роуз.

Служки убирали атрибутику и прочее, а падре стоял около двери, ведущей в ризницу, и судя по тому, что он смотрел на меня, ждал. Я кивнул и отправился к нему. На его морщинистом лице читалось напряжение, будто он сомневался, правильно ли поступил, произнеся ту проповедь.

— Дон Лучано, — сказал он. Не «сын мой», он называл меня именно так. — Спасибо, что задержались. Я хотел с вами поговорить.

— Падре, — кивнул я ему, даже слегка голову склонил, выражая почтение. Этот человек в рамках итальянской общины обладал не меньшей властью, чем я сам, и это само по себе уже требовало уважения. — Интересная сегодня получилась проповедь.

— Не знаю, дон Лучано, — он слегка улыбнулся, но только вот улыбка получилась настороженной, даже немного заискивающей. Как будто он ждал моей реакции и очень надеялся, что она будет одобрительной. — У меня есть ощущение, что я переступил какую-то черту. Я не хотел показаться навязчивым, да и дела эти меня не касаются.

— Все в порядке, падре, — ответил я. Мне не хотелось, чтобы он волновался, тем более, что его проповедь играла мне только на руку. — Вы вправе говорить со своей паствой о том, что считаете нужным.

Он кивнул, но выражение беспокойства не покинуло его лица. Я решил спросить напрямую — уж очень мне были интересны причины, которые заставили его выступить вот так вот.

— Падре, — проговорил я. — Вы говорили о Рузвельте, и вы знаете, что его победа в моих интересах. Нас связывают кое-какие деловые отношения. Это кто-то из моих людей к вам пришел и намекнул, что именно вам нужно сказать?

— Нет, дон Лучано, — он покачал головой. — Я слежу за газетами, как и все в этом приходе. Я видел, что губернатор говорил о вас. И я должен признаться, эта история заставила меня задуматься о многом.

— О чем именно? — спросил я.

— О том, что вам это будет выгодно в первую очередь. И я очень хотел помочь. Ведь… Дон Лучано, я знаю о вашей репутации, и у меня всегда были сомнения насчет дел, которые вы совершаете. Но за последние полгода вы в действительности сделали очень много для моего прихода. Хотя бы то, что люди больше не голодают, у многих снова появилась работа, а на улицах не видно бродяг — это полностью ваша заслуга.

— Не только моя, — сказал я.

— Вас и ваших людей. И знаете… Вы ведь в курсе, что наш приход живет от пожертвований. В последнее время их становится все меньше и меньше, и я понимаю это — я не имею права требовать от людей отдавать последнее. Но вы и ваши друзья… На самом деле только вы поддерживаете наш храм на плаву. И с тех пор, как вы стали регулярно ходить сюда…

Ему сложно было об этом говорить, потому что по сути приходилось признаться в том, что приход в данный момент существует исключительно и полностью на деньги мафии. И без нас ему пришлось бы туго.

— У меня нет иллюзий по поводу того, что вы изменились, — сказал он. — Я понимаю, откуда берутся эти деньги. Но вы даете людям надежду на завтрашний день. И это однозначно богоугодное дело. Ведь…

— Это тяжелые времена, падре, — сказал я. — Кто-то должен помочь людям пережить их. И если другие не могут этого сделать, то пусть это сделаем мы. И пусть грязные деньги помогут людям.

— Именно так я и подумал, — кивнул он. — Давайте так, чтобы ваша левая рука не знала, сколько дает правая.

— И все-таки? — спросил я. — Кто-то к вам приходил?

— Нет, дон Лучано, — он снова покачал головой. — Я читаю газеты. И когда я услышал, как губернатор говорит о том, как несправедливо с вами обошлась прокуратура, я решил, что должен сказать нечто подобное и со своей кафедры. Хотя признаю, теперь меня немного мучают сомнения, правильно ли я поступил.

— И в чем именно вы сомневаетесь? — спросил я.

Падре Доменико на секунду замолчал, похоже, подбирая слова. А потом все-таки сказал:

— Я поставил свой авторитет… Более того, авторитет церкви. Поставил его на карту ради поддержки политика. А политики, дон Лучано, как известно, часто обманывают ожидания тех, кто в них верит. Я лишь надеюсь, что вы не ошибаетесь, когда поддерживаете его, и что мистер Рузвельт в действительности окажется человеком, который не обманет нашего доверия.

В общем-то было понятно, в чем дело. Он пошел против совести своей, когда полез в политику и стал рекомендовать людям, за кого именно им голосовать. И раз к нему в действительности никто не приходил, то пошел он против совести по своему решению, а не потому что его кто-то вынудил.

Мне стало приятно на душе. Не зря, все не зря. Не зря я так долго работал, выстраивал связи и свою репутацию.

— Падре, — проговорил я. — Вы не ошиблись. Рузвельт будет хорошим губернатором, он в действительности понимает нужды простых людей. И я говорю это не потому, что он поддержал меня в трудную минуту, а потому что я знаком с его планами. Он хочет помочь людям пережить этот кризис.

— Вы уверены? — спросил падре Доменико.

— Уверен, — кивнул я. — Ночлежки, которые мы открыли, мы смогли открыть так быстро благодаря нему. Они продали нам здания по очень низким ценам, потому что иначе у нас просто не хватило бы денег на то, чтобы оборудовать сразу столько. К тому же я говорил с ним. И я в нем уверен.

Я подумал немного, стоит ли говорить об этом, но в конечном итоге решил, что стоит. Падре решил помочь мне по своей воле и теперь сомневался.

— Более того, падре, я думаю, что уже через два года он станет не просто губернатором. Он станет президентом этой страны. И тогда вы сможете с гордостью вспоминать, что были одним из первых, кто разглядел в нем настоящего лидера. Человека, способного вывести страну из кризиса.

Этого в знакомой мне истории у него не получилось. Другое дело, что тогда у него не было советника, который знает будущее. Не знаю, правда, сколько бабочек я уже раздавил, и сколько всего перевернул на новые рельсы, но я ведь в действительности уже подсказал ему много чего. И смогу подсказать еще больше.

— Президентом, говорите, — задумчиво проговорил падре. — Что ж, дон Лучано, если вы правы, и он в действительности сможет вывести страну из кризиса, если ваши слова окажутся пророческими…. Я буду рад, что не ошибся в своем выборе сегодня утром.

— Не ошиблись падре, — твердо проговорил я. — Поверьте мне.

— Спасибо, дон Лучано, — кивнул он. — Ваши слова меня действительно успокоили. Знаете, сложно быть духовным наставником в такие непростые времена. Трудно понять, какое решение будет правильным для нашей общины. Для всего города. Да и, если уж вы так говорите, то для всей страны.

— Вы делаете все, что в ваших силах, падре, — сказал я, запустив руку в карман и доставая из него бумажник. — Этого достаточно.

Я вынул три сотенные купюры и протянул ему. Некоторое время он смотрел на эти деньги, а потом кивнул и взял.

— На нужды прихода, — сказал он. — Благодаря вам и вашим друзьям, мы смогли починить крышу. Не знаю, что было бы этой зимой, если бы вы не помогли.

— Всегда рад помочь, падре, — ответил я. — Церковь очень много значит для наших соотечественников. Людям нужно утешение в эти трудные дни. И церковь много значит и для меня самого, иначе я бы сюда не ходил.

— Благослови вас Господь, дон Лучано, — сказал падре Доменико, осеняя меня крестным знамением на прощание.

Я вышел из ризницы, огляделся и покачал головой. Вот ведь абсурдная ситуация. Священник по своей воле агитирует за кандидата, которого поддерживает бандит, зная о том, что это бандит. А сам мафиозо убеждает его в правильности его политических взглядов.

Дела, конечно. Дела…

Но то, что он сказал, что заметил, как изменились дела в квартале с тех пор, как мы начали благотворительность… Это приятно. Это значит, что в действительности дело идет, иначе ведь он определенно не стал бы вмешиваться. А тут решился и вмешался.

И это означает только то, что я на правильном пути. И это хорошо, пусть так и остается.

На улице меня ждала Гэй, которая оживленно беседовала о чем-то с Роуз. Я кивнул ей, мол, подожди пока, двинулся к Костелло, Бруни и Анастазии, которые стояли чуть в стороне и курили.

— И кто к нему приходил? — спросил у меня Фрэнк.

— Никто, — ответил я. — Он сам принял это решение.

— Сам? — удивился Анастазия. — Не верю. Падре Доменико — самый осторожный сукин сын из всех, кого я знаю. Если уж он начал агитировать за политиков, значит, кто-то на него точно надавил.

— Нет, — он покачал головой. — По делам их узнаете их. Он просто решил помочь мне, чем сможет. Вот и все.

— Дела… — покачал головой Анастазия.

Да. В этом я был с ним согласен — то, что произошло сегодня, было совсем уж неожиданным.