48 ЖНЕЦ

Казалось, за пределами дома ничего по-настоящему не существовало. Только я, хижина и маленькая фигурка, занимавшая соломенную постель в углу.

Каждый раз, когда я пытался выйти, единственная дверь хижины вместо улицы возвращала меня прямо обратно внутрь. И не имело значения, что на краю двора сквозь дверной проем угадывались темные очертания леса. Не имело значения и то, что свет сияющей полной луны пробивался сквозь открытые ставни единственного окна.

Я знал эту маленькую спящую фигурку, этого больного ребенка — этого мальчика. Но в то же время я не хотел его знать. Вернее, я не хотел его помнить…

Помнить его было слишком больно.

Поэтому я снова вышел за дверь, прямо в холодную звездную ночь.

Только эта ночь вновь обернулась интерьером моего скромного жилища с низкими балками потолка и земляным полом.

Мальчик спал под набитым шерстью одеялом, сшитым его матерью — моей сестрой.

Моей покойной сестрой…

Черт побери.

Ее я тоже не хотел вспоминать.

Я не хотел ничего чувствовать. Ничего из этого.

Резко развернувшись на каблуках, я снова бросился к выходу, словно скорость могла пробить скрытый барьер, ту невидимую завесу, которая снова и снова возвращала меня в этот дом, в эту комнату.

В ад…

Мой личный ад.

Мои попытки потерпели крах, как и прежде. Как, без сомнения, потерпят снова.

Но затем это уже знакомое чувство ужаса подкралось ко мне, впитываясь в кожу, а затем ввинчиваясь между ребрами.

Воспоминание. Точно. Я был внутри воспоминания. Застрял в воспоминании — и оно вот-вот должно было начаться. С самого начала.

Я покачал головой, слезы жгли глаза, пока я смотрел на эту кровать и на моего племянника, чье дыхание неожиданно стало совсем поверхностным.

В тот день мальчик, проживший уже шесть зим и едва ли хоть раз кашлянувший, чувствовал себя прекрасно. Он помогал мне в поле с урожаем, и впервые за последние недели не плакал по матери. Наконец-то он начал привыкать к тому, что они вдали от города. Что он со мной. Пусть неумелый и нескладный родитель, но единственный кусок семьи, который у него остался.

Так же, как и он для меня…

Горло сдавило, когда я боролся с притяжением памяти, и я с трудом сглотнул непрошеные слезы, пытаясь загнать их обратно.

Но затем, подобно наркотическому сну, воспоминание завладело мной, заглушая понимание того, что на самом деле меня здесь нет и что я еще не переживал этот момент тысячу раз, разрывающих душу на куски.